Нигредо. Созданный из пепла

Глава 15. Ящик Пандоры

Стоял летний зной, солнце пекло не на шутку, но в тени деревьев всё ещё можно было ощутить приятную прохладу. Ветви колыхались с умиротворяющим шелестом, по ясному голубому небу изредка пролетали лёгкие белоснежные облачка. Время близилось к обеду.

Молодые сержанты в доспехах расходились после утренней тренировки, кто-то ещё отдыхал под густой дубовой листвой и уплетала яблоки, собранные в соломенную корзину ярко-красной горкой.

— Эй, новичок!

Крикнул кто-то с той стороны, и в тот же миг от затылка парня, ответственного за уборку на тренировочной площадке, со стуком отскочил наполовину съеденный плод. Голова его лишь слегка дёрнулась от удара, он продолжал вытаскивать стрелы из круглой мишени, раскладывая их по колчанам. Отсутствие реакции только сильнее раззадорило толпу, и парни принялись кидаться огрызками с новой силой. Хоть никто больше не попал точно в цель, смех не утихал.

Илларион уже давно привык к такому. Более того — ему было совершенно всё равно с самого первого дня в замке. Он не понимал, почему сержантам так нравится насмехаться над слабыми. Да и не хотел понимать. И без того очевидно, что люди просто любят делать глупые, бессмысленные вещи. Разве должна быть иная причина?

Замок короля построили на одном из трёх холмов. От двух других величественно возвышающихся над деревьями подобно скалам острых тёмных шпилей и неприступной огромной крепости отделял большой густой лес. На тех холмах доживали свои годы два разрушенных почти полностью во время бедствия замка прежних королей. Из трёх уцелел лишь этот, и именно в нём обустроился нынешний правитель. Вот уже несколько столетий кресты на пиках башен отражали солнечный свет и холодный блеск двух лун, а на неистовом ветру под самым небом развевались красные флаги с эмблемой королевской семьи. Все, кто жил в замке, по мере службы становились сыновьями его хозяина, короля Муспельхейма — Модеста Розенкрейца. А цель каждого обитателя — получить титул почётного рыцаря замка Розенкрейц. Все рыцари входили в элитный отряд Модеста. Они удостаивались великой чести: становились личными защитниками короля, а самое главное — получали частичку его собственной силы.

Чтобы попасть в замок, требовалось обладать недюжинным потенциалом и безмерным желанием любой ценой защищать короля. Простой народ называл обитателей замка одним словом — пепельные. Такое название им присвоили за особую силу: каждый сержант умел управлять огнём, способным пожирать всё живое, превращая в пепел. А если пепельному удавалось приложить невероятные усилия и стать приближенным к королю рыцарем, благодаря силам Модеста огонь его приобретал благородный чёрный цвет. Такого же цвета крест изображался на эмблеме, обвитый чёрной шипастой розой.

Только избранные способны стать рыцарями. Но Илларион не был особенным. Даже сейчас он был вынужден приводить в порядок пустеющую тренировочную площадку, чем традиционно занимались только те, кто показал себя на тренировках хуже всех. Вот уже пятнадцать лет подряд каждый день уборкой занимался один только Илларион. За пятнадцать лет он так и не получил статус выше новичка.

Но он привык, ведь уборкой должны заниматься худшие. Он был худшим. Значит, всё делал правильно.

Поначалу он словно не жил вовсе. У него не было прошлого, только настоящее и, возможно, будущее. Не было способности к управлению огнём, а значит, и потенциала. Он просто существовал. И всё ещё не понимал, за какие заслуги получил возможность стать сержантом пятнадцать лет назад.

Его первые воспоминания переполнены бескрайними бесцветными полями Иару — местом, куда попадают все грешные души.

Поля находились в мире живых и сплошь окружали весь материк Муспельхейм, где жили обелиски — наполовину люди, наполовину — звери. На протяжении многих тысячелетий Муспельхейм, зовущийся в те времена Ванахеймом, был отрезан от цивилизации полями Иару. Обитаемая часть материка пестрела густыми зелёными лесами, озёрами с чистейшей водой и самыми красивыми кувшинками, живописными холмами, усеянными благоухающими полевыми цветами и лечебными травами, широчайшими посевами, ежегодно приносящими огромные урожаи.

Поля Иару же, заключившие жителей материка в кольцо, были территорией мёртвых. Ещё с зарождения человечества они были пристанищем грешных душ, что не имели права рассеяться, отправившись в блаженное небытие. Однако четыреста лет назад, когда материк ещё носил название Ванахейм, к власти пришёл новый король, а материк почётно переименовали в Муспельхейм.

Многие и многие годы душа каждого обелиска по прошествии жизни становилась обитателем полей Иару. За все грехи, что народ совершал на протяжении тысяч лет, души их не могли покидать мир живых даже после смерти. И четыреста лет назад настал момент, когда поля Иару, заполнившиеся душами полностью, грозились покрыть собою весь материк, не оставив ни кусочка жителям Ванахейма.

Но снизошёл спаситель, принёсший в жертву небесам потомков лжебогов. Тиранов, что правили этой землёй много тысяч лет. Грехи народа обелисков были прощены, а поля Иару стали отступать. Отныне вечным скитанием обременялись лишь те души, что спаситель лично определял как грешные, и сжигал чёрным огнём, обращая тело в пепел. Не смели жители совершать более дурных поступков и благоговели перед новым правителем.

Им был Модест Розенкрейц. Великий пепельный обелиск, что в одиночку отмолил все грехи смертного народа. В тот же год через поля Иару к океану был проложен мост, позволивший вести торговлю с другими цивилизациями. Муспельхейм стал раем в Первом Измерении.

Но не все жители были благодарны за спасение. За последние годы недовольных властью становилось всё больше. Всё дальше распространялся культ прежних божеств, презирающий пепельных. Илларион не понимал, почему народ негодовал. Ведь их спасли от поглощения полями Иару и дали возможность торговать с другими странами. Чего ещё им не хватало? Он лично провёл среди бесцветных цветов Иару несчётное количество времени и прекрасно знал, как несладка жизнь на землях грешников. Какой прок становиться ими?

Илларион не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он появился на свет. Может, год, может, сотня, а может, несколько тысяч лет. Он помнил лишь, что бесцельно скитался бесконечно долгое время. Вокруг одинаковые серые цветы высотой с половину человеческого роста, неизменно ровная на протяжении тысяч километров линия горизонта. Только небо иногда меняло цвет: днём бледно-розовое, прячущее где-то солнце, а ночью тёмно-серое, освещённое двумя белыми лунами — поменьше и побольше, ни одной звезды, ни одного облака.

Илларион не знал, кто он. Не знал, где находится. Не знал, есть ли ещё живые в этом мире, и жив ли он сам. Не знал, сколько времени пройдёт ещё, прежде чем он исчезнет, окончив наконец своё бесцельное скитание.

И вот, когда наступало очередное после тысячи таких же утро, путь Иллариону преградила незнакомая фигура. Девушка, чьё лицо скрывалось в тени капюшона чёрного плаща, остановилась напротив него. Её длинные чёрные волосы блестели в тусклом свете бледно-розового неба, а равнодушные оранжевые глаза пристально вглядывались в лицо Иллариона из-под полупрозрачной вуали.

«Твои скитания окончены, — сказала та. — Пора возвращаться в мир живых, Илларион».

Тогда он и узнал, что его зовут Илларион. И что в этом мире есть другие живые. А девушка была принцессой Марианной — единственной дочерью Модеста среди тысяч сыновей.

У Иллариона не было ни прошлого, ни сил, ни даже имени когда-то. А король отдал приказ о том, чтобы привести его в свой замок и сделать одним из сержантов королевской армии. Вот уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как великий спаситель наградил его правом зваться стражем даже при том, что у того нет никаких способностей. Модест Розенкрейц был поистине добросердечен.

Все сержанты и рыцари были семьёй короля. А значит, с приходом в замок Илларион обрёл и семью. Он не знал, что такое «семья», но искренне верил, что это нечто прекрасное. Ведь всё, что даровал народу великий спаситель, должно зваться прекрасным.

За пятнадцать лет Илларион не успел ни с кем сблизиться. Его либо сторонились, либо открыто насмехались. В узких коридорах казарм его то и дело задевали плечом, сбивали с ног на тренировках, заставляли делать грязную работу вместо них. Каждого удивляло, как новичок без способностей вообще оказался в замке. Но Иллариона не волновало подобное. Он просто был благодарен Отцу за то, что тот прервал его бесконечные скитания и принял в свою семью. Эти глупые сержанты понятия не имели, как на самом деле должны быть благодарны Модесту Розенкрейцу.

Ещё больше, чем Иллариона, любой пепельный презирает оборотней. Ведь те, несмотря на защиту короля, всё равно противятся его власти и мечтают свергнуть, вернув из небытия своих прежних богов. Обелиски были поистине глупыми и бесполезными существами, Илларион понял это в первые дни пребывания здесь. Ни один оборотень не умел управлять огнём и никогда не станет достойным даже ступить за порог замка. Те, кого король считает никчёмными — настоящие грешники, которых после смерти ждут скитания в полях Иару. Модест Розенкрейц был настолько благородным, что защищал даже грешников, пока те ещё были живы. А после смерти собственными руками дарил им возможность искупить все свои злодеяния. Высшее благо для грешника.

Чтобы поддерживать свою силу, Модест забирает силы оборотней, делая их обычными людьми. Каждые пятьдесят лет заключённые главной и единственной тюрьмы Муспельхейма — Тартара, выпускаются в лес, окружающий замок. Сержанты ждут, когда пробьёт колокол, и отправляются на охоту. Те, кто поймают живьём больше всего добычи, повышаются до эсквайров, а спустя несколько лет становятся полноценными рыцарями. Тех, кого успели поймать за одну ночь, преподносят королю, а Модест, в свою очередь, впитывает силы пойманных, после чего отпускает на волю. Обелиски, ставшие таким образом обычными людьми, не проживают дольше года и умирают в мучениях, оказываясь мертвецами полей Иару, но прежде обретают возможность вернуться к близким и извиниться перед ними за совершённые злодеяния. Остальных же непойманных возвращают в Тартар доживать свои бессмысленные жизни.

Ночь эта зовётся Дикой Охотой. В эту ночь две луны окрашиваются в кроваво-красный цвет, знаменуя новое великое искупление.

Как раз этой ночью будет проведена ещё одна Дикая Охота. Илларион надеется получить сегодня шанс на благословение Отца. Вот только будет ли для победы достаточно обычного оружия? Ведь он всё ещё не мог управлять огнём.

Большинство сержантов и вправду используют лишь луки, копья и мечи, поскольку атаковать обелисков огнём и при этом не сжечь их крайне трудно. Но способные пепельные могут придавать огню форму и использовать оружие, сотканное из огненных вихрей. Такие техники — высшее мастерство. Только овладев им, сержант уже способен стать эсквайром.

А может, удастся выйти победителем, используя лишь обычное оружие? У Иллариона было очень и очень мало шансов, но он обязан постараться, чтобы когда-нибудь, хоть через тысячу лет, стать рыцарем и, наконец, отплатить отцу за спасение от нескончаемых скитаний в одиночестве.

Как только солнце полностью скрылось за горизонтом, а из-за облаков выглянули две багровые луны, словно залившие округу кровавым туманом, всех сержантов собрали перед огромными чугунными воротами, открывающими дорогу через лес в город. Решётки до самого верха опутывали стебли роз, острые шипы не позволят проникнуть в замок даже маленькому зайцу. Именно отсюда начиналась охота на обелисков-преступников, а стражам следовало вернуть добычу на один из опорных пунктов, коими были четыре высокие башни крепости, чтобы ответственные за проведение торжества рыцари подсчитали количество заработанных баллов.

Чем сильнее обелиск, тем выше балл. Медные слабы, с ними не составит труда справиться сержанту, вооружённому луком, следовало лишь знать, куда бить. За них дают два балла. Серебряные куда сильнее, здесь потребуется минимальный навык использования огненного оружия. Такая добыча принесёт пять очков. Самые сильные — золотые: один такой обелиск может сравниться с десятью медными и вряд ли даст себя одолеть даже эсквайру, потому таких преступников, не пойманных по завершении охоты, отлавливает сам Модест. Но если сумеешь поймать золотого, моментально станешь рыцарем элитного отряда короля. Побеждают пять лучших сержантов, без учета поймавших золотых.

За одну охоту в лес выпускалось ровно тридцать медных, десять серебряных и пять золотых оборотней, попавших в Тартар за самые тяжкие из самых тяжких преступления. Иллариону вряд ли удастся поймать хотя бы одного серебряного — он не мог управлять огнём вообще, что уж говорить об огненном оружии. А вот простым пользовался в совершенстве. Учитывая, как плохо он показывал себя на тренировках, нетрудно представить, насколько огромна разница между теми, кто владеет огненным оружием, и теми, кто на это не способен. Сейчас потенциально все сержанты, кроме Иллариона, могли обрести звание эсквайра сразу по завершении охоты.

Но с медными можно легко справиться одним только мечом или луком. Если он поймает хотя бы пять таких обелисков, сможет сравнять счет с теми, кто поймает двух серебряных. Он обязан выложиться на полную этой ночью!

Илларион был поистине серьёзно настроен. Когда над двором у открытых ворот прогрохотал вой труб, оглашающих начало священного празднества, толпа из сотен сержантов с боевым кличем сорвалась с места, рассыпаясь по разным направлениям и стремительно углубляясь в густой тёмный лес.

Илларион не отставал. Его длинные серые волосы развевались на ветру, бьющем в лицо от скорости его бега, а челка вмиг растрепалась. Частые шаги шуршали травой и ветками, кусты с шумом смыкались за летящей на всех порах фигурой в железных доспехах. Латы Розенкрейц совершенствовались вот уже четыре века. Великие мастера вкладывали душу, выколачивая и шлифуя до блеска стальные пластины так, что звон металла не был слышен даже при таком беге. А небольшой вес, достигаемый секретными техниками кузнецов, позволял без труда сохранять ловкость. Всеми этими свойствами наделялись и доспехи обычных сержантов. Илларион и представить не мог, как удобны латы рыцарей, почти никогда не снимающих величественные шлемы.

Шанс на шаг приблизиться к становлению рыцарем даётся таким, неодарённым талантом к созданию огненного оружия, как Илларион, только раз в полвека. Если он не постарается сегодня, придётся ждать ещё столько же.

Когда позади за тёмными силуэтами деревьев стало трудно различить тусклые огни факелов у высоких стен каменной крепости, Илларион замедлился, стараясь издавать как можно меньше шума, свернул с протоптанной дорожки и двинулся к зарослям кустарников. На ремне у него крепились ножны длинного меча, но парень не спешил его оголять: бежать с мечом в руках неудобно, да и не размахнешься в такой тесноте. Сержантов учили выжидать удобный момент для начала боя и для любой атаки, а если такого не выдавалось — теснить добычу к открытому месту. Илларион с первого раза запоминал каждое слово, произнесённое наставниками во время тренировок. Пока другие сержанты плевали на теорию и предпочитали лишь размахивать огненными мечами направо и налево, Илларион впитывал все знания, которые любезно давали более опытные стражи. Именно опыт чаще всего оказывает большее влияние на исход боя. У него пока не было своего, но чужой опыт — тоже опыт.

Спустя пятнадцать минут блужданий по лесу издалека послышался чей-то голос. Илларион не смог понять, чей он, но на всякий случай осторожно двинулся на звук. Лавируя между стволами и ловко перепрыгивая каждый встречный куст и коряги, он быстро оказался на месте, но не покинул засаду. Пригнулся, бесшумно отодвигая ветки орешника, чтобы оценить происходящее. И с широко распахнутыми глазами смотрел на странную, развернувшуюся на поляне картину.

На подкашивающихся ногах стоял наполовину превращённый обелиск-кот. Мальчику на вид было не больше десяти лет, его плечо пронзил копьём пепельный, стоящий напротив. Чёрные кошачьи уши подрагивали, а хвост распушился и встал торчком. Мальчик стиснул зубы от боли, но двумя руками упрямо обхватывал копьё, не давая сержанту достать наконечник из кровоточащей плоти, а изо рта его текла тонкая алая струйка. Сержант был куда сильнее ребёнка: он тут же резко дёрнул копьё на себя, а из глубокой раны брызнула кровь. Мальчик, зажав плечо дрожащей рукой, закашлялся и без сил рухнул на землю.

Пепельный не дрогнул, холодно усмехнулся, глядя на это, и перевёл взгляд на девочку, тоже наполовину превращённую кошку. Она была на несколько лет младше мальчика и от испуга не могла сделать и шага на негнущихся дрожащих ногах. Послышались медленные шаги и шелест травы под стальными сабатонами. Страж с запачканным кровью копьём медленно приблизился к замершей от шока девочке и так же вонзил в её плечо железный, блеснувший в лунном свете наконечник. Послышался тихий хруст и сдавленный крик, а затем глухой стук падающего на землю тела. Это её тоненький писк привёл Иллариона к поляне.

Оба маленьких обелиска теперь лежали без сознания. Оборотни куда крепче людей, и после таких ранений даже дети быстро приходят в сознание с уже затянутыми ранами. Пепельный легко подхватил обоих, словно мешки с сеном, и поспешил на опорный пункт, чтобы организаторы засчитали его баллы, прежде чем оборотни сбегут. За них он получит уже четыре очка.

Всё это время Илларион, не двигаясь и почти не дыша, сидел в кустах и пытался понять причину, по которой его вдруг нахлынули странные чувства, никогда прежде не охватывавшие его. По всему телу прошёл неприятный холодок, но Илларион никогда не мёрз и не потел от жары. Когда Марианна привела его в замок, рассказала абсолютно всё, что парень знал сейчас об этом мире. На Дикой Охоте пепельные ловят заключенных в Тартаре обелисков, совершивших какое-либо из самых страшных преступлений. Но два этих оборотня были совсем маленькими, неужели уже успели стать преступниками?

Марианна рассказала также, что не все обитатели Муспельхейма такие же долгожители, как Илларион и король. Все обелиски сначала рождаются маленькими. Их называют детьми. А спустя несколько лет становятся взрослыми и в пятнадцать выглядят примерно так же, как Илларион сейчас. Дети оборотней ещё более глупые, чем их родители, поэтому ещё не знают, что хорошо, а что плохо. Может, поэтому эти двое оказались в лесу в качестве добычи?

Но даже рациональные размышления не дали Иллариону избавиться от вязкого ощущения в груди. Оно неприятно жгло, будто он проглотил за раз килограмм крапивы, не давало нормально вдохнуть и заставляло больно сжать челюсти. Может, эти дети обладали особенной способностью и отравили его сознание? Остаётся надеяться, что симптомы не усилятся, и он сможет продолжать охотиться.

Спустя час в лесу стало совсем темно. Тусклый свет двух алых лун почти не освещал, лишь придавал едва различимым поверхностям красноватый оттенок. Но обелиски могли хорошо видеть даже в таком окружении. Всё это время в части леса, в которой охотился Илларион, стояла такая тишина, что иногда подрагивал от редких мурашек даже он. Ни шороха, только хруст веток и желудей под ногами и шелест листвы на верхушках дубов. Он уже хотел сменить направление и попробовать охотиться в другом месте, но вдруг заметил, как вдалеке едва различимо, на совсем короткий миг блеснул выбивающийся из темноты белый силуэт. Без раздумий он тут же сорвался с места. Ветки кустов рядом затрепыхались на поднятых от его рывка вихрях.

Добежав до места, где заметил неизвестного, он краем глаза уловил движение справа и, не колеблясь, тут же резко сменил направление. Наконец-то — первая добыча! Надежда уже почти угасла в его сердце после часа безделья, но теперь ярким пламенем загорелась с новой силой. Его бесстрастное лицо осветил тусклый алый свет выглянувших из-за облаков лун. Словно те заинтересовались и решили понаблюдать за его первым успехом лично.

Десять минут Илларион и неразличимый от скорости, казавшийся размытым белым пятном силуэт играли в догонялки. Парень, хоть и продолжал уверенно бежать, нисколько не уставая, нахмурился. Этот силуэт был шустрым. Слишком, до странности шустрым. Не за серебряным ли обелиском он устроил погоню? Как только поймает, первым делом узнает его ранг. Сражаться с серебряным, вооружившись одним только мечом, слишком опасно. Однако этот всё убегает, не выказывая никакого желания вступать в бой. Загоняет в ловушку?

Пока Илларион, не сокращая дистанции, на ходу размышлял о своём следующем шаге, белый силуэт вдруг споткнулся о большую корягу и плашмя упал прямо на траву. В тот же миг Илларион нагнал добычу и, навалившись, вонзил меч в землю в сантиметре от её лица. Все пути к отступлению были отрезаны. Когда учащённый от дикого бега стук сердца стих, и он смог нормально рассмотреть силуэт вместе с биополем, Илларион распахнул глаза ещё шире, чем на прошлой остановке.

Быстроногий обелиск, которого ему с таким трудом удалось, наконец, поймать, оказался девушкой не старше лет пятнадцати. Она дрожала как осиновый лист, не смея даже вдохнуть под весом стража из королевского замка. Ночью было довольно холодно, а девушка была одета только в лёгкое белое платье. Она тоже превратилась наполовину: на голове виднелись розовые козьи рожки и уши, а вместо стоп — розовые копыта. Белые волосы заплетены в две короткие косички и растрепаны от долгого безостановочного бега. Маленький козий хвостик испуганно дёргался при каждом резком звуке, будь то шелест листьев или падающая шишка. Девушка прикрыла голову руками в ожидании смерти.

Медная коза.

Илларион всё не мог взять в толк, откуда среди заключённых столько детей. Могут ли на самом деле быть неокрепшие души грешными? Разве не искупляют они грехи своих предков в течение жизни, лишь во взрослом возрасте по-настоящему оступаясь, совершив непростительное злодеяние? Эта девочка дрожала от страха, даже не пыталась сопротивляться. Она не была похожа на жестокого убийцу или вора.

Пепельный вдруг поднялся обратно и, вынув из земли меч и со свистом им взмахнув, направил остриё на оборотня. Чтобы успеть заработать хотя бы десять очков, ему бы стоило поторопиться, но минутное желание выяснить правду почему-то пересилило желание победить. На этой Охоте творилось нечто странное. Он нахмурился, пристально прожигая серыми глазами дрожащую спину девушки. Та снова вздрогнула, когда он заговорил:

— Поднимись на ноги и встань лицом ко мне.

Девушка замерла. Разве её уже не должны были пронзить клинком и отправить за съедение королю? Почему этот пепельный говорит с ней, со своей добычей?

Она судорожно поднялась и едва не упала обратно: бледные колени не переставали трястись. Десять минут она убегала на грани своих возможностей, едва не упав в обморок от усталости, но тщетно: всё равно не смогла оторваться, глупо запнувшись о корягу. Этот страж был очень силён и ловок, но почему-то всё ещё ничего не сделал с ней. Или только собирается?.. Она испуганно уставилась на парня, широко распахнув ярко-розовые глаза с горизонтальными зрачками, и едва держалась, чтобы вот-вот не заплакать, глаза уже начинали блестеть от проступившей влаги.

Илларион вскинул бровь: что за странная эмоция на её лице? У тех котят было такое же, но в их глазах не было никакой влаги. Он знал только чужой страх, равнодушие, презрение и веселье. Что за жидкость образовалась в уголках её глаз?

— Как тебя зовут?

— Пандора! — вырвалось криком из девичьих уст. В тюрьме за любое неповиновение полагалось наказание: не ответишь на вопрос — отправят на пытки.

— За что тебя заключили в Тартар?

— Я… Меня… За покушение на короля!

— …

Илларион смолк в раздумьях. Девушка быстро бегала, но её биополе определённо точно было медным, причём довольно тусклым. Сил слабого медного обелиска ни за что не хватит, чтобы нанести хоть какой-то урон пепельному, не говоря уже о короле. Пандора точно что-то скрывает.

Понимая, что теряет время, Илларион всё равно не желал вот так просто отпускать девушку.

— Расскажи, что с тобой произошло на самом деле, и мой меч пронзит тебя без боли.

Пандора тут же навострила ушки и растерянно уставилась на него своими большими розовыми глазами. Пепельный не только не стал вонзать клинок сразу, но ещё и хотел разобраться в причине её заключения! Он очень, очень необычный пепельный. Но добрый ли? Наверное, издевается над ней, чтобы, хохоча, вонзить клинок сразу в сердце. Тонким голоском девушка поведала свою короткую историю, часто запинаясь от подступающих к горлу слёз.

Она попала в Тартар только пару дней назад. Их семья была бедна, но не настолько, чтобы каждый день просить милостыню на площади. Денег хватало на самый минимум, они даже жили в собственном доме на краю столицы, хоть и в обветшалом, но вполне пригодном для ночлега.

Отец рано ушёл из жизни: слёг от болезни, когда Пандоре было десять. Мать с утра до ночи работала в поместье обелиска-дворянина, а сама Пандора помогала пасти скот, за что тоже получала небольшую горсть монет. Так и жили спокойно и размеренно, но с каждым годом крестьянам вроде семьи Пандоры приходилось платить всё больше налогов. Спустя пять лет после смерти отца на главной площади началось масштабное восстание, в котором участвовала и мать Пандоры.

Девушка с детства много слышала о подобном. В Муспельхейме восстания случались очень часто и каждый раз заканчивались очередным страшным кровопролитием, сотни крестьян не возвращались с площади, десятки семей оставались без кормильцев. Девушке мать наказала сидеть дома и не выходить на улицу, пока не стихнет шум. Но Пандора очень волновалась за матушку и, ослушавшись, кинулась к площади спустя пару минут, как женщина переступила порог.

Крестьян было очень много, на площади не то, что яблоку было негде упасть — даже дышать было тяжело, настолько плотной была толпа. Все кричали, кто-то плакал, кто-то уже бездыханно лежал, сбитый с ног давкой, не в силах встать обратно на ноги.

Пандора видела много таких тел: немало крестьян ложилось прямо на улице с прижатыми к позвоночнику пустыми желудками и больше не вставали. В детстве, когда они с мамой возвращались домой, мама одёргивала Пандору за руку подальше от тел и приговаривала, что кружащие вокруг них мухи могут вызвать неприятную сыпь. Пандора не любила мух и всегда слушалась наказа матери обходить тела стороной. Но сейчас мама и сама была где-то среди этой толпы, её нужно было найти и вывести отсюда, чтобы и она не заразилась. Пандора была ловкой и быстрой, поэтому стремительно расталкивала кричащих крестьян, выискивая знакомые розовые мамины рога.

И вот, наконец, среди тысяч кошачьих, оленьих и львиных голов она увидела знакомый силуэт. Но вдруг среди общего шума со стороны статуи короля в центре площади послышались крики боли умирающих людей — стража начала жестоко подавлять восстание, стреляя из луков с крыш высоких зданий и пронзая крестьян острыми копьями. Пандора напугалась пуще прежнего — мамины розовые рога были очень близко к статуе!

Пока оборотни в панике убегали с площади, Пандора со слезами на глазах, но уверенно двигалась против течения, не обращая внимания на мёртвые тела обелисков под ногами и вокруг. Ей нужно было найти свою живую маму! А от сыпи они потом вылечатся! Толпа поредела настолько, что девушка стала отчётливо видеть её. Рыцарь из отряда короля направлял на женщину меч, но та стояла непоколебимо, яростным взглядом прожигая во лбу стража дыру. Они что-то кричали друг другу, но Пандора не могла ничего расслышать сквозь чужие оглушительные вопли.

Она всё ещё бежала к маме, когда та достала из складок плаща кухонный нож и кинулась с ним на пепельного. Один миг — и каменная плитка перед Пандорой окрасилась в красный. Мама осела на колени, а затем бездыханная со шлепком повалилась на бок. Багровая лужа под её телом растекалась всё шире, отражаясь в распахнутых розовых глазах Пандоры, а силуэт Пандоры отражался в луже. Колени её перестали дрожать, но и грудь больше не вздымалась судорожно от вдохов. Она хотела сделать шаг назад, но не сумела. Стеклянными глазами наблюдала за тем, как кровь вытекает из пронзённой насквозь груди матери, которая ещё полчаса назад нежно поцеловала Пандору в лоб, пока та благодарила маму за вкусное овощное рагу на обед.

Когда страж подходил к Пандоре, чтобы заковать в наручники, она всё ещё не двигалась и пристально глядела на маму. Может, она притворяется? Сейчас она встанет на ноги, вонзит нож пепельному в шею, и они вместе вернутся домой, чтобы приготовить не менее вкусный ужин? Папа уже давно умер, но мама не могла умереть. Пандора не могла остаться без родителей.

Это неправда, сейчас она немного отдохнёт и придёт в себя. Она не умерла.

Не умерла.

Не умерла.

Не умерла.

Пандора очнулась за решеткой в сырой камере Тартара с тяжёлыми ржавыми наручниками на руках. Страж окинул девушку презрительным взглядом и буркнул, что Пандора теперь будет заключена здесь вместо матери. Женщина нарушила закон, покусившись на жизнь рыцаря из личной стражи короля, а значит, на самого Модеста Розенкрейца. Мать умерла, и ответственность за преступление понесёт её дочь.

Так Пандора и попала в Тартар. За покушение на короля.

Илларион был сбит с толку. Законы гласили, что покушение на короля карается годом ежедневных пыток, а затем и смертной казнью. Но он никогда не слышал, что за совершившего преступление умершего родителя в Тартар заключали его ребёнка. С одной стороны, рыцари имеют право сами выносить приговор преступникам, с другой — Пандора не совершала преступление собственными руками.

Она была грешницей? Или грешницей была только её мать, а сама Пандора невиновна? Илларион уже ничего не понимал. И вновь его грудь зажгло это странное неприятное чувство, а в горле застрял ком.

Может ли король ошибаться? Точно нет. Может ли ошибаться почётный рыцарь? Да, но маловероятно. Рыцарями становились лучшие из лучших, кто готов отдать свою жизнь, защищая жизнь и честь короля, те, кто показывал лучшие результаты на тренировках.

Но люди были глупы. Они так любили глупые бессмысленные поступки, Илларион не раз убеждался в этом, когда в его голову в очередной раз прилетали объедки и ломались неведомо каким образом все стрелы в его колчане. Были ли почётные рыцари так же глупы, как остальные стражи?

Пандора не переставала трястись, а теперь дрожь усилилась в несколько раз, даже внутренности, казалось, заходили ходуном. Слёзы ручьями текли из её глаз, но не было слышно ни единого всхлипа. Она смиренно ожидала, когда её пронзит меч пепельного, а силы поглотит король. Пандора не понимала, почему страж столько времени молча стоит напротив, прижав свободную руку к груди и глядя куда-то вдаль. Чего он ждёт? Он пообещал вонзить клинок без боли, но ожидание в неведении тоже было болью. Лучше бы сразу пронзил мечом, не расспрашивая ни о чём.

Илларион выпрямился и вновь взглянул на Пандору. Неожиданно он заговорил тем же безэмоциональным тоном:

— Пойдём, я отведу тебя в город. Это не ты покусилась на короля.

Девушка отскочила на шаг, когда парень протянул ей руку. А Илларион теперь вдруг замер, глядя на протянутую девушке ладонь. Что он делает? Устами рыцарей глаголет король, а слово короля — закон. Кто он такой, чтобы идти против воли короля? В его голове в ворохе тысяч мыслей будто в неистовой схватке столкнулись два Иллариона. Он не хотел перечить тому, кто спас его от скитаний в полях Иару, но хотел защитить ни в чём неповинную девушку, впереди у которой ещё, хоть и в сравнении с бесконечной, очень короткая целая жизнь. Когда скитался, он и сам отдал бы всё, чтобы спокойно прожить даже такое короткое время. Нескольких лет было достаточно, лишь бы не бескрайние серые поля.

Жизнь обелиска была поистине бессмысленной и мимолётной. Но оттого и такой яркой. Такая жизнь куда лучше той, какой он существовал долгие и долгие годы до становления стражем. Мать девочки была грешницей, посмевшей покушаться на жизнь короля, но Пандора просто искала маму, хотела защитить свою семью. У неё даже была семья. У самого Иллариона в полях Иару не было семьи. Самого ценного, что есть у смертных.

Илларион не дождался, когда Пандора отреагирует, сам схватил её за руку и помчался в сторону города. Он отлично знал географию леса и примерно представлял, где сейчас могли находиться другие пепельные. Пандора была до смерти напугана и удивлена одновременно. Она глянула на руку, сжимающую её тонкое запястье. Грубые руки стража, заковавшего её в наручники, были настолько ледяными, что от касаний кожу жгло. А рука этого была тёплой и приятной на ощупь. Это очень, очень необычный пепельный.

Как и планировал Илларион, на пути им не встретилось ни одного стража. Несколько раз пришлось останавливаться, затаившись в кустах, но показавшиеся подозрительными звуки издавали пробегающие мимо зайцы и лисы. Животные были маленькими, точно не обелисками. Оборотни в зверином облике были в два-три раза больше обычных животных.

Весь путь Илларион не отпускал запястье Пандоры, поскольку боялся, что та убежит и будет поймана другим стражем, но девушка и не сопротивлялась, поглощённая странной смесью ужаса и недоумения. Спустя ещё полчаса неистового бега они наконец добрались до окраины леса.

Илларион нёсся впереди и уже почти выбежал из тени деревьев, но вдруг врезался в невидимую стену и, едва не упав, отпустил руку Пандоры. Та испуганно отшатнулась, прячась за его спину, пока парень потирал ушибленный лоб. Лес что, окружён магическим барьером?

Он подошел ближе и выставил вперёд руку. Действительно, барьер: от места соприкосновения тут же пошли чёрные круги, как на водной глади. Не может быть… Как же он тогда вернёт Пандору в город?..

Скорее всего, барьер установили, чтобы обелиски не сбежали из леса. Но Илларион хотел, чтобы девушка сделала именно это. Как тогда быть? Он ни за что не сможет убрать барьер — его установили рыцари, это их огонь обретал подобный чёрный цвет. С их магией не сравнится ничья другая, а Илларион не способен управлять огнём вообще.

Судьба сама не даёт ему пойти против воли Отца? Тогда почему он так долго стоит на месте и так отчаянно и безрезультатно пытается придумать другой способ спасти Пандору? Он точно сошёл с ума из-за этого чувства, медленно сжигающего его грудь уже так долго, даже разум помутился.

Его отвлёк внезапный шум. Кто-то бежал из леса, и очень быстро. По звукам — не менее пяти человек. Они двигались слишком быстро, тут же на окраине леса показались пятеро обелисков-пантер, полностью обернувшихся в звериный облик: каждая в три раза больше и свирепее на вид, чем обычные хищники. Биополе каждой ярко светилось серебром.

Глаза Иллариона могли уследить за стремительными движениями оборотней, но Пандора успела лишь услышать топот лап позади себя. Она ещё не развернулась, когда пять огромных чёрных кошек взмыли в воздух, желая наброситься на девушку, а Илларион сорвался с места, чтобы прикрыть её собой.

Всё произошло в один миг, он даже не успел ничего осознать сразу. Из ниоткуда всех семерых окутало яркое багровое пламя, в одно мгновение поглотив всё, что встретило на пути. Вспышки устремились до самого неба, разрушая невидимый барьер; по периметру леса раздался оглушительный треск: мощнейшее заклятие за долю секунды разбилось на мелкие осколки, как хрупкая фарфоровая статуэтка от одного удара. Вся округа осветилась кровавым, и наполнилась треском стремительно догорающих высоких дубов. Ещё несколько секунд Илларион видел вокруг один только багровый свет и слышал невыносимо громкий стук собственного сердца.

А когда свет исчез, не увидел вокруг ничего, кроме пепла. Тучи серой пыли поднял ветер, разнося по лесу то, что осталось от деревьев и всех обелисков, что стояли здесь мгновение назад. Остался невредим лишь Илларион. Он долго не мог понять, что здесь произошло, на несколько минут замер в ступоре, пока не взглянул на свою ладонь: между пальцев крутились тонкие струйки багрового огня.

Он попятился. Несколько минут назад… Это он сжёг всё, разрушив барьер сильнейших стражей замка?..

Не может быть… А Пандора? Она тоже сгорела? Разве не попадёт теперь на поля Иару?.. Он хотел защитить её от огромных пантер, внезапно выскочивших из темноты. Он не может управлять огнём, откуда взялся этот? Почему его ладонь испускает багровое пламя? Это не мог быть он…

А Дикая Охота? Добычу нужно ловить живой, а он сжёг шестерых, двадцать семь очков сгорели и рассыпались пеплом. Шесть обелисков, силы которых Отец должен был забрать после Охоты…

Он и без того хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не испытывать больше этого позора, но только сейчас заметил позади себя Марианну. Она таилась в тени деревьев и видела произошедшее от начала и до конца. Ясно видела его попытки спасти Пандору. Все внутренности болезненно сжались, волосы на затылке встали дыбом, а руки задрожали. Это был первый раз, когда он испытал настоящий страх.

Теперь он знал, что это такое.

Он встретился взглядом с безэмоциональными оранжевыми глазами Марианны, виднеющимися за полупрозрачной чёрной вуалью, и подумал, что лучше бы его так и оставили скитаться в полях. Если он оказался там, значит, заслужил.

Выражение лица Марианны было таким же умиротворённым, как всегда, но Илларион был уверен — она жалеет, что не может убить его на месте. Сначала нужно дождаться окончания Дикой Охоты, и только затем предстать перед королем, чтобы тот вынес приговор. Илларион нарушил самый строгий запрет — присвоил силы обелисков, предназначенных королю, себе. Неважно, что не поглотил их. Он их убил. Нет обелиска — нет и его силы. Всё просто. И из-за чего-то такого простого его теперь ждёт самое худшее наказание. Он даже не знал какое: в кодексе этого не прописывали. Никто до Иллариона попросту не решился бы на такой ужасный проступок.

Люди так любят делать глупые поступки. Он ничем не отличался от них. Он совершил глупый поступок, потому что был беспросветно глуп сам. Другой причины нет.

Илларион плохо осознавал, что с ним происходило следующие несколько дней, рассудок затуманила тяжёлая ноша вины, чувства заволокла вязкая непроглядная пелена. Он лишь помнил, что находился в сыром и холодном помещении, отделённом от других решёткой и каменными стенами, где пахло плесенью и гнилью, пока остальные жители замка праздновали окончание Дикой Охоты. Еды и воды не было, Илларион жалел, что они ему не требовались. Лучше умереть от голода, чем дождаться, когда герой, спасший однажды целый континент, казнит Иллариона собственными руками.

Умереть от рук Отца было огромной честью. Но почему тогда это тяжёлое, ужасно вязкое, словно болотная тина, чувство тянет его тело к земле, не дает вдохнуть и поднять голову? Это был не страх. Страх исчез, как только за ним захлопнулась ржавая дверь камеры. Названия его Илларион не знал, и от этого грудь сдавливало ещё сильнее. За пятнадцать лет жизни за пределами полей он даже не успел толком понять и изучить смертных, но теперь уже не сможет никогда.

Смертные чувствуют то же самое, когда их и без того короткая бессмысленная жизнь внезапно оканчивается? Иллариону, наверное, было даже хуже: его жизнь могла быть куда дольше, чем у других. И все возможные тысячелетия своего существования он уничтожил одним-единственным нелепым поступком.

Люди были поистине глупы. Илларион не был исключением, как бы ни верил в это прежде.

Приговоры за такие ужасные преступления выносились прямо в тронном зале. Посреди самого огромного помещения центральной части замка стоял лишь высокий трон, остальное свободное место занимали сотни рядов сержантов, эсквайров и рыцарей. Король молчал, наблюдая, как принцесса Марианна ведёт к нему Иллариона, одетого в рваную одежду нищих, остальные также хранили молчание. Здесь право говорить имел только король.

Никому не было дозволено видеть лица Модеста Розенкрейца, он всегда и везде носил чёрную накидку с объёмным капюшоном, полностью покрывавшим его голову. Даже поднять глаза в его присутствии считалось оскорблением. Лицо спасителя Муспельхейма было столь же священно, как сами небеса. Он безмолвно восседал на массивном троне, окутанном шипастыми лозами роз, что четыреста лет назад вырезали тонкими инструментами из огромного кристалла чёрного агата, и не двигался. Даже грудь, казалось, не вздымалась от вдохов. Будто не сам король сейчас восседал перед своими подданными, а его скульптура. Никому, наверное, даже не было дозволено узреть его священный настоящий облик, даже скрытый за тёмными одеждами.

Когда преступника вывели в центр зала, Модест, по-прежнему не издавая ни звука, легко махнул рукой. Один из главных рыцарей, следуя команде, бросил свёрток к ногам Иллариона. Это была маленькая котомка с самыми необходимыми вещами, которую преступника заставили собрать, прежде чем заковать в кандалы и отправить в подземелье. Голова Иллариона была забита всеми возможными ужасными исходами и чувствами, поэтому он едва ли помнил, как собирал все эти вещи, и только сейчас вдруг задумался: если его ждёт смертная казнь, к чему этот мешок? Озарение снизошло почти сразу: есть вещи похуже смерти. Разумом он уже был готов ко всему, но точно не сердцем. Отделаться быстрой смертью, как он и желал, будет слишком просто. Для такого грешника, как Илларион, это будет не наказанием, а высшим даром.

Вдруг его снова отправят на поля Иару? Нет… Что угодно — только не туда! Пусть его хоть сотню тысяч раз ежедневно будут разрезать на тысячи маленьких кусочков и поить кислотой. Только не снова!

Он едва сдерживал отчаянный, рвущийся прямо из груди крик, невидящим взглядом сверля маленький холщовый мешок в попытках убедиться, что он ему мерещится, когда могильную тишину, царящую в тёмном тронном зале, разрезал медленный грохочущий голос короля. Из узких высоких окон пробивались лишь тонкие полосы света, падающие куда-то за трон. С каждым сказанным королём словом Илларион всё больше жалел, что вообще однажды появился на свет.

— Из всех преступлений, перечисленных в законах Кодекса Муспельхейма, ты совершил самое тяжкое. Пятнадцать лет я держал у себя бездарное на вид дитя в надежде увидеть от него силу, не сравнимую ни с какой из существующих. И наконец, увидел. Но слишком разрушительной она оказалась. Содержать тебя дальше, сын мой, не могу я больше. Твоей силе нужно другое применение, но в этом мире не найтись ему.

Все звуки вокруг стихли: не было слышно даже дыхания сержантов и шелеста листьев за окнами. По крайней мере, так казалось Иллариону. Лишь звенящая тишина впивалась в его мозг через скрытые под длинной серой чёлкой уши.

В этом мире… Разве есть другие? Но в какой тогда ему велят отправиться? Задать вопросы вслух он не посмел бы, а Модест продолжил выносить приговор, не давая ни минуты на рассуждения:

— Прежде только эсквайры и рыцари могли услышать то, что я поведаю сейчас, но с ходом времени меняются и обстоятельства. Младшие мои сыновья, отныне и вам да будет известно, ради чего все мы с вами трудимся на протяжении уже четырёх сотен лет. Ради Пророчества, что решился рассказать всем жителям Муспельхейма один из тиранов-потомков лжебогов перед расплатой за грехи свои! Так и погибли бы все обелиски, если бы не выпытал я у него эту правду в тот день, теперь и вы услышите её.

«Нигредо. Родится из пепла прошлого дитя, столетиями без цели скитавшееся. Однажды вороны выклевали его прежнюю плоть.

Альбедо. Словно ото сна кошмарного проснётся на земле иной, ещё полтора столетия созерцать чужие судьбы будет, подобно лебедю из темной пещеры своей.

Цитринитас. Золотым орлом с небес сорвётся, глотку хватая добыче, что предкам своим в знак благодарности преподнесёт.

Рубедо. Выклюет пеликан свои внутренности, предкам даруя. Установится истинный порядок вещей, Фениксом обретён Философский Камень будет».

Рыцари, стоявшие подле трона, слушали Пророчество с благоговением, как если бы слышали его в первый раз, и как смертные внимают каждому слову, что вещает им сошедшее с небес божество. Сержанты с замиранием сердца взирали на короля, не смея нарушить священную тишину своим дыханием.

Так значит, все эсквайры и почётные рыцари служили в замке не только, чтобы защищать короля ценой своих жизней, но и дабы исполнить Пророчество? Но что оно предсказывает? Почему столь туманен его слог? Плотная пелена заволокла сознание Иллариона, едва ли оно было в состоянии внять хоть одному слову из Пророчества, но он всё равно с первого раза запомнил каждое. Память его была не такой кратковременной, как у смертных, за всю жизнь он забыл только годы скитаний в полях Иару. Тем временем король, выждав паузу, вновь вернулся к приговору:

— Дитя, чтобы искупить этот грех, будет мало казнить тебя или приговорить к сотне лет пыток. Чтобы возместить то, что забрал, ты можешь только исполнить Пророчество собственными руками. Ты понимаешь, насколько малы шансы, что сможешь загладить свою вину?

Исполнить Пророчество… Собственными руками? Но как такой грешник, как он, может быть человеком, что установит истинный порядок вещей?

Это ведь попросту невозможно. Чтобы искупить свои грехи, он должен совершить невыполнимое. Вот что требовал от него Отец. И даже сам король не мог быть уверен, что Илларион окажется тем, кто приведёт Пророчество в действие. В таком случае, что произойдёт, если совершить невозможное ему не удастся? Спросить не позволят, сейчас он мог только ответить на вопрос, что задал король:

— Я понимаю, Отец. Для того, кто совершил столь ужасное преступление, не может быть наказания более мягкого, чем это.

— Чтобы исполнить своё предназначение, тебе требуется отправиться на иную землю, а там, наблюдая, понять, что требует Пророчество. Даже мне неведомо это, но, согласно предначертанному, станет ясно самому избраннику судьбы. Мир тот зовётся Землёй. Четыре сотни лет назад туда с позором при помощи магии отправились самые близкие потомки лжебогов — члены прежних королевских семей и тысяча их вернейших последователей. Найди потомков свергнутых, и тогда узнаешь, что требуется для перехода на конечную фазу Пророчества.

Илларион не знал ничего о Земле, даже не знал о её существовании до сегодняшнего дня. И надеялся получить хоть часть ответов на молчаливые вопросы, но тишину вдруг нарушил оглушающий звук: какофония пяти огромных колоколов над центральной башней замка, что использовались только в самых крайних случаях. За четыреста лет царствования Модеста Розенкрейца никому ещё не доводилось слышать их тревожный звон.

Тысячи сержантов и даже рыцари не могли сдержать волнения и в панике озирались. Насколько критична была ситуация, если даже четыре века болтающиеся без дела звонари были вынуждены выйти на свои посты?..

Гигантские двери зала с грохотом открылись, разрезав темноту узкой полоской слепящего света и пропустив внутрь задыхающегося от быстрого бега дежурного. Он едва находил в себе силы дышать и, когда звон колоколов наконец стих, лишь коротко, задыхаясь, вскрикнул: «Восстание!»

Почётные рыцари пришли в себя раньше остальных и тут же принялись раздавать приказы, сержанты так быстро, как только могли, исполняли их, строем выбегая на улицу и минуя упавшего без сил гонца, тишина в безмолвном тронном зале вмиг завибрировала хаосом. Блики доспехов и звенящих о ножны орудий мелькали со всех сторон, а от тёмных каменных стен отражались тысячи громких голосов. Даже король поднялся с трона, а Марианна материализовалась подле него безмолвной чёрной тенью. Илларион не знал, что делать. Совершив преступление и лишившись доспехов, он больше не имел права исполнять службу, но никак не мог отделаться от мысли, что сейчас должен вместе с остальными бежать на улицу и всеми силами защищать ворота замка.

Тронный зал опустел спустя минуту после начала тревоги, почти все пепельные успели покинуть замок, возле трона остались лишь Модест, Марианна, Илларион и несколько рыцарей. Король убедился, что отряды работали слаженно, и собирался повернуться, чтобы послать к воротам Марианну. Но в тот же миг та с едва заметной глазу скоростью вдруг оказалась в сантиметрах от него. Из открытого окна под потолком зала просвистела молнией летящая стрела!

Илларион лишь краем глаза заметил скрывшийся за стеной силуэт и рефлекторно обернулся на трон, когда услышал сдавленный хрип. Марианна осела на колени, зашелестев одеждами, из её груди торчала длинная стрела, с наконечника на пол тихими шлепками капала кровь, хлынула изо рта, стремительно окрашивая ткань на груди в красный. Дрожащей рукой она намеревалась достать стрелу, но путающимися пальцами не смогла даже обхватить её. Выражение лица короля нельзя было рассмотреть сквозь капюшон, лишь предполагать, какой силы ярость на нём закипала. Только что эта стрела едва не попала в его грудь, а принцесса прикрыла его своим телом.

Илларион не дышал и широко распахнутыми, остекленевшими глазами глядел, как Марианна кашляет, брызгая кровью. Что это за стрела? Даже Марианна без сил упала на пол, истекая кровью. Неужели обелиски смогли найти оружие против пепельных? Восставшие уже добрались до замка!

Холодное пламя паники не успело охватить его целиком: неведомая сила, вмиг разросшаяся за спиной, потянула его назад, в сторону от короля. Илларион не нашёл сил сопротивляться. Перед тем как земля ушла из-под ног, а свет вокруг окончательно померк, он в последний раз увидел, как Отец вскидывает руку, творя заклинание.

Вдруг исчезло всякое притяжение, его тело зависло в воздухе. В пространстве без единого источника света. Ни искры, лишь темнота. Ни шороха, лишь тишина. Небытие? История с Пророчеством и Землёй нужна была для отвлечения внимания, чтобы, внезапно попав сюда, он испытал ещё больший ужас? Такое наказание и вправду больше подходит такому ужасному существу, как Илларион. Он предал тех, кто спас его от нескончаемых бессмысленных скитаний. Если он и мог искупить свои грехи, то только отправившись в ещё более кошмарное место, чем поля Иару.

Постепенно его сознание гасло, в конце отключившись полностью. Он ещё парил в неизвестном тёмном пространстве и понятия не имел, очнётся ли когда-нибудь снова, и в таком случае окажется ли в темноте или на неизвестных землях. Он просто не успел подумать об этом. Теперь эта темнота поглотила и его разум.