Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Постэпилог

Поднялся ветер, снег повалил сильнее. Конни быстро и спокойно собиралась в дорогу, словно ждала этого приглашения целую жизнь и заранее отрепетировала, как это будет. Глаза ее остекленели и стали влажными, будто от слез, и она крепко сжимала губы, складывая в спортивную сумку свитера и брюки. Хэл, неловко сложив руки между ног, сидел на краешке большого кресла, чувствуя себя до странного чужим в этом удивительно светлом и чистом доме, едва ли не таком же стерильном, как его собственный. При одной мысли об этом губы его тронула легкая улыбка.

– Там, куда мы едем…

Конни не успела договорить. Хэл быстро ее остановил:

– Возьми только самое нужное. Остальное мы купим тебе на месте. Не хочу провозиться здесь, понимаешь?

– Да.

– Я же не знаю, как долго твой отец пробудет на работе.

– Он вернется нескоро, – осторожно сказала Конни и вскользь, через плечо, взглянула на Хэла. Он поднял на нее глаза и повернул голову, но, услышав это, словно равнодушно отвернулся.

– У вас с ним не ладится? – помолчав, спросил Хэл.

Конни растерянно пожала плечами, убирая в кожаный чехол свой учебный ноутбук, а к нему – комплект проводов.

– С тех пор, как Джо… – она запнулась. Как сказать лучше? Умерла? Погибла? Была убита? Да, была жестоко убита тобой, она и ее ребенок в утробе. – В общем, с тех пор, как с ней это случилось, он стал совсем подолгу уезжать из дома. Раньше, конечно, тоже пропадал на работе. Но сейчас остается там по неделе, а то и больше.

– И тебе не страшно жить здесь одной? – тихо поинтересовался Хэл.

Конни была у рабочего стола и сразу поняла, что Хэл поднялся, хотя он и двигался бесшумно. Он подошел к ней так тихо, что в это верилось с трудом – человек его габаритов так легко ступать вряд ли может. Но было в Хэле что-то особенное, можно сказать, нечеловеческое даже.

Мистер Буги. Бугимен. Так вот называли его те, кто передавал истории о нем из уст в уста. Так впервые назвала его девочка, единственная выжившая после жестокой бойни на Хэллоуин. Выживших было двое. Тот ребенок… и она, Констанс Мун.

Та ночь тридцать первого октября не покинула ее жизнь. Несмотря на то, что минул год, Конни в любой миг снова была там. Старый бабушкин дом, который был для нее святыней, местом силы, где она могла укрыться и спастись от всех невзгод, от одиночества и душевной боли, теперь оказался проклят. На нем зрела печать страшных смертей. Конни не была уверена, что, вернувшись туда, не увидит вместо обычной гостиной, какую помнила еще с детства, место кровавой расправы. То, что для копов, газетчиков и зевак было одним из череды событий, коснувшихся их повседневности мимоходом, прошлось по Конни наживую. Каково быть человеком между двух огней? Кого нужно было выбрать тогда – всех этих людей или одного человека, который сейчас стоял за ее спиной?

Конни ощутила легкое дыхание на затылке, а после – прикосновение его рук к своим плечам. Ладони, большие и теплые, скользили ниже, с плеч на локти, с локтей – на талию, потом – на бедра… Воздух в груди вытравил короткий вздох, Конни положила свои ладони на его и сжала пальцы. Соски под рубашкой, надетой на голое тело, напряглись и царапнули ткань; между ног и внизу живота разлился горячечный, пульсирующий жар. Конни медленно прикрыла глаза. Когда ее развернули, не подняла век.

Когда Хэл был молод и когда он учился в старшей школе, одна девушка, которая очень нравилась ему – Хейли, сделала Хэлу Оуэну так больно, что он убил ее в канун Дня Всех Святых. С тех пор он, узнав вкус крови, не останавливался никогда. И если женщина отдавалась ему, она неизменно гибла.

Хэл склонился к ней и одновременно подхватил под бедра, безо всякого труда поднял и впился губами в ее губы. Он помнил каждое прикосновение Конни в ту ночь, когда только Джо, ее мачеха, остановила неизбежное и оттянула то, что Хэл должен был сделать. Он должен был, как всегда…

Но это же Конни.

Он ощутил ее пальцы у себя в волосах: она взъерошила его и без того короткую прическу, крепче обхватила ногами талию и обвила другой рукой шею – такая живая, быстро дышащая, сладкая, как смертный грех. Хэл дошел вместе с ней до кровати и, бросив Конни поверх одеяла, расстегнул ширинку. Конни ухватилась за молнию его куртки, потянула вниз, помогла выпутаться из одежды и, когда с той было кончено, обвела широкую грудь Хэла ладонями. Потом еще. Она любовалась им, не спуская глаз, как любуются тем, кто тебе дорог, и даже когда он по привычке сомкнул пальцы на ее горле, не дернулась. Только обняла обеими руками его запястье и затаила дыхание, когда Хэл скользнул в нее – до упора. Это было больно; в боли крылось что-то приятное. Конни замерла от страха. Синие глаза Хэла заволокло.

«Люди никогда не меняются, тыковка, но ты же поедешь со мной?»

Он был спокоен, его не мучила душевная боль, в нем не было терзания, как той ночью, когда он боролся с собой за жизнь Конни. Почему? В чем причина? Конни боялась, что знает ответ.

С каждым толчком его лицо покидал внутренний свет. Человек, который вошел в утренний снегопад за Конни Мун, был мертв: его место занял убийца из округа Кэмден, и Констанс, содрогаясь от неправильного, животного удовольствия под ним, поняла, почему он был Мистер Буги.

Нечто из страшилок о монстре в шкафу, о потустороннем чудище из тьмы вошло вместе с Хэлом в ту дверь. Нечто было в нем, нечто смотрело его глазами, и Конни, взгляд которой расплывался всякий раз, как Хэл ритмично сжимал пальцы на ее глотке, чудилось, что из его глубоких глазниц светит ровный белый свет фар.

Это фары его «Плимута».

Его грудь вздымалась все выше, спина – тоже. Живот и бока охаживал холодный пот. Хэл поставил колено на кровать, уперевшись им в матрас возле груди Конни, и девушка ощутила именно в тот миг всю громаду и колоссальность, весь вес и силу его – над ней. Титан с горящими глазами, удерживая ее за горло, насаживал на пульсирующий член, выросший точно нож между мускулистых ног, и Конни, чувствуя себя раненой, не любила Хэла сильнее, чем в тот миг, – никогда. Сердце разрывалось от боли. Он не будет меняться, конечно же, ни ради нее, ни с ней. Это значило только одно.

Он задвигался быстрее, шепча ее имя. Затем рванул рубашку на себя одной рукой: Конни вмиг осталась полуобнаженной, и в Хэле проснулась тьма. Он мог бы переломить ей шею, но сдержался – в последнюю секунду, прежде, чем хрустнули бы ее кости. Однако тогда на красивом лице Хэла проступило нечто настолько жестокое и безумное, что Конни оцепенела. Он втиснулся так глубоко, что она могла клясться: под кожей ее лобка можно было бы разглядеть силуэт его пронзающей плоти. Конни содрогнулась в подступившем оргазме; неожиданно для самого себя Хэл издал короткий надрывный стон – стон раненого человека – и, упав на локоть сбоку от Конни, спустил в нее.

Ее губы побледнели. Он придушил ее… Сомкнув руку так крепко, что Конни не могла дышать каких-то несколько секунд, Хэл открыл стремительно яснеющие глаза – они снова становились синими, яркими – и расслабил пальцы. Когда Конни сделала первый хриплый вдох и раскашлялась, тело ее запульсировало, сжало Хэла, как в тисках, и она ощутила эхо удовольствия, похожего на громовой раскат. Чувство это охватило сильнее, когда он медленно вышел и скользнул в нее указательным и средним пальцами. Конни что-то вскричала…

Было ясно как день, и она видела это по его лицу, что Хэл ходит по лезвию бритвы. Конни знала, что настанет день – и ее имя появится в списке пропавших. Что было хуже всего, Хэл понимал это тоже.

Не давая себе опомниться, она немедленно обняла его за шею и поцеловала в губы. Он чувствовал, что она плачет: слезы скатывались по щекам на одеяло, дыхание вырывалось горячечным жаром из воспаленного после любовных укусов рта. Рыжие волосы разметались по подушке; Хэл подумал, что хотел бы накинуть на эту шею петлю из красивых огненных прядей – накинуть и туго сжать…

Он сложил ее сумку и чемодан в «Плимут» и помог сесть на переднее сиденье, рядом с собой. Конни натянула свитер с горлом: отпечаток руки Хэла был багровым и страшным, словно ее шею стиснул капкан. Поглядев на небо, девушка безразлично подумала: «Снег повалил сильнее». Он тихо заметал дом, остававшийся позади. Еще один дом, который Конни покидала и где она не могла найти пристанище.

Все самое нужное она забрала в последнюю минуту. Фотокарточку из-под половицы и еще кое-что, в бархатном футляре, что сложила в карман дубленки. Перед тем как сесть в тачку, Хэл и Конни постояли на террасе обнявшись. Монстр с пылающим взглядом снова затаился внутри. Конни, лаская его вздымающиеся бока, ласково целовала ему грудь поверх куртки, зарывая лицо в синий шарф.

Видит Бог, этого человека она действительно любила, потому что любить больше было некого, если из тела вынули душу и зарыли ее где-то там, в холодных могилах людей, которые были ее семьей.

Потом уже Хэл заторопился, спокойно усадил ее в машину и уселся сам. Он вырулил на дорогу. Конни оставила отцу записку. Так мол и так, не ищи меня, я больше не хочу здесь жить; я в порядке, со мной человек, который мне очень дорог. Будь счастлив, папа.

Она прислонилась щекой к холодному окну, наблюдая за метелью, догонявшей «Плимут».

Дорога белела впереди, уходя в горы. Там, среди вечных сосен и скалистых стен, снегом играл сильный ветер; но здесь, в низине, было еще тихо и спокойно, и снегопад был точно замерзшие слезы ангелов. Медленно и пушисто падал на лобовое стекло, припорашивая его и ледяные узоры по бокам. Хэл был задумчив. Он переключил передачу, поднял воротник куртки, пристально глядя перед собой, и, кажется, что-то терзало его. Вероятно, Конни могла понять, что именно.

Перед ними расстилалось ледяное поле замерзшей реки Отсиго. Конни посмотрела на белесую сверкающую кромку там, где лед наползал на черную узкую полынью, и вдруг вспомнила темные глаза Джо, темные глаза Тейлора, темные волосы Сондры. Интересно, каким бы родился ребенок Джо? Вскоре ему подходил бы год. Семя Хэла грело Конни изнутри, он все еще был в ней до сих пор. В его глазах там, на террасе, окруженной снегами, она увидела смертную тоску, когда заглянула в любимое лицо, – и все стало ей яснее ясного.

Они продвигались к широкому мосту через реку. Дорога заиндевела, покрылась ледяной корочкой, снег все шел, Хэл был странно молчалив. Конни, уронив затылок на подголовник удобного плимутовского кресла, где он душил, расчленял, убивал других женщин – таких же, как она, – устало сказала, любуясь Хэлом в тишине:

– В конечном счете мы с тобой не виноваты, что пережили все это и чувствуем такие вещи друг к другу. И в конечном счете, знаешь ли, ты тоже не виноват. Никто не виноват. Просто так случилось.

Он сглотнул. В уголках глаз вскипели слезы. Пальцы, которые он охотно сжал бы на ее нежной шее, стиснули руль. Хэл покачал головой и не обратил на нее блестящих глаз.

– Ты хочешь сделать это со мной, потому что должен и делал так всегда и со всеми, – тихо продолжила она. – Я понимаю. Хэл… я понимаю.

Она опустила руку ему на колено, ободряюще улыбнулась. Хэл заломил брови.

Он не видел ее год и мог бы клясться себе, что она нужна ему, – но теперь знал правду: такие, как он, никогда не меняются. И от правды этой ему стало тошно, как от самого себя.

– Мы ведь не едем в Канаду? – мягко спросила Конни. И Хэл промолчал.

Он хотел бы, чтобы она никогда не задавала этого вопроса, а дорога никогда не кончалась, но помнил о том мотеле, который ждал их впереди. Под курткой закаменели мускулы, точно у хищника, готового к броску. Конни устало спросила еще:

– Мне только нужно знать: это больно?

Он поджал губы и прикрыл глаза только на миг. Веки увлажнились слезами. Хэл снова открыл глаза и покачал головой. Оба знали, что их ждет. И он знал, когда ехал за ней, что это билет только в один конец.

Конни протянула руку и накрыла его щеку ладонью. Потрепав по ней и улыбнувшись, она вспомнила людей, которых хорошо знала, пока Хэл их не убил. И хотя она не любила их, а его – очень, были еще другие люди, которые тянулись за Хэлом кровавым следом. Однажды она проснется, и руки ее тоже будут по локти в крови. Однажды она проснется, и перед ней будет не Хэл, а Мистер Буги, которого она теперь знала в лицо, – и пока он не пришел снова, видеть больше не желала. А самое главное, что она понимала очень хорошо, – она обманывает сама себя, потому что допускает это «однажды», ведь Хэл приехал ее убить.

– Ты должен знать, – медленно сказала она, сглотнув горечь во рту. – Я люблю тебя. Я люблю тебя очень сильно.

Не сбавляя скорости, «Плимут» заехал на мост. Отсиго раскинулась справа и слева от них. Конни, сморгнув слезы, запустила руку в карман дубленки и нашла в кармане футляр. Она знала каждую складку на нем. Она тренировалась целый год. Она купила это в городе, накануне прошлого Хэллоуина…

Снег шуршал под колесами «Плимута», солнце затмили тяжелые серые тучи. У Хэла в этот миг странно сжалось сердце. Поглощенный тем, что сказала Конни, он не сразу заметил, что она скользнула рукой вбок.

Но даже если бы заметил, что в конечном счете это изменило бы? Перед тем как пуля вошла ему в живот, он подумал, что Конни все же чертовски хорошо стреляет: в такие мгновения, как это, время растягивается, точно жевательная резинка, и Хэл видел каждый блик полусвета на лобовом стекле, а повернувшись к Конни – ее бледное лицо, ее полные боли глаза.

«Умная девочка», – слабо подумал он, когда его живот взорвался яростным огнем. Пуля от маленького, компактного «Ругера Эл-Си-Пи» с такого ближнего расстояния прошила его бок навылет, и Хэл от импульса, поданного выстрелом, крутанул руль. «Плимут» подался вправо, пересек белую полосу вдоль дороги. Хэл вздохнул.

Счастлив он был или нет в тот миг, сказать точно не мог – но он не тронет Конни, и это знание его утешило.

Хэлу показалось, что между выстрелами прошла вечность, однако Конни стреляла без паузы, дважды – раз в бок, вторым попыталась убить наповал, но пуля прошила легкое: Конни было неудобно целиться. В голову она не хотела метить. Она бы и не смогла, это было слишком невыносимо… Слезы застилали ей глаза. Она знала, что за ним будут охотиться, если он убьет ее здесь, – это слишком очевидно, и знала, что Хэл и так погибнет, когда задушит ее. Останется только Мистер Буги.

Со вторым выстрелом Хэл ослаб. Он отпустил руль, «Плимут» занесло еще правее. Машина пробила ограждение так легко, точно нож режет масло, и слетела с моста на лед.

Конни выронила пистолет, когда мир вокруг нее перевернулся. Ее приложило головой об окно, из виска потекла кровь; железный «Плимут» вмазался в лед и перевернулся, опрокинувшись и пробив собою большую полынью. В этой круговерти Хэла вышвырнуло через лобовое стекло, которое он проломил своим немалым весом, и он остался лежать на льду, ощущая, как горит нога – она была сломана – и жизнь вытекает через кровь, идущую из груди и живота. Кровь впитывалась в лед, на котором он лежал, и расползалась большой багровой кляксой.

Такие кляксы ему показывал психотерапевт, когда Хэл посещал его в восемнадцать. Тогда врач настоятельно рекомендовал продолжить курс и начать медикаментозное лечение. У Хэла диагностировали тяжелую депрессию… врач долго ругался с его матерью… но мама сказала, что ее сын здоров, насколько может быть здоров мальчик его возраста.

Хэл простонал от боли, вдруг поняв, что не чувствует даже самую малость того, что ощущали те, кого он жестоко убивал. Потом, подняв голову, чудом не расколовшуюся от удара о лед и стекло, он увидел, как в черной воде медленно тонет его «Плимут». Охваченным агонией взглядом Хэл, распластанный по льдине, поискал среди белой пелены тело Конни. Не найдя, запаниковал.

Мистер Буги, желавший ее смерти, отступил в тень, оставив в смертный час только Хэла Оуэна, и, притаившись, наблюдал за тем, как тот, цепляясь за обжигающе-искристый лед, кое-как ползет к машине, погружавшейся в жуткий ледяной мрак зимней реки.

Хэл увидел в мутных окнах, покрывшихся морозной испариной, бледную тень. Она слабо шевельнулась там, в темном нутре «Плимута», и даже не подумала спасаться. Тогда-то Хэл закричал.

Он не думал, что машина может так быстро уйти под воду, но она утонула по самую крышу, прежде чем Хэл дополз до полыньи, а потом и вовсе погрузилась с тяжким стоном металла, скованного холодом. За Хэлом Оуэном простерся долгий и широкий алый след. Упав и обмякнув у края черной воды, Хэл опустил в нее руку. Сил ползти больше не осталось. Он не мог даже подтянуться и соскользнуть в реку. Он не мог совершенно ничего.

Он ничего не ответил Конни насчет того, будет ли ей больно умирать, когда она спросила, – но в любом случае солгал бы. Это больно.

Хэл не знал, что болело больше – тело, растерзанное и сломанное, или сердце, надрывно бьющееся в груди. Хэл многое изучал о таких, как он сам. Они не эмпатичны, они не умеют любить, они никогда не отказываются от своего. Тогда почему сейчас ему настолько невыносимо? Устало выдохнув морозец, похожий на густой дым, он кое-как перевернулся на спину и посмотрел в небо.

Ровное, серое, равнодушное, оно смотрело бездонным оком на черную реку и человека и роняло снежных мух на его лицо и тело. Снег сыпал мелкой моросью. Тело охватывал только холод. Холодно…

Он в последний раз сощурился, царапнул пальцами лед, содрогнулся в мучительной агонии и тихо улыбнулся. Он все-таки не тронул ее, и за это благодарить нужно только Конни.

Потом блик в синих глазах замер, жизнь покинула взгляд, и Хэл, вздохнув еще раз, поднял грудь и опустил ее – и не понял, то ли небо отразилось в его глазах, то ли он в небе, куда ему, собственно, путь был заказан. Из лесного массива, с индейской горы Пик Орла, на реку наползали седые туманы. Мороз выстудил загорелую кожу, иней покрыл корочкой льда белые волосы. Глаза забелели тоже и оставались открытыми ровно до тех пор, пока тело не подняла полиция округа Шерберн.