Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава шестнадцатая

Все выборы и их последствия

Утро тридцать первого октября было ясным и солнечным.

День, казалось, грядет прекрасный, ничто не предвещало дурной погоды или осадков, и небо простерлось над побережьем таким чистым и ярким, что даже не верилось, что по федеральному каналу в прогнозе по Нью-Джерси передавали шквалистый ветер и ливень после семи часов. В разных местах вдоль Атлантики и залива Делавэр – в Уэйне, Перт-Амброе, Пискатауэйе, Франклине, Клифтоне, Кирни, Смирне, Мысе Мэй и чертовой куче других городов и городишек – заканчивали последние приготовления к Хэллоуину. Дома были украшены тыквами, скелетами, паутиной, черными свечами и ведьминскими котлами, метлами и черепами. Оранжевый и черный цвета мелькали так часто, что просто стали частью городского пейзажа. Деревья, одетые в багрянец и золото, тяжелыми, нарядными кронами нависали над дорогами и улицами. В других местах, там, где листва уже облетела и обнажила темные сухие ветки, осень была не яркой и праздничной, а жуткой, по-настоящему хэллоуинской – эхом последней ночи позднего октября, когда должно случиться что-то по-настоящему плохое.

Разумеется, Хэллоуин был далеко не самым безопасным праздником из всех. Люди знали это и принимали меры предосторожности. Так, из-за участившихся случаев отравлений сладостями родительские комитеты выступили за то, чтобы давать детям конфеты только в заводских, магазинных, нераскрытых упаковках. В пирожных и печеньях, бывало, находили иглы, булавки и даже бритвенные лезвия. Любые не запечатанные сладости детям категорически запрещалось брать, тем более пробовать. Нет-нет да какой-нибудь психически нездоровый ублюдок выходил на Хэллоуин позабавиться, выпустить внутреннего зверя, подстеречь ту или иную парочку на темной улице, чтобы поглумиться. Случались другого рода происшествия, более серьезные, когда, пользуясь праздничной обстановкой, злоумышленники совершали дерзкие убийства, налеты и ограбления. Особенно часто это происходило на костюмированных вечеринках, где личности гостей были скрыты под масками.

Но многие семьи в Нью-Джерси, в десятках разных маленьких городов, знали, что Хэллоуин лучше праздновать не с размахом, а так – по-свойски провести его в кругу семьи и не искушать судьбу. Вот уже шестнадцатый год ни один канун Дня Всех Святых не проходил без страшных вестей с разных концов штата, и отовсюду твердили одно: Мистер Буги продолжает убивать.

А что полиция? Ни у них, ни у ФБР не было никаких зацепок, вдобавок в округе наверняка шастали хищники пострашнее: так они думали.

На Хэллоуин жертв убивали самыми разными способами; единственное, что объединяло все случаи, – маньяк орудовал в их домах и не щадил никого. Был только единственный за все годы раз, когда в страшном кровавом месиве выжил ребенок. Впрочем, маньяк выбирал компании от восемнадцати лет и старше, и один грамотный профайлер, приглашенный здешним полицейским управлением из Лос-Анджелеса, – мистер Олшейкер, за его плечами было расследование громких преступлений Калифорнийского Палача, которого прозвали в свое время также Мертвой Головой, – заявил, что убийца, очевидно, считает себя мессией, карающим тех, кто, на его взгляд, несет определенный греховный вес в своих поступках и деяниях. Манера убийств была своеобразной и отличалась изобретательностью, но хитроумные способы заканчивались там, где начинались следы применения самой грубой силы, какую можно вообразить.

Было очевидно, что маньяк входил в раж и зверел. Он был физически очень силен. Олшейкер составил его примерный психологический портрет: молодой, вероятнее всего, до тридцати лет. С глубокой сексуальной неудовлетворенностью. Пережил, вероятнее всего, тяжкое семейное насилие. Не социальный. Коэффициент интеллекта – средний. Плохо идет на контакт с людьми. Испытывает острые приступы гнева и параноидального психоза. Мистер Олшейкер еще не понимал, как сильно заблуждался: они имели дело с волком в овечьей шкуре, а искали бешеную собаку. У многих убитых были свернуты шеи. Его жертвами на Хэллоуин становились крупные, шумные компании или неблагополучные семьи. Мало кто из их родственников поднимал много шума. Собрать воедино все ниточки между полицейскими ведомствами было дьявольски сложно. Олшейкер признавал, что работал не дилетант.

Мистер Буги, очевидно, был простоват, если сравнивать его убийства с убийствами Мертвой Головы или головореза из Города Ангелов, Барона Субботы, который терроризировал Калифорнию в начале девяностых. Но Мистер Буги действительно знал, куда бить: между собой копы из Нью-Джерси прозвали его Чистильщиком. Они не всегда связывали отдельные случаи пропажи людей с его деятельностью, полагая, что он выходит на охоту только единожды в году. Они не знали, что все прочее время он заметал следы так тщательно, чтобы его просто не искали.

Бугименом же его прозвали с легкой руки репортеров. Они прицепились к Сесиль Уитакер, единственной выжившей в страшной резне в городе Ютака, и выпытали приметы маньяка, вломившегося в дом: высокий, огромный, со сверкающими белыми глазами. Очень страшный. Конечно, это нельзя было считать даже условным портретом, но немного художественной обработки и острого пера – и все ужасались жестокости ужасающего Мистера Буги, которого до сих пор не поймала полиция.

Год от года информация о нем то всплывала в газетах и Сети, то терялась. Она утратила свою пикантность, потому что Мистер Буги и сам не стремился привлечь к себе чужое внимание. Спустя пару-тройку лет интервью выжившей Сесиль потерялось в череде других событий. Мистер Буги убивал, но не ради того, чтобы снискать славу и быть изловленным, как это делали некоторые другие маньяки. Громкое имя и свирепая репутация не вскружили ему голову. Он действовал тихо и осторожно, не оставлял улик, не появлялся в поле зрения копов раньше, чем на Хэллоуин, менял территорию и никогда не орудовал в одних и тех же городах несколько лет кряду. Поймать его при таких условиях было почти невозможно. Люди в Смирне еще не встречались с ним, и никто не знал, что он придет в этом году.

Никто, кроме Конни Мун и Гвенет Оуэн. * * *

Рано утром на Хэллоуин она проснулась у себя в комнате удивительно спокойной. Оливия спала на другой половинке кровати, закутавшись в одеяло. После того как уехал Ричи, не сказав ей ни слова, отрубил сотовую связь и не отвечал на сообщения, Ливи ощущала себя не в своей тарелке. Она знала, что Рич гулял от нее, но все равно тяжело переживала расставание.

Она действительно любила его, и тут нельзя было ничего поделать.

Конни подумала, уж не приложил ли Хэл руку к пропаже Ричи, и тут же поморщилась. Ну бред какой. Быть может, Рич уже оттягивается на другой вечеринке, или вернулся в кампус, или поехал к подружке, с которой изменял Оливии. Не во всех горестях этого мира виноват Хэл. С такой матерью Хэл мог быть совсем ни в чем не виноват.

Конни тихо встала, обулась в домашние туфли, завязала легкий бежевый халат поверх пижамы в тон и спустилась в гостиную. За ночь чувство гнева притупилось. Конни много переживала и много плакала и думала, что утром ей должно стать легче, – но не стало.

На диване спал Чед. На подушках, сваленных на пол, – Карл. Рядом с ними стояло несколько пустых пивных бутылок, а на журнальном столике – две полных. На экране телевизора горела синяя заставка: парни наверняка играли в приставку до утра и забыли вырубить ее. Конни снова окинула взглядом гостиную, варварски украшенную к празднику, и, устало потерев рукой лоб, прошла в кухню за таблеткой. Голова раскалывалась от боли.

Всю ночь Конни проплакала, уткнувшись лицом в подушку и сжавшись в клубок под одеялом. В груди ее будто пробили дыру, и боль из сердца распространялась по телу долгими, ноющими судорогами. Ломило руки и ноги, как при температуре. Гудела голова. Все, чего хотела бы Конни, – чтобы он был рядом, лег сзади и обнял ее. Он мог бы ничего не говорить и не объясняться. Он мог бы не просить прощения за то, что сотворил. Он был ей по-странному близок, он ее понимал. Да, он был красив, да, он очевидно понравился ей с первого взгляда, но она видела в нем кого-то удивительно близкого, почти что саму себя. За красотой этой крылось много неуверенности и боли. За внешней несокрушимостью – много потерь и ран, а еще одиночество. Его могли оклеветать. Все эти истории с пропавшими девушками Гвенет вполне могла вычитать в газетах и запомнить. Конни не верила больше никому. Ей ли не знать, на что способны порой люди в попытке уничтожить чужие жизни.

Не в силах уснуть, Конни решилась сделать то, чего не делала очень давно, – набрала номер отца просто так, но он, как всегда, не ответил. Тогда, наплакавшись вволю и обессилев, она уснула только под утро. Но теперь, проснувшись, вспомнила, что этим вечером увидит Хэла, и голова заныла еще сильнее. Как завести с ним этот странный разговор? Как обезопасить себя на случай, если Гвенет – думать об этом жутко – не солгала? В аптечке нужных таблеток не оказалось. Конни устало опустилась за стол и прислонила ладонь ко лбу.

– Уже не спится? – хрипловато спросили ее за спиной, и Конни, обернувшись, увидела Тейлора в спортивных серых штанах и майке с логотипом The Creator.

«Этого еще не хватало».

– Разболелась голова, – прохладно ответила она. – У тебя, случайно, не будет таблетки?

– Э-э-э, боюсь, что нет, – Тейлор с сочувствием развел руками. – Но могу спросить у Милли, она тоже рано встала и принимает душ.

– Не нужно, спасибо, – Конни не сумела сдержать ехидства в голосе. – Пожалуй, воздержусь и не буду беспокоить Милли. Раз уж она в душе.

«Надеюсь, она там утонет», – мрачно подумала Конни.

Тейлор запнулся и замолчал. Он прошел к холодильнику, открыл дверцу и надолго всмотрелся в содержимое полок – неважное, к слову, поскольку ребята успели подъесть все купленное. Конни хмуро сидела за столом, глядя в пустоту. Покосившись на нее, Тейлор взял ополовиненную бутылку молока и уточнил:

– Ты точно в порядке? Хочешь, выпьем кофе?

– Да, буду не против.

Он пошел заправлять старую кофемашину. Черные волосы, обычно собранные гелем, теперь были забавно растрепаны. Тейлор выглядел растерянным и сонным, и Конни вдруг смягчилась, наблюдая за ним. Он пока что показался ей на удивление единственным здесь человеком, который не сделал ничего дурного.

– Ну? – спросила она, когда кофе был готов, и Тейлор поставил перед ней кружку, сев со своей напротив. – Какие планы на Хэллоуин?

– Мы же вроде бы собрались потусоваться на вечеринке, – растерянно сказал Тейлор и отпил кофе, ойкнув. – Горячий, вот черт… пей осторожнее.

– Спасибо. Да, собирались.

«А он заботливый, этот Роурк», – подумалось Конни, хотя прежде ей долго казалось, что это не так. В колледже он был типичным «плохим парнем» и перебирал девчонок, как бусины на четках; Чед рассказывал множество историй о Тейлоре, которые вызывали у Конни или насмешку, или пренебрежение. Но, узнав его чуть ближе, она подумала – он и вправду не такой грубиян, каким хочет казаться.

Почему в ее жизни все повернулось таким образом, что она не смогла влюбиться в Тейлора Роурка? Сейчас было бы проще простого спасти именно его жизнь, а она спасала другого человека. Того, кого спасать было никак нельзя, если верить Гвенет Оуэн.

– Знаешь, вчера Милли рассказала, что ты была будто чем-то расстроена, – вдруг заметил Тейлор.

Взгляд Конни вновь ожесточился:

– Ей-то какая разница?

– Думаю, ей не все равно, что с тобой происходит. И мне не все равно.

Конни поджала губы:

– Слишком много заботы, Тей. Не стоит так много задумываться на мой счет.

– Но я хочу задумываться, – заметил он и, протянув руку, положил ее на запястье Конни. Она медленно посмотрела на его пальцы, и взгляд был обжигающе холодным.

– Тейлор, – она покачала головой. – Не нужно.

Тогда он убрал ладонь, отпив еще кофе. Некоторое время они пробыли в тишине. На кухонных часах была половина восьмого, когда Тейлор вдруг сказал:

– Слушай, я давно хотел спросить у тебя, но все никак не получалось.

Конни было не до того. Она грела ладони о кружку, вдыхая горький кофейный запах и пытаясь унять гулкое сердцебиение. В последний раз такую тревогу, такое томительное ожидание грядущей беды она ощущала только в больнице, когда ее маму увезли на скорой помощи, а врачи не давали точного ответа, что с ней. Это уже после оказалось, что она умерла, не приходя в сознание, в машине. Но Конни помнила, как сильно и жарко кровь тогда расходилась по телу, а в глазах были темные вспышки, словно она долго смотрела на солнце. Сейчас было то же самое, и все, что она ощущала, – тревогу и страх, страх и тревогу. Но Тейлор этого не замечал. Он что-то спросил, Конни не расслышала, что именно, и переспросила:

– Прости, повтори еще раз. – Потому что Тейлор выжидающе уставился на нее.

Он немного смутился и пригладил волосы, зачесав их назад:

– Ладно. Ладно… В общем, я подумал, что после вечеринки мы могли бы сходить куда-нибудь вместе просто так. Что скажешь?

Конни отпила кофе и покатала его во рту, прежде чем сделать глоток. Она просто тянула время, чтобы ответить как можно мягче. Сейчас ей меньше всего хотелось обидеть Тейлора.

– Я не уверена, что останусь здесь надолго, а потом не уеду к отцу, – медленно сказала она. – Может быть, прогуляемся с тобой и с ребятами, когда будем в колледже?

– Ну мы могли бы прогуляться и сейчас, – заметил Тейлор. – Например, сегодня днем. Наедине. Что скажешь?

Конни покачала головой, опустив глаза.

– Не знаю даже. Честно говоря, у меня просто нет настроения. И я вообще-то хотела кое-что вам сказать насчет вечеринки…

– Но оно же было позавчера? – перебил Тейлор и широко улыбнулся. – После луна-парка. Во дворе, с твоим этим дядей. Ночью.

Конни резко взглянула на него. Ей показалось, она ослышалась или поняла что-то не так, как должна была, – но Тейлор продолжал улыбаться, прищурившись на Конни. Ей почудилось, в его глазах промелькнуло что-то нехорошее.

– О чем это ты? – голосу она постаралась придать больше небрежности, сделав вид, что не понимает его. Но руки похолодели, и никакой горячий кофе больше не мог ее согреть даже сквозь стенки кружки.

– В тот вечер, – напомнил Тейлор. – Ты встретилась в парке аттракционов с ним, и уехали вы вместе. А потом вернулась на его тачке. И – упс! – вы неплохо провели вместе время, что скажешь? Конни?

Подушечки пальцев закололо, за глазами начало жечь, будто к ним подкатили слезы. Констанс покачала головой, откинувшись на спинку стула:

– Ты что-то себе придумал, Тейлор.

– Нет, – возразил он и дурашливо склонил голову себе на плечо. – Это ты придумала, что можешь меня одурачить. Ладно, Конни, ты здорово притворяешься пай-девочкой, но на деле – та еще шлюшка, оказывается. Целоваться со своим дядей. Вешаться на него. Лезть к нему в брюки. Это так… порочно. Я думал, ты приличная девушка, Конни.

Конни встала. Встал и Тейлор. Они оказались лицом к лицу, на расстоянии не больше локтя, и теперь она могла разглядеть выражение его глаз. В них была настоящая, безжалостная, бесноватая издевка.

– Интересно, делала ли ты с ним то, что делала Милли? – спросил Тейлор. – В колледже твой бывший говорил, ты неплоха в постели. Может, ты сделала приятное и ему тоже?

– Заткнись, умоляю. Я была о тебе лучшего мнения, Тей.

Она оставила кружку на столе и стремительно пошла вон из кухни. Тейлор хмыкнул:

– Хотя мне кажется, что не успела. В самом деле, ты же вешалась на него. Как думаешь, что скажут в колледже, если кто-нибудь, кроме меня, узнает об этом?

– О чем вообще ты говоришь? – осмелилась спросить Конни и развернулась к Тейлору. – Ты что-то себе выдумал, а теперь пытаешься выдать желаемое за действительное? Выдать обо мне и человеке, который не является мне родным по крови? Успокойся, ковбой! Или постарайся лучше.

– Нет, это ты успокойся, Констанс. Я не буду голословен, у меня есть видео. Неплохое видео с очень красивыми кадрами.

Конни остолбенела. Она не знала, что сказать, и попыталась совладать со своим замешательством, но Тейлор уже заметил на ее лице страх.

– Мне было неприятно на это смотреть, но я смотрел. И если хочешь, чтобы эта новость умерла со мной, тебе придется кое-что сделать, понимаешь ведь?

– Понимаю, – холодно ответила Конни и с презрением оглядела Тейлора с ног до головы. – Понимаю вот что: я только сейчас сидела здесь и думала, что ошибалась на твой счет. Многие говорили, ты тот еще козел, но в эти дни я видела перед собой приятного, заботливого парня. Что изменилось?

Тейлор небрежно поморщился:

– Я пробовал с тобой по-хорошему. В колледже ты меня игнорировала, встречаться в общих компаниях не желала, а здесь – когда я сам к тебе приехал – задрала нос и сделала вид, что намеков не понимаешь. Я пытался по-другому, но ты сама подвела к этому.

– Тейлор. Это явно не то, чего ты хочешь. Тебе же не нужно воспользоваться мной на один раз, очнись, ну? Оно того не стоит. Твой бестолковый шантаж, эти глупые угрозы… – она покачала головой, делая вид, что ее это нисколько не тронуло.

Но оно тронуло из-за Хэла. Люди жестоки. Она не хотела бы, чтобы Хэл пострадал.

– Ты вообще замечала, сколько раз я подкатывал к тебе? А тот случай на вечеринке?

Конни его помнила. Одна из вечеринок в мужском кампусе, куда и ее пригласили; Тейлор тогда ясно дал понять, чего именно хочет, но Конни холодно отшила его. От одного воспоминания о том, как он смотрел ей вслед из темноты, освещаемой только световыми пятнами дискобола, стало не по себе.

– Да, – созналась она. – Но я тобой никогда не играла и попусту не обнадеживала. Это же ненормально, Тей. Ненормально добиваться внимания человека, который его не желает, понимаешь? Дело-то не в тебе, ты собой хорош, и любая девчонка это подтвердит. Это…

– Ну, я все понял, не надо объясняться, как с идиотом, – спокойно ответил Тейлор и сунул руки в карманы штанов. – Только я не принял. Даже тупенькая Сондра и недалекий Карл заметили, что я бегаю за тобой, как чертов пес, а что взамен? Меня не отшивают, Конни. – Он покачал головой. – Не таких, как я. Не такие, как ты.

Конни долго смотрела ему в лицо, но не видела теперь ничего, кроме неприкрытого злого торжества. Если раньше он действительно, может быть, хотел хорошо обойтись с ней, то теперь выглядел как человек, которого все допекло.

– Зачем тебе это? – тихо спросила Конни. – Чего ты вообще от меня хочешь?

Он улыбнулся, широко и лучезарно, вот только глаза его совсем не улыбались. Конни знала, что такой человек, как он, готов абсолютно на все. И ему ничего не стоит сломать ее жизнь по щелчку пальцев. Вдруг Конни подумала о том, что теперь под ударом не только она, но и Хэл. Худшее, что можно было придумать, – распространить грязные слухи о человеке, на чьем счету, возможно, несколько десятков убийств. Конни побледнела.

– Хочу, чтобы ты далась мне, – сказал Тейлор. – Вот так, ага. Я буду с тобой предельно откровенен. И хочу, чтобы ты затолкала свою гордость куда подальше и была со мной поласковее сегодня. И не только сегодня. Тебя ждет как минимум непростой семестр, и ты будешь плясать, как цирковая крыса, в темпе, в котором вздумается мне. Потому что, Конни, я больше всего не люблю, когда надо мной смеются, понимаешь? – он выразительно взглянул на нее. Улыбка на лице стала напоминать оскал. – А из-за тебя надо мной смеются теперь очень часто. Ребята думают, что есть какая-то девка, которая может меня вот так проучить, как ты? Нет, это так не работает. Не со мной. Не сейчас. У меня есть авторитет, знаешь ли. И он тебе дорого обойдется.

Они молчали, пристально глядя друг на друга. На втором этаже послышались чьи-то шаги. В комнатах начали просыпаться ребята. Конни слышала, как кто-то спустился по лестнице. Потихоньку они собирались в гостиной, беспечно болтая о своем. Конни, белая как мел, процедила:

– Кто еще об этом знает?

– Какая тебе разница? – усмехнулся Тейлор. – Может, никто, а может, и все. Так скажи, детка, ему с тобой было хорошо? Тебе нравятся такие надменные ублюдки, как он?

Конни испуганно сглотнула, но страх свой показывать не стала. Так твердо, как могла, она сказала:

– Мне плевать, что ты придумал своим маленьким, воспаленным, озабоченным мозгом. И шантажировать меня не выйдет. Пошел вон из моего дома, Тейлор. Пошел вон – я не хочу тебя видеть.

– Неплохая попытка, – одобрил он. – Но я хочу быть здесь, и, если ты решила так быстро от меня избавиться, у тебя не выйдет. Этой ночью мы будем праздновать Хэллоуин вместе, детка. И ты сделаешь все, что я захочу. Хотя, признаюсь, если бы не видео, я бы даже купился на твой показной гнев, но я не блефую. Кстати, что такого ты сделала с этим мужиком, раз он от тебя буквально сбежал?

Она не устояла. Размахнувшись как следует, занесла руку и хотела влепить ему пощечину, но Тейлор оказался быстрее и перехватил запястье. Конни охнула. Тейлор сжал пальцы так, что от боли, пронзившей кость, подогнулись колени.

– А теперь слушай внимательно, я ведь не пошутил, – огрызнулся он и заломил руку дальше. Конни тихо заскулила, в глазах потемнело. – Черт, Конни, ты реально попала, ты ведь не думала об этом? Я правда пытался поступать с тобой по-хорошему все это время. Тебе нужно было просто ответить мне взаимностью и не делать из меня идиота перед всеми, что сложного? Нет, ты задирала нос, за тобой нужно было бегать. Теперь ты сыграешь по моим правилам. Таким, как я, не отказывают.

– Почему ты просто не отстанешь от меня?! Найди себе другую девушку! Отпусти, мне больно! Тейлор!

Руку ломило так, что Конни чувствовала каждую косточку под кожей.

– Тейлор, я закричу!

– Только пикни, – предупредил он, притянув ее к себе силой, – и те, кто еще не в курсе того, какая ты шлюха, быстро узнают об этом. Хотя, может быть, уже знают. Мало ли, вдруг мне было скучно и я уже им рассказал.

– Пожалуйста…

Он разжал пальцы так резко, что Конни едва удержалась на ногах. Прижав руку к груди и баюкая ее, она в бешенстве взглянула на Тейлора.

– А теперь ты меня видишь, а, Конни? – грубо спросил он и прошел мимо, толкнув ее плечом. – Только попробуй что-нибудь выкинуть. Ты знаешь, что будет.

Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Конни осталась одна, по-прежнему качая руку, в которой никак не утихала боль. Но боль куда более сильная бередила ее сердце.

«Где я свернула не туда? – подумала она и крепко зажмурилась. – Где ошиблась?»

Искать ответ было уже поздно. Конни знала, что теперь у нее нет никакого выхода. Если она отменит вечеринку, о ее связи с Хэлом узнают все: Тейлор об этом позаботится. Если не сделает этого, может произойти непоправимое.

Она медленно добрела до стула и упала на него, глядя на осеннее небо, персиково-голубое, с примесью жемчужно-серого цвета. Мама часто говорила: все, что ни делается, – к лучшему. Бабушка твердила, что у Бога на каждого есть свои планы.

«Что, если Божий план на всех них – это Хэл Оуэн?» – устало подумала Констанс и, схватив кружку, вдруг запустила ее в раковину, разбив вдребезги. Она знала, что не могла так поступить, – к сожалению, не с ним. С ними.

Она стремительно вылетела из кухни, невзирая на ломоту в запястье, только натянула рукав тонкой кофты, чтобы никто не заметил проступившего синяка. Все собрались в гостиной – не было лишь Оливии. Конни окинула их стремительным взглядом, показавшись на пороге, и, задыхаясь от страха и гнева, набрала воздуха в легкие. Их сжало с такой силой, что она ощутила в груди резь и быстро сказала:

– Ребята, пожалуйста, выслушайте меня…

Никто даже головы к ней не повернул. Стейси-Энн лишь мельком взглянула, скользнув глазами по сжавшейся, как пружина, Конни, и, безразлично усмехнувшись, отвернулась. Прислонившись плечом к стене, она улыбалась Тейлору, который заигрывал с ней. Конни недоставало воздуха. Схватив его пересохшими губами, она вытерла ладонью лоб и произнесла громче:

– Ребята, прошу! У меня есть важное… нам надо поговорить…

Они трепались друг с другом, и Конни поняла, что им до нее никогда дела и не было. Она им чужая, даже не друг и не приятельница – даже Стейси и Чеду, про которых думала совсем иначе. Положив руку на горло, потому что воротник пижамной рубашки начал ее душить, Конни посмотрела на Милли. Та стояла в своих полупрозрачных микрошортах для сна, совершенно не стесняясь парней, и насмешливо переговаривалась о чем-то с сестрой и каким-то незнакомцем, которого Конни никогда не видела даже. Темноволосый парень в джинсах и расстегнутой рубашке – он-то кто и откуда здесь взялся? Тогда она поняла, что без ее ведома в дом пригласили еще людей – людей, которых мог убить Хэл, если Гвенет не солгала, – и ее охватила паника. Голова закружилась, во рту стало очень сухо, и Конни рявкнула:

– Тихо всем!

Ребята смолкли и изумленно обратили к ней взгляды. Она по-прежнему стояла в дверях кухни, тревожно разглядывая их. Как бы они ни были ей безразличны, как бы она ни ненавидела некоторых из них, но допустить их гибели было нельзя. Собравшись с духом, Конни увидела Тейлора. Лицо его было искажено отравляющим презрением, он смотрел в ответ с вызовом. Она знала: если прогонит его, все в колледже узнают, что она запала на собственного сводного родича. Это могло привлечь к Хэлу ненужное внимание… но пусть! Что-нибудь с этим можно придумать, но как она доведет до того, что пострадают невинные люди, какими бы подонками некоторые из них ни были? Стиснув руки в кулаки, Конни начала говорить, и голос ее звучал гневно:

– Сегодня Хэллоуин, и я понимаю, что вы ждали этой вечеринки, но мне придется ее отменить.

Воцарилась тишина. Милли вскинула брови. Улыбка на лице Сондры тихо гасла. Карл, еще не продравший глаза после вчерашнего алкоголя, хмельно усмехнулся:

– Ты чего, Мун? Почему отменить? Ты о чем…

– Помолчи и послушай! – перебила Конни. Ладони ее вспотели, в глазах помутилось. – Я не смогу ее провести. Изменились обстоятельства, и нам придется покинуть дом.

– А кто ты такая-то? – спросил незнакомый парень, указав на нее бутылкой пива, которую он только что открыл.

– Я – хозяйка дома, – огрызнулась Констанс. – И если сказала, что вечеринки не будет, значит, ее не будет! А теперь все. Собирайтесь и езжайте куда хотите. Простите, что так вышло.

Воцарилась тишина, гнетущая и неприятная. Она спорила с ясным утром и солнцем, светившим в окна, и Конни, тяжело дыша, прекрасно это понимала и ждала, что будет дальше. На лоб ей сползла капелька пота, и она смахнула ее резким жестом. Вдруг послышался смех, и Конни, холодея, поняла, что это смеялась Стейси-Энн:

– Конни, так не поступают. Ты сошла с ума? Ты нас притащила в эту глушь, хотя мы могли бы отмечать в каком-нибудь обычном коттедже, ты сама это предложила, а вместо этого…

– Да, я понимаю, что подвела вас. Мне жаль! – Конни было ничуть не жаль.

Сердце громко колотилось в ее груди. Она снова нервно оттянула от шеи воротник. Он ее душил. Сондра хмыкнула:

– А если мы откажемся, что тогда?

– Копов вызову, – сузила глаза Конни.

Стейси-Энн рассмеялась, громко и заразительно, так, будто слова эти ее развеселили, и Конни вспыхнула: предательница.

– Ну так это и не твой дом тоже. Главный здесь пока что – твой папаша. Ты же до смерти боишься, что он прознает о нашем междусобойчике, а если сюда нагрянут легавые, тогда знаешь что будет? – подруга кулаком вытерла со щеки несуществующую слезинку и плаксиво завела: – Папочке ты и так больше не нужна. Что скажет твоя мачеха? Что скажет он? Не думаешь, что разочаруешь его еще больше, так, что он вообще позабудет о тебе? Впрочем, было бы чего бояться: он ведь уже забыл.

Конни быстро посмотрела в лица ребят. В некоторых из них она заметила голодное, довольное выражение: они что же, правда порадуются, если ей будет плохо? Они что же, знали о том, что происходит в ее семье? Кто им об этом рассказал? Стейси-Энн? Конни покраснела и попыталась оправдаться:

– Я серьезно не смогу провести вечеринку, ребят… Простите, но вам придется уйти.

Стейси-Энн хмыкнула и покачала головой, скрестив руки на груди. Она пристально смотрела на Конни, щуря глаза. «Черта с два» – вот что за выражение в них было. А потом она шагнула к подруге, и вместе с ней шагнули Милли, и Сондра, и Тейлор, и Чед. Конни стало страшно. Где Оливия?! Почему ее здесь нет? Она повысила голос едва не до крика – но горло перехватило спазмом, и крик этот вышел сдавленным:

– Вы что же, не слышите? Я сказала, собирайте вещи и уезжайте! Вы…

– Перестань, детка, – покачал головой Тейлор.

Все они наступали на нее.

Конни попятилась. Повело голову: девушка едва ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Что происходит? Она перевела мутный взгляд на Чеда и увидела, что парень улыбался. Милли отвела взгляд, словно заинтересовавшись рисунком ковра у себя под ногами. Конни стало не по себе. Она мотнула головой.

– Не подходи ко мне, – велела она Тейлору, вытянув вперед руку. – Ребята, все более чем серьезно. Вы действительно должны уйти. Понимаете? Дело ведь даже не в вечеринке, а…

– Так и есть, – ласково перебил Тейлор и остановился в паре шагов от нее. Конни ощутила в его напряженной фигуре и издевательски спокойном лице угрозу и похолодела, когда Стейси-Энн и Милли подошли к парню со спины. – Дело в том, что ты – вредная маленькая сука, которую давно пора проучить. Ты меня достала, Констанс. Ты достала в конечном счете всех.

– Наша королева Конни, конечно, не любительница больших сходок, – проронила Стейси-Энн. – Поэтому мы тебе дали кое-что выпить, чтобы ты расслабилась и успокоилась. По крайней мере, до ночи тебе будет на всех плевать…

Кофе. Руки у Конни стали ледяными, когда она поняла, что Тейлор что-то подмешал в ее утренний кофе. Она не успела спросить, он сказал сам:

– Двойная доза, детка, ничего особенно страшного. Чед в этом знает толк, так что ты проспишь до вечеринки как миленькая. А потом… посмотрим, что будет потом. Но поверь, трепыхаться и орать ты будешь куда меньше обычного.

– И только попробуй сказать кому-то хоть слово после, – мотнула головой Милли. – Заверить, что ты была пьяна, – легче легкого; и потом – в противном случае я устрою твоему ублюдку-дяде сладкую жизнь. Скажу, что он сделал со мной.

Она подмигнула и улыбнулась. У Конни закружилась голова.

– Скажу, что изнасиловал меня. Затащил в ту ванну силой – кто бы доказал, что это не так? Ой, Конни-Конни, ты бы была теперь посговорчивее с нами всеми.

– Первая ученица курса, – медленно бросила Стейси-Энн. – И в сестринство тебя так легко приняли. Тебя так хвалят. Тебя так любят преподаватели. Недотрога Конни Мун. Бедняжка Конни Мун страдает, что папаша выкинул ее на помойку; мне бы твои проблемы, надменная сука. Ты, знаешь ли, несколько достала задираться. Ты заигралась. Давно надо было сделать это с тобой.

Конни медленно пошатнулась. Закружилась голова. Она не понимала, о чем твердит Стейси, – это о студобъединении, что ли? Разве она виновата, что ее туда взяли… Разве виновата… Мысли путались. Дневной свет стал не слишком ярким. Придержавшись за стену, она теряла сознание, не в силах смириться с тем, что они натворили. Тревога в голове вспыхивала и гасла. Они все это придумали заранее, чтобы – как там? Сделать это с ней? Но за что?! Конни почти не чувствовала, как Тейлор придержал ее и поднял на руки, чтобы отнести наверх. Она не видела и укола ревности, отразившегося на лице Стейси-Энн, – только прошептала:

– Но он придет…

Тейлор усмехнулся. Уложив ее голову себе на предплечье, склонился ниже и глумливо шепнул, прежде чем с издевкой лизнуть ее щеку:

– Это, детка, вряд ли.

Заметив это, незнакомец, приглашенный в дом, с пониманием улыбнулся и упал на диван, привлекая к себе Сондру. Милли проскользнула мимо Тейлора на кухню, чтобы налить себе воды, и невзначай бросила:

– Я же говорила, что ей надо всего лишь немного расслабиться и перестать бросаться на людей. В любом случае мы ее проучим.

– Неправильно это все, – пробормотал Карл, пожав плечами. Он единственный сидел в глубоком старом кресле против камина и задумчиво смотрел перед собой, пускай бездействуя, но хотя бы не присоединяясь к остальным. – Когда Конни очнется, как мы объяснимся? Что скажем потом? Мы зашли как-то очень уж далеко.

– Ничего, – отрезал Тейлор. – А вообще, Милли права. Мало ли что она приняла? Если будет вякать, кто докажет, что это не так? Если вы будете молчать, все пройдет как по маслу. И потом, у нас есть на что надавить, уж поверьте. Я знаю, что за надменная дрянь эта Конни Мун. Она думала нас продинамить? Выгнать, как щенят, на этот Хэллоуин? Пусть побудет в отрубе, а мы развлечемся как надо. В конце концов, что с ней случится? Проспится как следует – а потом станет чуточку посговорчивее.

– Ей бы это совсем не помешало, – улыбнулся Чед и закурил прямо в доме, что Конни никогда не нравилось. * * *

Мыс Мэй, округ Кэмден. 17 лет назад

Так только говорят: если ты футболист, значит, все девчонки – твои. Ни черта подобного. Хэл занимался регби уже который год, но был одинок. К другим ребятам девушки действительно ходили на тренировки. Это было для них особенное приглашение, вроде как привилегия, мягкий намек на то, что ты вполне можешь стать подружкой одного из самых крутых парней в школе.

Несмотря на то что Хэла эти крутые парни боялись, подружки у него не было.

Он никогда не думал об этом до тех пор, пока не повстречал Хейли. Один короткий взгляд на нее изменил в его жизни все. Он ходил за ней по пятам несколько лет, пялился на нее на уроках, боялся даже заговорить. А теперь она стояла за сетчатым забором и наблюдала за тем, как он рысит по полю.

Немыслимое ощущение. Почти волшебное.

– Оуэн! – окликнул его тренер. – Тебе что, яйца защемило? Пасуй, черт тебя дери!

Хэл машинально сделал пас, проследил за мячом, но потом все равно нет-нет да украдкой посматривал на Хейли. Она стояла с подружкой и наблюдала за ним.

Нет, все же это невероятно!

После тренировки Хэл быстро принял душ и переоделся в школьную форму: белую рубашку и темно-синие брюки. Парни переговаривались: они видели, что Хейли Фостер пришла к кому-то на поле, – она была действительно крутой девчонкой, так что имя счастливчика хотелось узнать всем. У Хэла ломило пальцы от тревожности. Он выдул два стакана холодной воды из кулера и, поперхнувшись на третьем, молча взял рюкзак и вышел из раздевалки, надеясь, что чудо свершится и Хейли будет ждать его за сеткой.

Но чудо решило стать совершенно чудесным! Она ждала его у выхода, повесив сумку на плечо.

– Привет, – улыбнулась Хейли.

Улыбка у нее была совершенно хитрой, лисьей, манящей. Хэл растерялся в первое мгновение, но быстро взял себя в руки.

– Привет.

Почему она оказалась здесь? Ну, все просто. Она подошла сама, коснулась его плеча и сказала: «Эй, Хэл, слушай. Ты занят сегодня после тренировки?» Он как дурак помотал головой. Он думал, она опять попросит проводить себя до дома, донести сумку или какие-нибудь другие школьные принадлежности. Хейли частенько сбагривала на него вещи и уезжала с девочками в торговый центр на машине одной из подружек. Мать Хейли уже неплохо знала Хэла. Он был любезным, красивым парнем из хорошей семьи. Ему светила спортивная стипендия. Миссис Фостер нравился Хэл – обходительный, умеющий поддержать разговор, воспитанный. Она прекрасно знала его мать и была просто счастлива, что Хэл ухаживает за Хейли. Им обоим было по семнадцать, оба – красивые, молодые, из хороших семей. Вот только она не знала, что парой они не были.

Но в этот раз Хейли взяла его за пуговицу рубашки на груди и, покрутив ее между пальцев, задумчиво пожала плечами:

– Я подумала, ты не хочешь прогуляться со мной после тренировки?

Хэл сказал, что хочет. Сильно волнуясь, добавил: «Конечно, да». И спросил: «Ты будешь ждать?» Хейли рассмеялась:

– Какой ты глупый, Хэл. Я приду и в другой раз посмотреть на твою игру. – Она подмигнула ему и улыбнулась. – Ты же знаешь, что это значит.

Он знал. Он очень хорошо знал, и когда шел рядом с ней, ему казалось, что за спиной раскрылись крылья – огромные, могучие, очень сильные, а в груди, в самом сердце, стало пронзительно больно. И боль эта была впервые в его жизни сладостно приятной.

Взяв его за руку – впервые, боже, – Хейли сказала:

– Ну что, так ты свободен?

– Думаю, что до шести… – он запнулся и покраснел, когда она рассмеялась. Хейли потянулась к его челке и весело растрепала ее. В смуглых пальцах его светлые волосы казались еще белее.

– Хэл. Ты дурачок. Разумеется, ты не освободишься до шести! Я не дам этому случиться.

Он забыл обо всем. О матери, хотя она изничтожит его, если он опоздает домой, и поедет искать с полицией в школу, если не вернется, не предупредив, что задержится. Он забыл о семейном ужине, который не смел пропускать. Хэл как зачарованный шел за Хейли и думал – все потом. Он подумает о проблемах позже. Сейчас он рядом с девушкой, в которую безумно влюблен, и даже самое жесткое наказание этого стоило.

Хейли никуда не торопилась. Была половина пятого, весеннее небо зажглось розовыми красками. Хейли вела Хэла, словно в поводу, и с улыбкой болтала о том о сем – обо всякой белиберде! Он слушал, то кивая, то посмеиваясь. Говорил он мало. Он готов был слушать ее не прекращая. Он украдкой поглядел на часы, когда они дошли до побережья. От школы до него идти три квартала, и когда показалась свинцово-серая полоса Атлантики, было уже начало седьмого.

– Видишь маяк? – вдруг спросила Хейли, запахнув свою тоненькую куртку и словно невзначай прижавшись к плечу Хэла. – Он сейчас совсем заброшен.

Хэл что-то неразборчиво промычал. Он смотрел на маяк, но видел его очень смутно. Все, что его беспокоило, – девушка, которая так доверчиво льнула к нему.

– Мне всегда было интересно поглядеть на берег и океан с высоты, – сказала Хейли и пошла по песку к маяку, выстроенному на каменном берегу, в отдалении от основной береговой линии. – Хочешь со мной?

– Я… – Хэл запнулся и пожал плечами. – Не знаю даже. Может, не стоит, раз уж он и впрямь заброшен. Мало ли…

– Но ведь ты будешь со мной. – И Хейли улыбнулась. – Чего мне бояться?

Ей пришлось вернуться к нему и подойти так близко, что Хэл чувствовал все тот же цветочный запах от волос и кожи, что тогда, в автобусе после экскурсии. Хэлу показалось, что время остановилось. Он читал об этом в книжках и смотрел в кино, а потом неожиданно испытал это на себе: да, оно и впрямь замерло, как и весь мир вокруг, когда Хейли Фостер поднялась на мысочки, взявшись за воротник его школьной рубашки, и притянула к себе, чтобы поцеловать в губы.

После этого Хэл был готов пойти за ней в ад. * * *

Они поднялись по ступенькам, по винтовой лестнице, ведущей на самый верх маяка. Выше была только башня с источником света. Некогда белоснежные, алебастровые стены были теперь покрыты уродливыми грязными пятнами; когда-то маяк светил на десять морских миль, теперь был заброшен. В галерее, над балконом, все было завалено каким-то хламом. Большие деревянные палеты стояли у стен; с потолка, с крюков, свисало рваное полотнище, отделяя галерею от винтовой лестницы. Определенно, здесь часто ночевали бездомные. Вон их тюфяки, валялись на полу в клубах пыли и крупицах песка, нанесенного ветром. Весеннее море горчило на вкус, воздух был солон. Сняв куртку с Хэла, Хейли забралась под его рубашку руками и, лаская шею поцелуями, заставила привалиться спиной к стене у окна. Она не была раздета – только расстегнула тоненькое пальто, но скользила руками по медленно обнажавшемуся торсу, покрытому удивительно ровным после долгих холодов загаром. Хэл пытался неуклюже раздеть и ее тоже, но она выскальзывала из его рук, посмеивалась, цеплялась за ремень его брюк, за талию и плечи. Если бы Хэл был повнимательнее, он бы все быстро понял. Он не знал, как вышло, что Хейли позвала его посмотреть на вид на побережье, а в итоге они начали целоваться так, что скоро он лишился куртки и рубашки. Кожу жгло холодом, изо рта клубился пар. Хэл был молод, но тело имел несравнимо более взрослое, чем многие парни в его возрасте. Это тело нуждалось в совершенно взрослой разрядке, которую его мягкий, податливый, послушный ум пока не мог подсказать. Он был ведомым и неопытным и поддавался любой ласке Хейли, что бы она ни сделала, – и совсем пропал, когда она сунула узкую ладонь вдоль живота ниже, под полоску брюк, и усмехнулась:

– Ты меня хочешь, верно же?

Он хотел, очень. Но еще более важным было для него другое. Он смутился, он не знал, хотел ли взаправду секса или нет. Пока этого не случилось, Хэл обнял ее, неразборчиво шепнул:

– Я давно люблю тебя, Хейли.

Эти слова было так сложно произнести, но он торопился сделать это. Его бросило в жар, он покраснел до корней волос, посмотрел на девушку. Она расстегнула его брюки, совсем не обращая внимания на то, что Хэл и сам застыл, пристально глядя ей в лицо, а потом остановил ее, не зная толком, что делать дальше. Что-то же она должна ему ответить?

Но она не отвечала, и он всерьез напрягся. Тогда Хейли погладила его плечи и ласково сказала:

– Повтори мне это еще разок. Я хочу услышать это снова.

Он ощутил себя почти дураком. Он осмелел недостаточно, чтобы говорить это ей опять и опять. Стоял здесь, в приспущенных штанах, обнимая самую красивую девушку в мире. Это все было неправильно. Хэл помотал головой и смутился:

– Хейли, я… можно я сначала оденусь…

– Погоди, – она улыбнулась ему. – Что не так? Все в порядке?

Он ждал этого момента, но ощущал: нет, не в порядке. Что бы сказала его мать, если бы узнала, что Хейли сама раздела его? Таких девушек, как она, мама считает шлюхами. Хэл опустил глаза. Ему было стыдно, что он даже вскользь подумал так про Хейли. Покраснев и смутившись, он повторил то, что она хотела:

– Я правда люблю тебя. Очень люблю, Хейли.

Тогда она рассмеялась.

Смех разлился под высоким куполом старого маяка, прокатился в соленом воздухе. Хейли продолжала небрежно ласкать Хэла, словно получила в руки новенькую, интересную игрушку, – но ему уже стало не по себе.

Что-то внутри Хэла дрогнуло. Заставило остановиться. Он даже перестал что-либо чувствовать, словно душа отлетела от невосприимчивого больше тела. Он отвлекся от чудесного лица Хейли и посмотрел внимательнее ей за спину. Тогда и увидел то, что не замечал до этого. Там, за плотной тканью, было лицо Марты Кэллоуэй, подруги Хейли, и Никки Мейхем, и Кортни Стерлинг. Эти девушки притаились на лестнице и теперь прыснули со смеху, поняв, что прятаться уже бессмысленно. Расхохоталась в голос и Хейли.

– Черт, – проронил Хэл, пытаясь быстро натянуть как нарочно упавшие брюки.

Он растерянно смотрел на Хейли, до конца не понимая, что происходит. Она продолжала смеяться.

– Бог мой! – сказала одна из них. – У него и вправду большой.

– Мог бы быть побольше, учитывая, что он и сам здоровяк, – фыркнула другая. – Эй, Хейли, детка! Он тебе понравился?

– Я не поняла, – с удовольствием ответила Хейли. – Но могу дать шанс кому-нибудь из вас. Как думаешь, Хэл? Дадим им шанс?

Хэл отшатнулся и споткнулся о пыльную, старую балку. Он растянулся на грязном полу, вызвав новый приступ смеха. Они смеялись над ним. Собрались здесь и видели, что он почти занялся любовью с Хейли. Вернее… что она раздела его и сделала из него круглого идиота. Черт возьми!

Он резко взглянул Хейли в лицо. Обиднее было не то, что разделся: он признался ей в том, что чувствует, а в ответ – вот это. Хэл рывком встал. Хейли все еще смеялась.

– Куда ты, Оуэн? – спросила Хейли. – Не забудь подобрать штанишки.

– Хейли… – пробормотал он, пытаясь сладить с ремнем и нормально застегнуться. – Я, послушай… Хейли, зачем они здесь?

– Затем, что это весело, сладкий.

Хэла затошнило. Он жалко покачал головой.

– Это весело. Ты же везде за мной таскаешься. Понимаешь? – ласково говорила она, но слова жалили.

– Ты могла бы попросить не делать этого, – промямлил он. Лицо от стыда и обиды пылало. – Я бы сразу перестал. Но ты же просила…

– Зачем прекращать? Мне было скучно, я хотела повеселиться. Я и сейчас хочу. – Хейли с широкой улыбкой протянула руку и хотела потрепать его по подбородку, но Хэл отшатнулся. – Ну чего ты, дурачок? Это просто шутка.

– Да, я знаю, я понял, – пробормотал он, хотя потом даже не помнил, что сказал. Перед глазами все плыло.

– Эй, Оуэн. А у тебя прежде была подружка? Или ты девственник? – спросил кто-то. Кажется, Никки.

– Он бережет себя для Фостер, – елейно отозвалась Марта. – Эй, Хэл, хочешь, я тебе дам?

Он стремительно рванул к лестнице и, растолкав девушек, начал спускаться, слушая взрыв хохота у себя за спиной. Ступеньки шли винтом, круто вздымаясь по башенной спирали, и Хэл оступился в самом низу, потому что ноги заплелись, и слетел с площадки, упав в кучу мусора и здорово ударившись о поваленную деревянную балку хребтом. Тогда он и опомнился. Вскочив, Хэл бросился прочь, вылетел на каменистую насыпь и сначала быстро пошел с пляжа, а потом вообще побежал. Небо затухало, гасло, сумерки сменялись томным весенним вечером. Когда вся природа расцветала, когда на пути ему попадались счастливые, красивые пары, когда мир радовался и улыбался, внутри Хэла что-то умерло. Это случилось не из-за Хейли. Он хорошо это понимал. Долетел до старого моста, остановился в весенних холодных лужах, затем прошел к бетонированной опоре с торчавшей наружу арматурой. Хэл впервые в жизни разрыдался так сильно, что не смог даже сделать вздоха, – и, держась ладонью за грудь, вспоминал каждую проклятую минуту в школе, где его никто не любил и даже товарищи по команде не дружили с ним. Вспоминал Хейли, которая просто пользовалась им, а потом, когда ей стало скучно, посмеялась и бросила. Вспоминал маму: она стеснялась его и ненавидела за это – он все чувствовал. Хэл понял, что у него нет ни одного близкого человека, к кому он мог бы прийти и просто услышать пару добрых слов. И понял, что такой человек ему, быть может, уже и не нужен.

Окинув своды и опоры моста долгим недобрым взглядом, Хэл, укротив дыхание, заметил, что пара бродяг смотрит на него издали. Тогда он выпрямился и с вызовом взглянул на них в ответ. Они что-то крикнули ему. Голос их был груб. Может, гнали его отсюда, может, поносили за то, что приличный парень, маменькин сынок, спустился к ним, на грешную землю. Хэл сжал кулаки и исподлобья посмотрел на них зверем – крепкий, рослый, совсем молодой парень в грязной, но добротной одежде и со светлыми волосами, еще не такими короткими, к каким он привык, когда вырос. И кому-то из бродяг вдруг показалось, что глаза у него вспыхнули – может, то из-за отблеска машинных фар, чей свет упал сбоку ему на лицо? Тем не менее кричать Хэлу перестали.

Тогда он ничего не сделал тем людям под мостом. Пока что. Он не хотел возвращаться домой, но вернулся, и мать, увидев его порванную и испачканную куртку, и здоровенный синяк на скуле, полученный, когда свалился с лестницы, и влажные, полные боли и гнева глаза, взбеленилась.

– Где ты был? Я тебя искала. Я ходила в школу! Мне сказали, что видели, как ты ушел с какой-то девкой, Хэл, где ты был?!

Он хотел просто провалиться под землю, умереть и никогда не рождаться. «Господи Боже, – думал он, устало глядя на мать, – почему все не может быть иначе? Почему она не может просто обнять меня и спросить, как я себя чувствую?»

Она кричала снова и снова одно и то же: «Где ты был? Где был?» Затем влепила ему пощечину, потому что заставил поволноваться. Хэл снес это. Он много чего сносил, но тот вечер был последним. Мать затолкала его в ванную комнату и заставила при ней раздеться догола. Тогда-то Хэл здорово испугался.

– Мам, – робко сказал он. – Слушай, мам. Я могу сам, честное слово. Пожалуйста. Пожалуйста, выйди.

– Хэл Ловэл Оуэн! От тебя несет, как от свиньи! Всю одежду осталось только выкинуть…

От резкого окрика он съежился, но стоял на своем, тогда она сорвала с него рубашку, порвав пуговицы, и начала резко выдергивать из петлиц ремень. У Хэла здорово покраснели глаза, щеки и нос. На шее появилась испарина. Он был готов разнюниться, но не стал – слез мать не любила, да и он даже ребенком не плакал, иначе мог получить пощечину. Когда он остался в одном нижнем белье, она стащила и его – и окинула голого Хэла взглядом, полным такого омерзения, что ему стало не по себе.

– Ты чертов говнюк, Хэл, настоящий извращенец, – бросила она. – Посмотри на себя.

Хэл не сразу понял, о чем она говорит, и сжался сильнее. Но она смотрела на его живот и ниже и выплюнула, уперев руки в бока:

– Ты такой же, как твой отец.

Хэл не сразу понял, при чем тут он. Мама пару раз, когда он был совсем маленьким, говорила, что отец был военным, а потом, когда Хэл возвращался к теме, отмахивалась и велела замолчать и больше никогда не спрашивать про него. Она, может быть, и не любила папу, но… почему она вспомнила его сейчас? Хэл в то время еще не знал, кем он был.

– У тебя тоже встает, когда я страдаю, так ведь? – угрожающе продолжила она. – Тебе тоже нравится, когда я кричу и плачу, паскуда?

Хэл помотал головой, тяжело сглотнул. Он не мог себя контролировать. Этим вечером его ум занимала только Хейли, и он думать не думал ни о чем дурном. От разницы температур, от волнения, от страха, от всего на свете его тело жило своей жизнью. Руки его медленно дрогнули. Затем дрожь обуяла их сильнее.

– Мам, нет. Мама, прости.

В углу ванной комнаты было холодно и зябко, и он чувствовал себя так странно: здоровый, высокий парень, который съежился перед крохотной, хрупкой женщиной. Тогда Хэл подумал, что мог бы в один удар кулака переломить ей шею. А еще лучше – обхватить ее рукой и придушить эту чертову агрессивную суку.

– Быстро в ванну! Боже, Хэл, какой ты неряха. Посмотри на себя! Мой сын – неряха и больной ублюдок.

Совершенно несчастный, он, как и было велено, сел в большую эмалированную ванну, уже заткнутую пробкой. Гвенет Оуэн открыла кран. Вода была сначала холодной, и Хэл робко попросил разрешения, чтобы слить ее, но получил только тычок в плечо. Затем полился буквально кипяток, и Хэл вскрикнул, когда мать ошпарила ему бедро и живот, сняв лейку с держателя. Хэлу показалось, что она сделала это специально.

– Ты хочешь точно так же, как твой ублюдок-папаша, засунуть свою жадную до секса штучку в такую же несчастную женщину, как я? – говорила она, взяв в руки кусок мыла и жесткую мочалку.

– Мама, нет.

– Замолчи! Я не спрашивала тебя. Я не хочу вообще тебя слышать.

Она остервенело принялась намыливать его тело и волосы, тереть и скрести мочалкой – везде, и даже там. Хэл пытался отводить ее руки, но не грубо. Он боялся сделать что-то не так. Он смотрел перед собой, но видел только пустоту. От стыда он почти не помнил, о чем думал: в голове было шаром покати. Кожа горела, обожженный бок покраснел и сильно болел. Когда мать велела ему встать и грубо, рукой, начала намыливать ему лобок и ниже, Хэл резко, жестко откинул ее руки в сторону – и она сжала пенис в руке и впилась ногтями так, что Хэл охнул и скорчился от резкой боли.

– Еще только раз, – пригрозила она, – и еще только раз ты окажешься в компании этой беспутной девки! Она шлюха, сынок, шлюха! Она не для таких ребят, как ты! Посмотри на себя. Ты мне противен.

Он и сам себе был противен в тот вечер, и, когда ему велели выйти из ванной, сделал это буквально на дрожащих ногах. Что-то переломилось в нем в тот вечер. Что-то по-настоящему умерло. Он пропустил ужин, а потому еды ему не полагалось. Сразу после мытья его ждали вечерняя молитва и отбой. Хэл помолился. Он лег в постель, и его все еще трясло, но совсем чуть-чуть. Мышцы содрогались сами по себе, будто в конвульсиях, и как ни пытался он себя успокоить, сделать этого не мог. Он боялся, что это заметит мать и ему снова достанется. Он увидел, как она подглядывает за ним в приоткрытую щель двери в спальню, и содрогнулся, повернувшись на бок. Она часто подглядывала за ним, и он приучился, что не может остаться наедине с собой нигде, даже в собственной комнате.

В ту ночь он понял, что если Господь и есть, так точно не для него. И наутро он понял это тоже, когда вся старшая школа болтала о том, что Хэла Оуэна вчера провели как идиота, и все подружки Хейли Фостер только и щебетали о том, какой он там и как Хейли сделала его в два счета. Хэл почти не поднимал головы, когда шел по коридорам, и так было около недели. Потом он принял небрежный вид, словно не знал, что говорят о нем. Он люто возненавидел Хейли, но, когда в конце семестра она подошла к нему и попросила донести кучу библиотечных книг до дома, потому что не хотела таскаться с ними, он молча взял пакеты и понес.

Он любил Хейли Фостер и знал тверже, чем «Отче наш»: теперь она никуда от него не денется и он сделает с ней то, что хочет. Надо только выждать подходящий момент. * * *

Хэл вышел из машины и надел солнцезащитные очки, вынув их из кармана замшевой куртки. Под ней он носил красную рубашку, расстегнутую на две пуговицы и заправленную в черные джинсы. Его «Плимут» блестел на октябрьском солнышке. Солнце бликовало от стекол и начищенных, блестящих колпаков на колесах. Хэл поглядел на двухэтажный красивый дом с газоном, невысокими подстриженными деревьями по бокам и подъездной чистенькой дорожкой к гаражу. На доме была табличка: шестьсот тринадцать. Возле него не стояло никакой машины, но на террасе с хэллоуинскими украшениями возилась черноволосая женщина с животом, уже наметившимся под широким свитером. Хэл небрежно провел рукой по волосам и направился по дорожке вдоль газона прямо к ней.

Не заметить его было сложно – высокий и красивый мужчина всегда привлекает к себе внимание. Женщина разогнула спину, оставив гирлянду из паутины в коробке на полу, и поставила руку козырьком над глазами. Уж слишком слепило солнце, и казалось, что у незнакомца голова светилась, точно вместо волос был ангельский нимб.

Но затем он подошел ближе, и она увидела вежливую, но холодную улыбку на надменном лице.

– Миссис Джорджия Мун? – сразу спросил он, приподняв брови. Глаз было не видно из-под коричневых линз солнцезащитных очков.

– Да.

Мужчина протянул ей руку и мягко пожал ладонь, протянутую в ответ.

– Простите, что вот так врываюсь и отвлекаю… – он бегло взглянул на коробку. – Вам, может, требуется помощь?

– Справлюсь сама. Что вы хотели? – прямо спросила она. – Если это по поводу страховки Гарри, то его сейчас нет дома: он в Атланте и будет там до конца уик-энда.

– Нет-нет, – он покачал головой. – Я не по поводу страховки. Я родственник миссис Локуэлл, Патрисии, может, вы знаете такую?

– Не припомню, – нахмурилась Джорджия. – Извините, но… чем обязана, мистер…

– Ловэл Канн, – он мило улыбнулся и снял очки. Оказалось, у него были удивительные, кобальтово-синие глаза, очень яркие на загорелом лице. – Моя бабушка, Патрисия, живет в Смирне, в доме номер восемь. А ваш – девятый.

– Да, у моего мужа есть дом в Смирне.

– Я обратился к вам по очень щепетильному вопросу, – и Хэл прижал ладонь к груди. – Простите, что беспокою. Мне правда жаль отвлекать, к тому же вы в положении. Но та вечеринка…

– Какая вечеринка? – нахмурилась Джорджия. – Вы, может быть, что-то путаете?

– Нет-нет, – Хэл покачал головой. – Я хорошо знал Гарри Муна и Констанс помнил – ну это же она собрала сейчас там друзей?

– Мы ничего об этом не знаем! – резко бросила Джорджия. – Вот же черт.

– Ничего, – Хэл поднял ладони перед собой и добродушно рассмеялся. – Я просто хотел попросить вас об одолжении. Понимаете, бабушка долго живет в Тупике. Ваш дом и наш дом стоят обособленно от остальных, и, конечно, Конни с друзьями никому не помешает из других соседей, – но моя бабушка… вы знаете, ей девяносто два года, и она рано ложится спать, а они уже несколько дней включают музыку на полную катушку, шумят, постоянно туда съезжаются на машинах, газон ей весь изъездили. Никто не против, ваш дом стоит дальше всех по улице – до него еще дойти надо, – но мы ваши ближайшие соседи.

– Вот же дрянь! – не выдержала Джорджия и выругалась.

Хэл холодно улыбнулся.

– Это не страшно. Я просто хотел попросить вас, чтобы вы малость поговорили с Конни. Пусть не шумят так сильно после одиннадцати часов, хорошо? Я бы не хотел вызывать туда полицию. Или могу набрать вашего мужа, так?

– Это не потребуется, мистер Канн, он очень занят сейчас, – сказала Джорджия и прищурилась, окинув его долгим взглядом. – Знаете, я позвоню сейчас Констанс, но у меня будет просьба. Если ничего не изменится, свяжитесь со мной.

– Хорошо, – мягко отозвался он. – Вы продиктуете ваш номер?

– Конечно.

Она потерла лоб и рассмеялась, но вышло нервно и сердито:

– Мы вообще не знали, что Констанс смогла туда пробраться. Откуда она взяла ключ? Неужели стащила отцовский? Вроде взрослые, а ведут себя хуже детей…

– И не говорите, миссис Мун, – откликнулся Хэл, достав смартфон из кармана. – С ними столько хлопот. Она вот жаловалась, что, мол, вы потеряли ее щенка на днях. Готов спорить, она сама его и упустила.

– Боже, она за ним совершенно не ухаживала. – Джорджия раздраженно закатила глаза. – Он залез в стиралку, и я его ненароком прокрутила. Криков-то было!

– Домашних животных лучше не заводить безответственным людям, – заметил Хэл. Голос его стал малость холоднее, но Джорджия этого не заметила.

– Она притащила его от бывшего парня. Ну, в подарок. Да чихала я на такие подарки! Черт возьми, мы не должны были за ним следить. Это даже к лучшему, что он… У меня, в конце концов, роды к Рождеству. Собака совсем некстати. Пишите, мистер Канн. Пять-три…

Он записал. А пока набирал номер, думал о том, что пока все складывается наилучшим образом. Даже страшно представить, насколько ему везло.