Осколки вечности

Глава девятнадцатая. «Когда снег запоёт»

Another Day — Michele Morrone

«Мир кончается не звуком. Мир кончается эхом мелодии, которую никто не запомнил.»

Я просыпаюсь от холода. Он не обычный, не тот, что приносит зима, а внутренний, тянущий изнутри, как будто ледяные нити переплелись в моих костях. Каждое движение отдаётся болью, каждая попытка вдохнуть, как порез.

Свет за окном бледный, зимний, предутренний. Я вижу, как снежинки танцуют за стеклом, и всё кажется таким… тихим, будто сам город ждёт.

Поворачиваюсь на бок, и первая мысль о нём.

— Лаэн… — шепчу я едва слышно, но воздух не дрогнул. Он, кажется, где-то рядом. Слушает. Чувствует.

Я дотрагиваюсь до зеркала на стене холодное, гладкое, без отражения.

— Не приходи, — прошу я, с трудом сдерживая слёзы. — Не сейчас.

Мои пальцы оставляют на поверхности тонкие белые следы инея, будто трещины.

— Приди вечером. Когда я буду танцевать. В зеркалах… пожалуйста.

Ответа нет, но в глубине отражения мелькнул лёгкий отблеск, как будто кто-то изнутри провёл рукой по стеклу.

Он понял.

Я с трудом заплетаю волосы, прижимаю к щекам немного румян, маска, чтобы скрыть мертвенную бледность.

Платье висит у изножья кровати лёгкое, как дым, белоснежное, украшенное серебром. Оно похоже на лёд, и когда я касаюсь ткани, пальцы звенят, как по фарфору.

— Ты всё ещё собираешься туда идти? — голос мачехи режет воздух, как нож.

Я не оборачиваюсь.

— Да.

— Ты не можешь. Посмотри на себя! Ты едва стоишь!

Я поворачиваюсь к ней, и в свете утра вижу, как кожа на моих руках действительно покрыта сетью тонких, почти прозрачных трещин. Они похожи на морозные узоры, но под ними боль.

— Это мой последний танец, — говорю тихо.

— Ты умрёшь, если выйдешь на сцену! — в голосе мачехи вдруг дрожь, гнев и страх перемешались. — Ты уже вся… — она осекается, глядя на мои руки, и шепчет: — Боги, Элианна…

— Пусть, — перебиваю я. — Пусть умру. Но не как кукла.

Она хватает меня за запястье, трещины на коже звенят, будто стекло вот-вот лопнет.

— Ты безумна! — кричит она. — Он проклят, он тянет тебя за собой!

— Нет, — шепчу я, — он просто любил.

Я вырываюсь, почти падаю, но удерживаюсь за стену. Зеркала вдоль коридора дрожат — будто отражения живые. В каждом на миг мелькает силуэт. Лаэн, его глаза цвета инея, его руки, его боль.

— Он ждёт, — произношу я, больше себе, чем мачехе. — А я должна закончить то, что начала.

Я спускаюсь по лестнице, мимо мраморных статуй, мимо холодных взглядов портретов на стенах. Дом кажется чужим, как будто уже не принадлежит живым.

За окном снег идёт плотной стеной. Раппенгард тонет в белизне, и весь город будто дышит в унисон со мной. Я ощущаю, как каждая трещина на коже ноет, как будто сама вечность врастает в меня.

Но внутри ощущаю странное спокойствие. Сегодня всё закончится. Сегодня я станцую не ради академии, не ради славы.

Ради него.

Ради памяти.

Ради любви, которая сильнее проклятий.

На улице я почти падаю от ветра. Кучер ахает, когда видит моё лицо.

— Леди Вирден, вам не стоит…

— В Академию, — коротко отвечаю.

Он не спорит.

Сани несутся по мостам и заснеженным улицам Раппенгарда. Лёд на реке переливается серебром, и на мгновение мне кажется, будто сама вода отражает мои шаги, зовёт как зеркало.

Я прижимаю ладонь к груди там, где сердце стучит с трудом, будто сквозь фарфор.

И шепчу, едва слышно, обращаясь к ветру, к нему:

— В зеркалах, Лаэн. Только в зеркалах.

Я стою перед зеркалом, и оно, как и всегда, дышит со мной. Каждый вдох лёгкий хруст, будто стекло внутри меня трескается. Каждый выдох пар, бледный, как привидение.

Сначала я просто смотрю. На себя. На ту, что осталась. На отражение, которое уже не совсем я.

Кожа бледная, почти прозрачная, тонкая, как фарфор. Под ней едва заметно мерцают голубоватые прожилки, а по шее, ключицам и рукам расходятся тонкие линии, трещины, словно кто-то неаккуратно собирал меня заново из осколков.

Я провожу пальцем по одной из них, от запястья к локтю. Она чуть светится под кожей, как морозный узор на стекле.

— Ну вот, — шепчу я себе, — теперь ты, правда, похожа на то, что всегда прятала.

Зеркало будто вздыхает в ответ, а в глубине его отражения на миг мелькает слабый отблеск — тень.

Лаэн.

Он всё равно рядом. Даже если не может выйти. Даже если я запретила.

Я отвожу взгляд. Нужно собираться.

На кресле у окна лежит платье. Я не помню, как выбрала именно его. Кажется, оно само ко мне потянулось, когда я открыла сундук. Белое, но не ослепляющее. Мягкое, как свежий снег. На свету оно чуть мерцает. Не ткань, а будто тысячи мелких кристаллов покрывают его, превращая в ледяное облако. Когда я провожу рукой, они переливаются серебром, как снежинки на рассвете.

Я осторожно поднимаю платье. Оно холодное, как дыхание зимы.

— Идеально, — говорю я шёпотом. — Для последнего бала.

Оно спадает по телу плавно, без единого усилия, будто ждало именно моего прикосновения. Корсет сжимает грудь, но не душит, юбка кружится волнами, лёгкая, будто соткана из инея. Я смотрю на себя и не вижу живого человека. Передо мной статуя. Женщина из льда, из стекла, из фарфора.

Я прикасаюсь к лицу, оно холодное, как маска. Румянить щеки нет смысла: кровь всё равно не слушается. Под глазами тонкий серебристый оттенок, не усталость, а что-то вроде свечения. Как будто ледяной свет живёт под кожей.

Мадам сказала бы, что я прекрасна.

А я — что я мертва.

Я подхожу к окну. Снаружи всё засыпано снегом, и город будто застыл.

На балу сегодня будут сотни людей, музыка, огни, танцы, смех. А я… Я выйду туда и сотру грань между миром живых и отражений.

Я беру в руки маленькое зеркальце, то самое, что когда-то дал мне Лаэн.

Смотрю в него. На мгновение мне кажется, что отражение улыбается чуть иначе, чем я.

— Ты ведь придёшь, — шепчу я. — Обещай.

Зеркало дрожит. Едва заметно, как дыхание.

Значит, да.

Я спускаюсь по лестнице, юбки тихо шуршат, оставляя за собой лёгкий след инея. Каждый шаг даётся тяжелее, будто я действительно становлюсь фарфоровой. Хрупкой, звонкой, готовой разбиться от любого прикосновения.

Но я не боюсь. Я привыкла к трещинам. Ведь в них моя правда. И если сегодня я разобьюсь, то только красиво. В танце.

Перед зеркалами.

Перед ним.

Занавес ещё не опущен, но сцена уже дышит светом, музыкой, чужими шагами, которые слышатся как предсмертный шёпот. Я стою в тёмном коридоре за кулисами, подёрнутом пылью декораций и тонким ароматом свечей, и пытаюсь не смотреть прямо на свет: он в этот вечер кажется слишком ярким, как будто хочет высветить всё до костей.

Передо мной ряд зеркал в декоративных рамах: маленькие, большие, овальные; их стекла собраны в единый лоскутный панно у стены сцены. Там, где обычно отражения играют чужие лица и свечи, сейчас только отблески. Но я знаю: как только начнётся мой номер, эти зеркала оживут. Я знаю, что за стеклом будет он.

Сначала на сцене выступают другие девушки. Их ноги точны, руки выверены до боли; они отдают классике весь блеск, всё мастерство, и зал отвечает им мягким, восхищённым шёпотом, аплодисментами, знакомыми лицами, которые воспринимают бал как обещанную безопасную сказку. Я смотрю, как одна за другой они выходят, и в каждом движении вижу отголосок своей мечты, как я училась, как я пыталась, как руки мадам Ланте исправляли меня, как я мечтала о дне, когда смогу рассказать свою правду в танце.

Они танцуют вальсы, па-де-де, чистые паузы, идеальные приземления. Я восхищаюсь: мельчайшая работа стоп, изгибы рук, улыбки, которые не должны трепетать. Я вижу, как свет ложится на лица, подчёркивает линии подбородка, делает глазницы глубокими. Восхищение колеблется в груди как маленький колокольчик, сладкое и болезненное одновременно. Я аплодирую мысленно каждому подъёму, каждому наклону, потому что это всё было и моё, и потому что я не позволяю себе гордиться: гордость будет позже, когда настанет мой выход, и мне нужно быть не гордой, а готовой.

Нервничаю. Это слово не передаёт ту плотную тяжесть в животе. Скорее это дрожь, как будто внутри меня стучит лёд. Я слышу собственное сердце за каждой партой: оно бьётся не ровно, а дробью, как барабан перед битвой. Я прикрываю ладонью грудь и провожу по запястью, там, где трещины выступают белыми линиями, и мне кажется, что пальцы ощущают чуть больше, чем они есть: мороз, стекло, обещание разрушения. Я знаю, что каждый шаг на сцене сегодня это шаг к последней цене.

Вот выходит Летиция. Её сольный вальс чист и холоден. Публика улыбается, одобряет. Я смотрю на её лицо и вижу, как публика принимает её благородство. Она танцует так, что мир будто не замечает моей битвы. Но я улыбаюсь сквозь боль и понимаю: и моя правда должна быть показана так же чисто, но с другой ценой.

За кулисами пахнет терпким лаком, шёлком, клеем для декораций и холодом старых зеркал. Девушки переодеваются, шёпоты сменяются тихим смехом, но я слышу эти голоса как издалека, будто через толщу воды. Моя юбка задевает за стол, и я чувствую дрожь в коленях: сегодня всё завершится.

Мысли скачут: если я выйду у обычной стены это будет красиво, возможно, запомнится, но не разрушит круг. Если я выйду у зеркал — каждое зеркало откроет ему путь, он будет там, полон жизни, живым как никогда прежде, и его глаза станут настоящими, а не стеклянными. Я повторяю это слово в уме: живой. Я вижу, как его губы слегка шевельнутся в отражениях, как будто он уже ждёт. Я представляю его шаги, уверенные, но уставшие, и понимаю, что для него это тоже жертва: он станет живым, но за мою цену.

Бояться смысла нет. Страх давно вошёл в меня и стал частью ритма. Но есть уважение к этой жертве, и есть правильность выбора: если он появится в зеркале — свет на его лице будет похож на рассвет, я смогу смотреть и заснуть в его взгляде. Но он не узнает, что я страдаю до последнего. Он будет думать, что всё кончится по-честному: он уйдёт. а я останусь. Он не должен знать, что в моём плане другое окончание.

В голове мелькают образы: наш вальс на площади, пряник, смех на ярмарке, наши снежные ангелы. Всё это как будто собрано в маленькие осколки, которые я ношу в себе и один за другим выкладываю на пол сцены в мысленной мозаике. Я думаю о мадам, о её слезе в первом ряду, о её старой, строгой руке, которая сейчас подписала моё решение. Думаю о мачехе, о её бешеной защите и мне хочется крикнуть, объяснить, что это нужно не ради шоу, а ради конца.

Сцена это алхимия: свет, звук, дыхание толпы. Я слышу шаги режиссёра, последний переклич — «пара три!», «время выходить!». Холод под ногами становится ощутимей: не просто температура, а пунктуальность судьбы. Я чувствую, как платье с серебристыми снежинками облегает тёплую дрожь, как кристаллы на ткани шепчут при каждом движении. Они отражают свет и, кажется, собрали в себе тысячи маленьких историй.

Моё отражение в одном из крошечных закулисных зеркал, фарфоровая невеста всей зимы: трещины вдоль шеи, серебристые прожилки, взгляд, в котором одновременно и безумие, и мир. Я полюбуюсь им как на чужое, чтобы не растерять последние силы. Я не могу плакать сейчас, слёзы не придали бы силы, они растеклись бы по фарфору. Но в груди тихая буря: благодарность за те мгновения счастья, которые я имела, и решимость, за которую готова платить.

Звуки сменяют друг друга: аплодисменты, укороченные шумы, шёпоты — и вот, наконец, твой шаг. Нет, не шаг — отблеск. В одном из зеркал на сцене, среди танцующих силуэтов, мелькнул он. Сердце неловко подскочило: отражение стало глубже, контуры чище. Я знаю, что когда я выйду к ним, его глаза станут реальнее, а голос, вероятно, слышимым. Мы увидимся лицом к лицу, но не так, как обычно: он станет не моим пленником, а человеком, у которого есть дыхание.

Я делаю вдох. Делаю шаг к кулисам. В этот момент вся подготовка, уроки, падения, ранние утренники, сцены, отзывается в ногах, в памяти мышц: танец помнит больше, чем разум. Я слышу шёпот мадам:

«Элианна, берегись»

Её голос трепещет, и в нём не просто забота, но и признание: она поняла, что я выбрала. Она даст мне сцену. Она дала согласие и это тоже цена.

Я подхожу к занавесу. Из-за него доносятся последние такты чужого номера: смычок затихает, и зал ожидает. Моё сердце громче звонка. Я чувствую, как трещины на коже начинают пульсировать, это не боль, а напоминание, что ткань моей души уже расходится. Я сглатываю и шепчу в пустоту:

«Приди в зеркалах»

И где-то далеко боль, ответ: отпечаток ладони в стекле, движение света. Я знаю: он будет.

Занавес поднимается. Я выхожу. Мир замирает на миллисекунду, а затем рвётся в поток света и взглядов. В зеркалах отражения, но среди них — он, живой в этом стекле, и его взгляд встречает мой. Мой танец начинается.

Музыка льётся, как вода сквозь ледяные столбы, тяжёлая, тёплая и страшно красивая. Она оборачивается в моих венах, в моих мышцах. Я будто не слышу оркестра. Будто я сама становлюсь инструментом. Снег падает из люстр и разводит вокруг света дымку, серебристые кристаллы на моём платье мерцают, отбрасывая сотни маленьких огней по паркету. Зал, как море лиц, но их очертания расплываются: сейчас важны только движения.

Первый шаг. Нога касается пола и холод пронзает от ступни до сердца. Я знаю цену каждого движения. Каждая па это не просто трюк, не просто позиция. С каждым поворотом кожа под пальцами рук уплотняется, голос в груди сжимается, и где-то глубоко внутри разлетаются крошечные линии, фарфор начинает расти во мне, не как одежда, а как новая оболочка. Я чувствую, как ладони становятся тоньше, как кости играют под тонким стеклом. Больно? Да, но боль эта знакомая, как старый друг, и она даёт мне власть.

Во время репетиции я знала: это будет так. Но стоя сейчас под светом, с миром, который смотрит и не понимает, я знаю ещё одно: я выбираю. Каждый шаг это посланное ему дыхание, каждая па это подарок, который он не осмелится взять иначе. Я иду дальше.

Затем — он. Появился в зеркале, не из воздуха, а как кто-то, кто выжидает входа. Сначала его тонкий силуэт, затем лицо, и я вижу каждую морщинку у виска, каждый рубец от трещины, что когда-то пробежала по щеке. Его ледяные глаза, и в них тоска, которую не прогнать словами. Он тянет руку к стеклу, пальцы прижимаются к холодной поверхности, и на мгновение мне кажется, что я слышу его голос сквозь толщу стекла:

«Элианна!»

Он бежит между зеркалами — бежит так, как может бежать только человек, который узнал вкус жизни и не по праву лишён его. Он кричит. Его голос рвётся, ломается, но в зале его не слышат: для зрителей это лишь отголосок музыки, для декора — игра света. Только я вижу, как губы его повторяют имя, только я замечаю, как глаза полны просьбы.

Я стою, кручусь, и знаю: если сейчас притяну его к себе, если отдам ему выход, он выйдет в мир живых — и мир вернётся к норме. Но «нормой» будет моя смерть. Он будет свободен, а я — разбита. Я помню его руки на ярмарке, неловко держащие чашу с горячим напитком, помню, как он смущённо улыбался, пытаясь говорить старыми словами в новом времени. Я помню, как он плакал, видя маму на полу. Я помню, и это знание не даёт мне права.

Музыка нарастает. Я делаю второй поворот и чувствую, как трещины на запястьях становятся глубже, как тонкая сеть белых линий расползается по плечу. Чувствую, как голос внутри замолкает и вместо него приходит ритм, который тянет из меня что-то невидимое и отдаёт туда, в стекло. Мое движение, как дыхание помехи: прямо через корпус сцены, прямо туда, где он стоит в отражении. Я направляю ему жизнь танцем: не выход, а подпитка. Не спасение его, а дарение силы, чтоб он мог держаться, чтоб он не исчез из отражений окончательно. Я отдаю ему воздух, силу шагов, тепло своих костей, и каждый раз, когда отдаю, я чувствую, как внутри меня исчезает кусочек себя.

Он возвращается к зеркалу, хватается за край, глаза — огромные. Он бежит по ряду зеркал, лицо исказилось отчаянием:

«Не делай этого! — кричит он беззвучно. — Не держи меня там!»

Но я слышу не «не держи», я слышу «живи»

Его голос противится, но я сильнее его слов. Сила этого зала в моей воле. Я в ту минуту и жрец, и жертва. Я питаю его, но не даю выйти.

Публика аплодирует не вовремя, кто-то шепчет «какая грация», «откуда у неё такая стойкость», и я улыбаюсь им лицом, а внутри думаю о том, как мои ноги уже гудят, как фарфор под кожей шуршит на каждом изгибе. Я не плачу: слёзы на фарфоре бесполезны. Но однажды, в паузе, взгляд его в зеркале столько боли, прошибает меня насквозь. Он прикладывает ладонь к стеклу, я прикладываю ладонь с другой стороны и наши пальцы почти совпадают. Он шепчет:

«Отпусти меня, Элианна», а я шепчу себе: «Живи».

Я делаю кульминационный подъём и весь зал смотрит на меня, но в моём мире только его глаза. Я даю ему мой последний аккорд силы: он наполняется, его лицо светлеет, кожа в отражении кажется плотнее, дыхание слышнее. Он дышит. И чем больше я отдаю, тем тоньше становлюсь я сама: трещины расходятся по груди, у виска, и мне кажется, что я вот-вот рассыплюсь. Но это не страх, это мирное принятие.

Он кричит ещё громче, бежит от зеркала к зеркалу, и я вижу, как, по мере того как он наполняется, в его взгляде появляется жизнь, но не та, что бы освободила его отсюда навсегда, а та, что позволяет ему быть целым там, среди стекол. Его рот шевелится:

«Прости», и слеза скатывается по его щеке в отражении. Я отвечаю:

«Живи», и строю финальный акцент. Музыка замирает. Я делаю последний поклон не публике — ему.

Зал взрывается аплодисментами. Для них это был шедевр. Для меня — обмен. Я слышу, как где-то в груди щёлкает что-то — не боль, а завершение. В зеркале Лаэн стоит ровно, он полон света, но всё ещё не выходит. Он смотрит на меня, и в его взгляде благодарность, недоумение, любовь и печаль. Мы больше не можем сказать друг другу слов, но губы его шепчут одно:

«Ты спасла меня».

Я знаю цену. И я принимаю её.

Музыка начинается мягко, словно дыхание зимы. Оркестр выдыхает холод в струны, и зал снова замирает. Это второй акт.

Последний.

Я стою в центре сцены, под сиянием тысяч огней, и чувствую — тело больше не моё. Оно будто соткано из стекла и инея. Вены звенят, суставы поют тихо, как тонкий фарфор, готовый треснуть от любого движения. Но я всё равно танцую.

Каждый шаг отдаётся звоном, будто я наступаю по тонкому льду, и подо мной вот-вот откроется бездна. Я слышу, как в глубине себя сдвигаются трещины. На запястьях тонкие линии, на шее паутина трещинок, в груди глухой хруст. Но я продолжаю.

Зал, как сон. Все лица смазаны, будто их отражает запотевшее стекло. Только зеркала на стенах живые: они дышат, переливаются, зовут.

В каждом — Лаэн.

В каждом — его глаза, наполненные ужасом.

Он кричит. Бегает между отражениями, как зверь в клетке. Но я не слышу, только вижу, как губы шепчут моё имя.

Элианна.

Я улыбаюсь. Тихо. Почти про себя. Потому что знаю: всё идёт так, как должно.

Моё серебряное платье, сотканное из инея и света. Когда я кружусь, снежинки рассыпаются вокруг, словно звёзды. И на мгновение мне кажется, что я и правда не человек.

Я — танец.

Я — дыхание снега.

Я — фарфоровая тень любви.

С каждым движением всё тяжелее. Колени подгибаются, пальцы не слушаются, дыхание хрипнет. Но стоит мне взглянуть в зеркало — там он. Стоит живой. И я поднимаюсь вновь.

Музыка усиливается, тянется к финалу. Я чувствую, как внутри гулко пульсирует сердце — не живое, а крохотное фарфоровое сердце, которое вот-вот треснет. Оно бьётся под рёбрами, звонко, будто бьёт молотком по тонкому стеклу.

тук… тук… тук…

Каждый удар отзывается эхом в зеркалах. В каждом отражении вспышки света. Вижу, как Лаэн тянет руки, будто хочет прорвать границу и схватить меня, удержать, но не может.

Между нами стекло.

Между нами вечность.

Я делаю последний поворот. Воздух режет горло. Тело не слушается. Я чувствую, как от ступней вверх по ногам поднимается холод. Сначала кожа, потом кости, всё превращается в фарфор. Тяжесть становится невыносимой.

Пальцы ломаются в позе. Запястье замирает в воздухе. Голова поворачивается медленно, будто чужая. А потом я понимаю — я больше не чувствую сердца.

Тишина. Музыка замерла.

Я стою в центре сцены, словно статуя.

Лёгкий ветер из-за кулис приносит снег. Снежинки падают на мои волосы, на плечи, тают и превращаются в капли, скользящие по фарфору. Зал затаил дыхание. Кто-то шепчет:

«Она прекрасна…»

А я думаю: я свободна.

В последний миг я смотрю в зеркало.

Он — там.

Лаэн.

Глаза полны слёз. Он кричит. Я улыбаюсь ему — чуть, едва заметно. Про себя шепчу:

— Живи.

И в ту же секунду — трещина. Сначала тихая, как шорох бумаги. Потом громче.

Тело ломается.

От плеча вниз — хруст, по руке — раскол. Мир рассыпается на свет и стекло.

Я падаю. Мир взрывается. Зеркала по стенам трескаются одновременно. Сотни отражений вспыхивают — белым, золотым, кровавым светом. Зал наполняется звоном, будто тысяча колокольчиков звенят в унисон. Свет режет глаза. Я медленно падаю, словно перо. И всё вокруг превращается в вихрь: свет, снег, осколки, и кровь, алые капли на белом фарфоре.

Последнее, что я вижу — его лицо в отражении, растворяющееся в ослепительном сиянии. И думаю:

если любовь вечна — пусть она живёт не в теле, а в свете.

Потом — только белый шум. И тишина.