Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава двенадцатая

Другой Хэл

Сесиль Уитакер жила в одиннадцатом доме на Лейк-Паркуэй. Каждый раз, когда приближался Хэллоуин, она собирала чемоданы и покупала билеты в какой-нибудь другой город, хотя ненавидела путешествовать. Тем не менее в ночь на тридцатое октября в штате Нью-Джерси ее уже не было. Хотя денег на дорогие зарубежные курорты она не зарабатывала и даже отдых в бунгало где-нибудь на калифорнийском пляже был ей не по карману, она весь год складывала деньги с получки в жестяную банку, которую хранила на кухне возле бутылки домашнего хереса от тети Мириам. Откладывала, чтобы сбежать. И в этот год планировала побег снова.

В список обязательных расходов также входили ежемесячные счета за свет. Другие назвали бы их возмутительными. Другие, но не Сесиль.

В свои двадцать четыре года она не могла нажать на выключатель с наступлением темноты, и каждый угол в доме был ярко освещен, включая чердак и подвал. Щиток был замкнут на навесной замок и ключ. Клавиши выключателей – залеплены скотчем. Сесиль не надоедало ежедневно после работы возиться с ним, и вскоре это превратилось в ритуал. Кто-нибудь сказал бы, что она сошла с ума или что ей стоило бы с кем-нибудь съехаться, но она жила одна по собственным причинам.

Первая – Сесиль не хотела съезжаться с единственными своими родственницами. Тетушки жили неподалеку, но они не были слишком близки с ней.

Вторая – будучи одна, она чувствовала себя в большей безопасности, чем с кем-либо. С доверием к людям у нее с детства было худо, и даже со своим парнем, Кевином, она не могла расслабиться на сто процентов, потому они и расстались.

Сесиль знала, что эта проблема крылась в ее прошлом. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы до этого дойти. Психолог в мягком сером костюме, к которому прилагался кабинет на втором этаже в красном кирпичном доме, выписал ей кругленький чек после десяти бесполезных сеансов и сообщил, что Сесиль должна отпустить тяжелые события детства, которые нарушают «внутренний контур ее поддержки». Легко сказать. Это не на его глазах жестоко убили всю ее семью много лет назад.

Психолог был не в курсе, но соседи все еще помнили, что Сесиль Уитакер было десять, когда в их дом кто-то вломился на Хэллоуин. Они в тот вечер не слышали никаких подозрительных звуков. Никто не кричал. До утра все было спокойно. Около пяти часов, когда рассвело, в дом к миссис Талбот постучалась Сесиль, в пижаме и босиком. Руки ее были в крови, но на теле не оказалось ни синяков, ни царапин – кроме разве что старых, потому что Джоди Уитакер, ее мать, часто поколачивала дочку, которая «испортила ей жизнь, когда родилась». И все соседи это знали. Сесиль в десять лет была росточком невысокой и худенькой вдобавок. У нее был острый нос и удивительно смешные пухлые щеки. Сосед, шестидесятидвухлетний Джо Талбот, называл ее «мышонок». Он и его жена относились к девочке с жалостью и сердечностью, часто кормили обедами или за доллар-другой нанимали для всяких поручений, с которыми мог бы справиться ребенок ее возраста. От Талботов Сесиль была в восторге – она называла их по именам и могла даже ночевать у них, если мать была пьяна, а сестра оставалась у своего парня или подружки.

Так что Талботы оцепенели, когда открыли ей дверь морозным утром первого ноября.

– Бэтти, – по-детски спокойно сказала Сесиль, стуча зубами, – маму, Патрисию и Коллина убил Мистер Буги.

Роберта Талбот выпученными глазами посмотрела на дом напротив. Дверь была открыта настежь; по неухоженной дорожке, заросшей сорной травой, гулял ветер. Бэтти завела девочку к себе в дом, велела Джо вызвать полицию, а сама сунула ребенка в горячую ванну и, пока она отогревалась, налила какао в большую эмалевую кружку. Она даже не подумала о том, что смывала с Сесиль улики.

Когда прибыли копы и вошли в неухоженный старый дом под тенистым каштаном, их едва не вырвало. Дом походил на оживший кошмар. В нем отверзлись врата ада. Все было отвратительно настолько, что потом они с трудом смогли забыть это спустя годы. Но некоторые не забыли никогда.

Мужчина – конечно, уже мертвец – с обезображенным до неузнаваемости лицом и чертами, стертыми чужой жестокой рукой, был привязан к холодильнику. Судя по всему, несколько раз в голову ему прилетело дверцей морозильной камеры: та была помята. С какой же силой его били? Притом безжалостно: у него была сломана скула, переносица вдавлена в череп, левый глаз вытек на щеку, так, что стали видны чернота и кровавое месиво глазницы; одежда его была порвана, на шее туго застегнули кожаный брючный ремень. Его душили с такой нечеловеческой яростью, что ремень почти срезал голову. Брюки, с которых этот ремень сняли, были спущены ниже бедер, и то, что увидели в его паху, повергло всех в шок – сплошное месиво.

Одного из полицейских вырвало прямо на кухне у Уитакеров.

Кто-то оскопил несчастного, но зверским способом: кровь брызгами осталась на холодильнике и поверхностях вокруг, на холодной коже покойника. Алые потеки застыли на его бедрах и коленях. Какой чудовищной силы должен быть человек, способный на такую жестокость?

На кухне был еще один труп. Женщина лет тридцати пяти или немногим больше, изнасилована перед смертью – это очевидно: ноги задраны, белье сорвано, платье разодрано в клочья. Над ее лицом долго работали кулаками, оно превратилось в сплющенный блин. От пупка она была разрезана собственным кухонным ножом для разделки мяса – отпечатков пальцев на нем не обнаружили – и вся промежность, все внутри было залито и сожжено серной кислотой. Даже если там осталась сперма, собрать ее для анализа было уже невозможно. От кислоты пострадала кожа на бедрах и животе, она разъела ткань домашнего клетчатого платья.

Даже изуродованное лицо не могло скрыть предсмертного ужаса. Он застыл в единственном целом остекленевшем глазу.

В гостиной был третий труп. Двери туда убийца обмотал ремнем – позже выяснилось, из шкафа покойного Уитакера – изнутри, и полицейские не смогли их вынести: пришлось пробираться через окно. К их удивлению, оно было уже открыто, так что бить его не стали. Стоило только толкнуть. Они забрались внутрь и остолбенели.

Привязанная к крюку люстры навытяжку, как мертвый олень, там висела юная прекрасная девушка лет двадцати пяти. Она была совершенно обнажена. Каштановые волосы ложились на маленькие груди; все нежное белое тело, как мрамор, покрывали синяки. Отпечатков на нем не было – только черные следы длинных пальцев, которые сжимали и мяли его так, что в этих объятиях и от этих ласк множество костей у нее было сломано. Они бугрились под кожей, точно клубы мертвых змей. Губы – искусаны в кровь. Ее насиловали; несколько раз в процессе она обмочилась. Кровь смешалась с желтоватой мутной мочой и вытекла ей под ноги. Глаза мучительно смотрели в никуда; убийца не оставил никаких телесных улик, по которым его могли бы найти, но дал понять, что он зверь во плоти, нечеловек. Между ног своей жертвы он оставил сверло от дрели, которым насиловал ее.

С Сесиль психологи начали работать в тот же день, как она увидела свою мертвую старшую сестру. Сесиль отвезли в участок, были с ней внимательны и спокойны. У нее спросили, что она помнит, и она честно ответила – Мистера Буги.

И губы ее задрожали.

– Кого? – тихо спросил детектив Фриман у напарника по фамилии Бонасейра.

Тот пожал плечами, оба наблюдали со стороны за малышкой Сесиль.

– Бугимен. Мистер Буги. Монстр, живущий под кроватью. Ты что, не знал?

– У меня под кроватью живут счета в обувной коробке, – мрачно сказал Фриман. – Они пострашнее Бугимена.

И оба устало рассмеялись. Это была суббота, выходной день. Оба должны были отдыхать, но трупы словно ждут по закону подлости всю неделю, чтобы объявиться на выходные. Бонасейра думал, что ему скажет подружка, когда он сообщит, что будет работать весь день.

Сесиль Уитакер рассказала, что видела. Она сидела у себя в комнате наверху и читала книжку про аквариумных рыбок, которую взяла у подружки в школе; мама и Коллин, отчим Сесиль и Патрисии, там, внизу, на кухне, громко ссорились. Патрисия, ее старшая сестра, снова где-то слонялась. Это был обычный вечер. Потом Сесиль надоело торчать наверху одной, и она выглянула в окно.

Так она случайно услышала, как сестра с кем-то говорит.

На заднем дворике, огороженном высоким дощатым забором, Сесиль разглядела Патрисию. Она с кем-то болтала и все время тихонько хихикала. Сесиль поморщилась. Сестра так делала, если положила глаз на какого-нибудь очередного парня, неважно, кем он был – их соседом, мальчишкой-кассиром, проезжим байкером. Любым, кто ей приглянется. Иногда она гуляла с ними просто так, но обычно брала деньги, потому что возвращалась поутру – и у нее всегда было при себе несколько лишних долларов. Сесиль прищурилась и увидела, что какой-то высокий человек прижал Патрисию к стене дома. Его лица, волос, одежды и прочих примет девочка не видела: он скрывался в широкой тени террасного навеса. Сесиль только слышала, как он тихо говорил что-то Патрисии, склонившись к ней так близко, что два их силуэта словно слились в один, а она все смеялась и гладила его по бедру. Потом он отпустил Патрисию. Она взяла его за руку и уверенно потянула за собой.

– Идем, – услышала Сесиль и притаилась в окне.

Патрисия и ее ночной гость обошли угол дома: она тихонько открыла дверь в гараж. Столб желтого света упал на террасу, но выступ крыши закрывал вид. И все смолкло.

Не прошло и получаса, как она услышала внизу шум, будто в гостиной что-то мягко упало на ковер. Странное предчувствие тревоги коснулось ее, и Сесиль осторожно вышла на лестницу из своей комнаты. В гостиной было темно, но по коридору из кухни бегали тени. Послышалось несколько гулких странных ударов, потом грохнула дверь холодильника, и стеклянным напевом оттуда отозвалась батарея пивных бутылок отчима. Сесиль вздрогнула. Она медленно прошла в узкий коридор, этакий перешеек между гостиной и кухней, и едва не закричала, когда ее вдруг схватили за локоть.

Это была насмерть перепуганная Патрисия с окровавленной головой и всклокоченными волосами.

– Тихо, – одними губами шепнула она и увлекла сестру за собой в гостиную.

Та поддалась. Грохот на кухне стал громче. Сесиль подумала: вдруг это мать и отчим буянят, и в отчаянии взглянула на Патрисию – неужели они? Но та казалась насмерть перепуганной. Не такой, как обычно.

Она обходила все предметы мебели в гостиной, пробираясь в тусклой темноте, и подошла к входной двери, отчаянно дернув ее за ручку. Заперто. На кухне были слышны глухие удары, один за другим.

– Полезай в окно, – мигом решила Патрисия. – И беги к соседям. Вызови полицию. Скажи…

Вдруг лицо ее переменилось. Сесиль не видела отчего: она стояла к кухне спиной, но заметила, как побледнела сестра. В ее голубых радужках – глаза казались теперь огромными – появилось отражение чьего-то высокого мощного силуэта, озаряемого светом кухонных ламп. Патрисия застыла на мгновение, сжав пальцы на плечах Сесиль, и вдруг резко толкнула ее к окну, заслонив собой:

– Беги!

Сесиль бросилась вперед и потянула раму вверх. Кто-то стремительно пошел к ним: она слышала шаги. Патрисия за спиной закричала, и в неясном отражении грязного окна Сесиль с трепетом увидела, как ее подняли в воздух, держа за горло на вытянутой руке. Сесиль замешкалась, возясь с последним шпингалетом и не в силах оторвать от сестры взгляда.

И тогда ей тихо сказали:

– Стой на месте, или я сделаю с тобой что-то очень нехорошее.

Сесиль застыла. Властный тон и почти магические слова заставили ее оцепенеть. Пальцы дрожали.

– Вот так. Умница.

– Не слушай, Сесиль! – сипнула Патрисия, но тут же заклокотала горлом.

Та от страха даже не шелохнулась.

– А теперь отойди от окна. И встань в угол возле камина.

Сесиль медленно опустила руки. Она видела в отражении стекла, как высокая тень ударила Патрисию несколько раз, и та обмякла.

Сесиль все сделала, как он велел. Руки и ноги у нее дрожали. Она не была уверена, что смогла бы сбежать, как велела Патрисия. Она замерла у каминной полки, и в отражении плитки, которой был выложен очаг, наблюдала за рослой тенью у себя за спиной. Только тлеющие угли давали свет этому силуэту, словно сотканному из тьмы.

Сесиль плохо помнила, что было дальше.

Он оставил ее в углу и больше не трогал. Мольбы и угрозы отчима постоянно были слышны на кухне. Затем – утробные вопли матери, сделавшиеся наконец такими, что были не слышнее мяуканья котенка. И стоны Патрисии, совсем рядом. А потом, после короткого затишья, был непрекращаемый звук сверлящей дрели.

И больше ничего.

В ту ночь за спиной Сесиль разверзся ад. В отражении плитки она смутно видела его хозяина и вспомнила: сегодня Хэллоуин, и, наверное, это – злой дух, пришедший карать и убивать. Он был весь бронзовый, литой и мокрый от пота; Сесиль слышала, как он тяжело дышит, когда заканчивает с Патрисией. Дрель тогда взвизгнула несколько раз.

Потом наступила тишина.

Сесиль не решилась обернуться к нему так сразу и услышала, что он ушел на кухню. Там хлопнул дверцей холодильника – снова грянула батарея бутылок. Сесиль медленно посмотрела себе за спину и наконец обратила взор к двери в гостиную.

В проеме, в ореоле тусклого света, бросаемого сбоку из коридора, стоял высокий страшный человек. Он был весь черен, как почудилось Сесиль. И только глаза, будто автомобильные фары, стеклянно горели белым светом, а голову его объяло белое адское пламя. Он остановился там, в дверях, огромный, могучий, набыченный.

Он улыбнулся ей, а потом отступил назад, в темноту, и исчез в ней.

– Бугимен, – позже сказала детективам Сесиль. – Это был Бугимен.

И расплакалась. * * *

У этого мужика была красная рубашка, и он катался на «Плимуте» с опасным имечком – «Барракуда». Кэндис замялась, когда он остановился возле бара, выглянул в окно и скользнул по ней долгим взглядом, вскинув брови.

– Привет.

Она отвернулась – не хватало еще напороться на отморозка среди ночи – и нетерпеливо посмотрела себе за плечо: ну что там Джина, остается с тем парнем у стойки или как?

– Ты не подскажешь… – Блондин за рулем вдруг показался растерянным и совсем не отморозком, и Кэндис удивленно посмотрела на него. – Это заведение работает или уже закрывается?

Кэндис вдруг стало интересно.

«Хорошенький, дьявол».

Она же обещала себе, что сегодня вернется домой одна. Невозможно каждую ночь кого-то подцеплять! Но, с другой стороны, это был совершенно особенный кто-то.

– Эта дыра работает двадцать четыре на семь, – улыбнулась Кэндис.

Блондин кивнул, паркуя «Плимут» – плавно и уверенно, в одно движение.

«Мужики бы лучше любовью занимались, как парковались».

Затем он убрал ключи из замка зажигания, запер тачку и пошел к бару. Походка у него была плавной, гибкой, невыразимо приятной. Возле Кэндис он остановился. Накрапывал промозглый осенний дождь; мужчина посмотрел на Кэндис очень внимательно, сверху вниз, глазами, полными странного обещания, – может, присоединишься ко мне, и тогда ты получишь что-то незабываемое, то, что так долго ищешь между кирпичных стен этого маленького города. А после, ничего не сказав, молча кивнул, будто в знак благодарности, улыбнулся и вошел в бар. Дверь за ним открылась-закрылась, красный неоновый свет упал на мокрый асфальт. Кэндис уже тогда знала, что снова туда вернется.

В общем, его звали Стэном. Неплохой был мужик этот Стэн. Он был прилично одет, не нахрюкивался за стойкой и заплатил за выпивку Кэндис. Насчет Джины Кэндис не беспокоилась: та вышла со своим новым парнем на вечер через заднюю дверь и сейчас здорово развлекалась. Кэндис осталась одна. Она пила «отвертку» – мешанину из водки с апельсиновым соком – и искоса смотрела, как этот мужик и не прикоснулся к своему хайболу. Он явно приехал сюда напиться, но передумал. Сел отдельно за столик, вдали от всех, и отвернулся к единственному узкому окошку, из которого падал неясный сизый свет с улицы.

Кэндис продолжила разговор со Стэном весьма тривиально. Подсела к нему: «Ничего, что так? Я тебе не помешаю? А то там, у стойки, какие-то типы…» Он такой: «Ничего, конечно. Что, нужна моя помощь?» А она: «Н-нет…», неуверенно так. И следом сразу: «А впрочем, могу я побыть здесь некоторое время? Ты все же решил тут остаться?»

И вот они разговорились. Он отпил свой лонг-дринк, раскашлялся, тревожно сказал, что не будет больше, если ей вправду нужно помочь, и заказал просто черный кофе. У Кэндис по спине приятно пробежали мурашки. Это был мужчина из вымирающего рода джентльменов и рыцарей, которые не станут допивать хайбол за десять девяносто девять, потому что берут на себя ответственность за незнакомку в короткой юбке, которую встретили в баре.

Спустя полчаса Кэндис и Стэн смеялись, только она – игриво, а он – печально. В его глазах было что-то такое… словно у него умер близкий человек, или сегодня его жизнь разрушили, или нечто в таком духе. Когда Кэндис мягко коснулась его запястья, он не отодвинул руку, но опустил взгляд. Они уже говорили задушевно.

– Ну что ты такой грустный, а?

За его спиной сидели безразличные люди; никто не обращал внимания даже друг на друга, и Кэндис показалось, что по-настоящему смотрит ей в глаза только Стэн, только он действительно видит ее, когда смотрит в упор. Это приятно взбудоражило. По плечам пробежали мурашки. Она положила руку на его запястье, и вдруг он сказал:

– Не против немного пройтись? Здесь так душно. – И поморщился.

– Нет, не против. Вон мой жакет.

Он оделся: когда встряхнул куртку, от замши вздохнуло чем-то, похожим на дорогой парфюм и выдержанный виски. Стэн подержал жакет Кэндис, помог ей одеться: она ощутила приятный трепет, когда он задержался рукой на ее талии, но тут же убрал. Он ее не лапал, это был добрый знак.

– Все хорошо?

Она улыбнулась, взяла его за запястье и потянула за собой.

– Более чем.

Уже в машине они целовались. Кэндис взяла его за воротник рубашки, скользя пальцами то по ткани, то по коже под ним. Это был абсолютно ее мужской типаж: здоровый, красивый, плотный, с тонкими изгибами черепа, обнаженными из-за коротких волос, и чувственными губами с влажной отпотиной над ними. Спокойный мужчина на крутой старой тачке – вот только обычно она выбирала не таких покладистых, как он. Ей нравились плохие парни, он на плохого не тянул. Разве что на опасного – каким-то краем сознания Кэндис это чувствовала, но по характеру он казался кротким, как ягненок. И она подумала, что иногда разнообразие – это даже хорошо.

Она быстро пересела с пассажирского сиденья к нему на руки, широко расставив в стороны колени – оттого короткая юбка задралась еще выше. Он положил ладони ей на бедра, придерживая Кэндис так, чтобы она опустилась промежностью между его ног, и прикрыл глаза во время поцелуя. «Да мне попался настоящий романтик», – ухмыльнулась она.

Когда он отстранился, взгляд был спокойным, и он не сразу вытер губы: они были в ее клубничном блеске.

– Ты все еще такой грустный, – нежно сказала Кэндис, разгладив над его темной бровью морщинку, – и такой милашка. Что я могу для тебя сделать, чтобы развеселить?

Он перебрал в пальцах ее длинные рыжие волосы. Они были другого оттенка, не как у Конни – каштаново-охристыми, а химического, ядовитого цвета: вульгарно крашенные. Кэндис не заметила, как в его взгляде мелькнуло что-то темное, опасное.

– Может, поедем куда-нибудь? – спросил он и притянул ее ближе, себе на грудь. Кэндис вздрогнула. Это был легкий отголосок демонстрируемой силы, которая крылась в этом впечатляющем теле.

Последние два месяца Кэндис встречалась с парнем, который делал это как бог, но внешне был далеко не Стэн-как-его-там. Он любил все делать быстро, и он всегда заканчивал первым. Кэндис это очень бесило. Она надеялась, что Стэн умеет быть чутким и внимательным. Обычно здоровые парни вроде него не слишком выдающихся размеров в плане этой штучки. Она у него, быть может, небольшая, но если он будет с ней ласков – почему бы не перепихнуться с ним?

– Я живу тут с подружкой неподалеку, – сказала она и сунула узкую ладонь между его животом и брючным ремнем. – И подружка, сдается, не будет нам мешать. Хочешь заехать?

Пальцы ее легко нашли резинку белья и скользнули в горячечный жар, на выпуклый лобок, покрытый жесткими волосками.

– Выпьем кофе у меня.

– Кофе, – рассеянно улыбнулся он, и Кэндис засмеялась. – Хорошо. Скажи, куда ехать, я не местный, а так, проездом.

В Ютаке, двадцать пять миль от Смирны, он оказался действительно случайно. Его гнала прочь от дома Конни бешеная жажда вернуться и овладеть ею, а потом убить – убить и выгнать из себя эту заразу, от которой он не мог ни есть, ни спать, ни дышать. Но он не мог, и даже хуже того – не хотел. Когда он думал об этом, кто-то в его голове – он назвал бы его Чертовым Слюнтяем, придурком, который его бесил и все портил, – кричал: «Заткнись и вали отсюда, Хэл мать твою Оуэн, а если ты этого не сделаешь, я устрою тебе взбучку, как в тот раз, когда ты чуть не сдох, лежа в своей спальне!»

Так что он послушался этого Хэла, Другого Хэла, и, поджав губы, больше ничего не сказал Кэндис, зато поцеловал ее в губы, завел «Плимут» и тронулся с места. В его голове был план, нашептанный Другим Хэлом, и он хотел кое-что попробовать. * * *

В квартирке первые несколько секунд было тихо. Так тихо, словно в целом доме больше никто не жил. Хэл знал, что это не так, и даже не вздрогнул, когда за стеной закричали: «Стерва, ты все не так говоришь!» – а потом что-то разбили: то ли посуду, то ли бутылку. Кэндис неловко улыбнулась, будто пьяные склоки соседей к ней не имели отношения, и быстренько заперла дверь.

– Ну вот, – она обвела взглядом темную комнату и подумала, что здесь было бы неплохо прибраться, но чего уже об этом думать. – Проходи. Обувь можешь не снимать.

Это устраивало Хэла. Он развернулся, медленно продвигаясь вглубь общей гостиной с двумя дверьми по разным стенам. В центре была маленькая кухонька, и даже в темноте Хэл видел в раковине немытую посуду, а в ведре – кучу мусора. Хэла передернуло. На журнальном столике возле придавленного дивана стояли две пивных бутылки. Хэл вздохнул полной грудью, вобрал воздуха в легкие ртом и крепко сомкнул губы, так, что казался пловцом, погрузившимся на глубину. Он выпрямился: тотчас появилась сытая складка под подбородком.

Лучше места для его дела не придумаешь. Он здесь испытает себя на все сто.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – Кэндис подошла со спины и коснулась рукой его талии.

Хэл представил, что пьет из этой посуды, из этих грязных, плохо вымытых чашек, и снова сделал вдох ртом.

– Нет. Пойдем к тебе. – В его глазах был ужас. Кэндис этого не заметила.

– Показать мою спальню? – игриво спросила она, обойдя Хэла, и потянула его за руку.

– О да.

В сумраке его лицо, казалось, поглощало любой, даже слабый свет. Далекий фонарь на улице и редкие отблески фар роняли скользящие тени на Кэндис, но не на Хэла. Единственное, что белело в темноте, – его волосы, и странно яркими были белки глаз, светящихся, как фонари в тумане.

Кэндис открыла правую дверь: та не запиралась на ключ или щеколду. Хэл это отметил. Он вошел вслед за Кэндис в крохотную комнатку, где располагались только двуспальная кровать в углу, пара полок над ней, комод и плетеное кресло – все. На стене напротив кровати висело зеркало, и Хэл замер, заметив свое отражение.

– Разденешься?

Кэндис включила лампу на подоконнике; на стене желтым зажглась гирлянда. Хэл посмотрел в окно. Проулок был таким тесным, что в окна дома напротив он смотрел свободно и прекрасно видел всю обстановку.

– Разденешься? Или ты из стеснительных? – с улыбкой повторила Кэндис и сняла жакет, бросив его в кресло.

Хэл кивнул, снял свою куртку и аккуратно перекинул ее сначала через сгиб руки, складывая пополам по складке, а затем повесил на спинку кресла. Кэндис закусила губу.

– Ты такой… – она не смогла сразу подобрать нужного слова. – Опрятный.

Хэл взглянул на нее:

– Спасибо. Я люблю, когда все на своих местах.

– А я не запариваюсь.

«Оно и видно», – мрачно подумал Хэл, но ничего не сказал. Он здесь не за этим. И если ему повезет, если он сможет себя преодолеть, девчонке просто перепадет секс, вот и все.

А если нет?

«Ты же знаешь, что врешь себе, – с укором сказал Другой Хэл. – Ты просто попробуешь не убить ее, потому что играешь с огнем. У тебя не получилось ни разу переспать с женщиной, не задушив ее, потому что у тебя встает только на убийства, чертов ты ублюдок».

Хэл велел болтливой скотине в своей башке заткнуться, и тот холодно ответил: «В конце концов, это был мой план, и я это придумал. Так что засади ей и сдержись, как сдержался с этой шлюхой в доме Конни. Где одна, там и вторая. Где эти две, там и Констанс. Ты должен. Ты должен сдержаться. Ты должен стать кем-то нормальным, хотя бы попробовать».

Хэл вспомнил, как плохо ему было, когда он переспал с Милли и не убил ее, и у него едва не скрутило живот. Он боялся, что ему будет еще хуже сейчас, после второго такого опыта. Но Кэндис отвлекла его от этих мыслей.

– Присядешь? – она опустилась на кровать и похлопала рядом с собой.

«Странный мужик этот Стэн», – вот что она подумала. Странный, но милый. Вроде не из стеснительных, но слишком молчалив и спокоен. Будто чего-то боится, что ли? Он сел рядом и привлек ее ближе, обняв за талию. После короткого мгновения – поцеловал. Поцелуй был спокойным, почти вялым, и Кэндис вспомнила странное, не вяжущееся с близостью с незнакомцем слово – «целомудренный». Да, пожалуй, он был именно таким, их поцелуй.

Она позволила себе упереться рукой Хэлу в грудь и толкнула его на кровать. Он упал на куцую подушку, пропахшую женским потом, духами и дешевым порошком. Его замутило, желчь подкатила к горлу, но он сдержался. Он прикрыл глаза и попытался вообразить, что находится за много миль отсюда, в Смирне, на втором этаже в доме Конни, в ее спальне. Он представил, что подушка пахнет ее телом – горько, будоражаще, с легким оттенком обжигающей корицы. Его Конни так хороша… Она как хэллоуинское угощение. Осенняя и ласковая, податливая, льнущая к нему. Добрая. Одинокая. Похожая на него. Хэлу немного помогло то, что он держал в голове ее образ. Он открыл рот шире и позволил Кэндис углубить поцелуй. Вместе с тем он взял за край ее топик и задрал его, обнажив грудь в несвежем бюстгальтере.

«Не смотри», – приказал ему Другой Хэл. И этот, настоящий, Хэл Оуэн снова прикрыл глаза, на ощупь подняв этот бюстгальтер и касаясь мягкой груди, вывалившейся наружу, как перезрелая брюква. Кэндис застонала ему в рот, обхватила его бедра ногами и ловко расстегнула рубашку, ладонями лаская открывшееся перед ней загорелое тело – не такого загара, которого добиваются в соляриях и на пляжах, а странно естественного, поцелованного солнцем и летом дикого океанского берега, словно этот мужчина в самое пекло работал там, на песке, и наливался солнечным жаром. На широкой груди волос почти не было, но на животе, от пупка, шла темная дорожка. Кэндис расстегнула ему ремень на брюках, застежку и молнию. Он выпутался из них и сбросил на пол, потом поднялся на локтях и вылез из рубашки. Прямо с Кэндис на бедрах он привстал и бросил рубашку в кресло: Кэндис только взвизгнула и придержалась за его плечи.

– Бог мой, – хихикнула она, – чувствуя, что к низу ее живота прижался теплый, приятно плотный, крепкий пенис, больше широкий, чем длинный – ну уж не такой выдающийся, как у ее бывшего, – а потом решила польстить: – Ты меня сводишь с ума.

Хэл ничего не сказал и снова лег на спину, покорно распластавшись по кровати. Он держал обе руки на упругой маленькой заднице этой сучки, боясь, что вопьется пальцами ей в горло, если отпустит себя и разрешит сделать это. Девчонка прильнула к его груди и начала возить по ней губами, то кусая, то лаская кожу языком. Хэл безразлично смотрел в потолок. Он впервые в жизни почувствовал себя странно, точно был обколот транквилизаторами. Боль от осознания, что ничего в нем не всколыхнулось от близости, и от понимания, что он не сумеет сдержаться, когда в его руках окажется Конни, завладевала им. Он лежал, пялился на тени на потолке и чувствовал что-то сродни омерзению и раздражительности, когда Кэндис сползла вниз по его груди и животу все ниже, лаская его плоть с громкими влажными звуками.

Ни одно чувство, кроме безразличия, не поднялось в груди Хэла, но он что-то промычал, безуспешно пытаясь себя завести.

«Ты так болен, парень, – с беспокойством сказал Другой Хэл. – Я раньше как-то даже не замечал, насколько ты болен. Когда это случилось?»

Кэндис обхватила его губами, не понимая, почему он встает так вяло, будто хочет ее только вполовину. Она скользнула губами по гладкой уздечке. На вкус он был как… Кэндис попыталась сравнить это чувство с чем-то. Будто полирует языком безвкусный намытый комок плоти. Она взяла в рот всю большую, аккуратную головку. Проглотила так, что он провалился ей в глотку, – и тут же вынула, зная, что многим мужчинам нравится ощущение конвульсирующего, как при рвотном рефлексе, горла. Но этот лежал, чуть прогнувшись в спине, и, заломив брови, смотрел в потолок. Кэндис вгляделась в его лицо и остолбенела. Он словно терпел то, что она с ним делала.

Она остановилась. Тогда он ожил и метнул на нее резкий взгляд.

– Продолжай, пожалуйста.

Хорошо… Кэндис снова принялась полировать его чертов отросток, понимая, что все это слишком странно, чтобы возбудиться самой. Влага у нее между ног высохла. С задранным топиком, в короткой юбке, в чулках с поползшей у ленты стрелкой она стояла и обрабатывала этого парня, который только сейчас начал чуть глубже дышать. Но боже, с каким отчаянием он смотрел…

Хэл едва почувствовал что-то, отдаленно напоминавшее возбуждение. Он скомкал в пальцах одеяло, которое пора было уже сменить, и слабо поднял бедра навстречу рту Кэндис. Он был так измучен, что впервые ощутил себя насилуемым, а не насильником – и был совершенно не в силах ей сопротивляться.

«Ты должен сдержаться, просто должен, – твердо сказал Другой Хэл, очнувшийся этим вечером. – Если ты правда любишь Конни, ты должен знать, что не удушишь ее, когда это случится между вами. Ты должен сделать это, чтобы дать вам обоим шанс».

«Я не собираюсь с ней спать», – возразил Хэл.

«Брехня. Тут либо ты уезжаешь от нее прочь, не лезешь к ней в дом на Хэллоуин и забываешь о ней, либо… либо ты меняешься. Меняешься навсегда. Ты глубоко болен, Хэл, прими это. Прими и оставь позади, как ночной кошмар».

«То есть уродов трогать нельзя при любом раскладе?» – у Хэла в груди зажглось что-то сердитое. Другой Он сказал «да». Это значило – он не будет убивать на этот Хэллоуин. И ни на какой другой больше.

У Хэла дрогнули руки. Он впился пальцами в одеяло так, что сгреб его в складки, а на его предплечьях и запястьях вздулись толстые голубые вены. Такие же пульсировали в его напрягшихся боках. В тот момент Кэндис подняла голову, и Хэл вдруг не сдержался и рыкнул:

– Не останавливайся.

– Я больше не хочу, милый, – резко сказала она. – Может, продолжим как-нибудь по-другому?

В нем поднялось раздражение. «Хочу, сука, и еще как», – подумал он и в гневе весь сжался, каждой мышцей в теле, как взведенная пружина.

«Ты помнишь, что не должен ее убивать? Потому что если убьешь ее, то можешь убить и Конни. Легко можешь».

Кэндис хотела снять трусы, но Хэл мотнул головой и, взяв ее за талию, молча усадил поверх себя. Затем пальцами сбил ткань трусов вбок и ощутил на подушечках липкую смазку. Он даже отсюда чувствовал, что она пахнет рыбой, мерзкой тухлой рыбой, как пахла каждая женщина, которую он насиловал и душил. Хэл окаменел, затвердел за мгновение, когда представил, как обхватит ладонью глотку Кэндис и нанижет ее на себя.

«Ты сдурел? Мы пришли сюда затем, чтобы ты этого не делал. Опомнись».

Он достал резинку из кармана брюк, надел. Вошел в Кэндис, толкнулся и, оказавшись внутри, почти сразу обмяк. Кэндис обескураженно застыла, глядя Хэлу в лицо. Глаза его наливались кровью, медленно становясь из человеческих – бычьими. Он терял терпение и зверел, и пока это происходило, пенис вывалился из Кэндис, мягкий, как сдутая резиновая игрушка.

«Представь на ее месте Конни, подумай о Конни, ты же делаешь это, потому что тебе нужно бросить все это, – подсказал Другой Хэл. – То, что ты ее пока пальцем не тронул, – уже хороший знак. Успокойся».

Но Хэл не хотел успокаиваться. Он смотрел на Кэндис и вспоминал темноволосую красивую девушку с такими же бесстыжими наглыми глазами, с оливковой кожей, с манящей улыбкой, девушку, пахнущую рыбой, чертовой рыбой, – потому что он, Хэл Оуэн, поимел ее, задушил, а потом бросил там, на протухшем старом маяке, заткнув ее телом здоровенную дырку на самом верху, у сигнального фонаря, куда доступ был почти закрыт из-за частично обвалившейся крыши. Там уже столько лет никто не появлялся. Разве что бомжи и ребята для быстрого перепихона. И когда Хэл вернулся, все ее тело казалось просоленным воздухом с океана.

Ее звали Хейли, и он ее любил так же сильно, как Констанс.

«Не вспоминай о ней, – властно сказал голос, но в его тоне теперь было и что-то испуганное. – Не вспоминай и не думай. Ты что, совсем придурок? Это было в прошлом. Теперь ты пришел сюда не за этим. Конни на нее не похожа. Она не заслужила смерти. Она подарила тебе крест покойной матери, Хэл. Она отдала тебе то, что было дорого ей. Остановись!»

И, может, Хэл остановился бы тогда. Он медленно разжал пальцы, складка между бровей разгладилась, лицо стало растерянным и жалким. Поникший, он свел плечи, будто от холода, и все, чего ему захотелось, – одеться и уйти… Но вместе с его голосом заговорила и Кэндис.

Она разочарованно слезла с него, окинула странным взглядом. Не то жалостливым, не то презрительным. Кажется, она понимала, почему он был так одинок и печален, этот налитой бычачьей силой мужик в красной рубашке на красивой тачке. Если он не может поиметь нормально ни одну женщину, какой во всем этом смысл? Между ног у Кэндис ныло. Тело все еще жаждало совокупиться с этим придурком, которому она сосала минут десять, не меньше, и все без результата. И то, что он не мог поднять даже свой никчемный отросток, а значит, не хотел ее, заставило Кэндис разочарованно бросить:

– Ладно, вставай. Я думаю, милый, у нас сегодня ничего не выйдет.

Хэла бросило в жар. Он был весь мокрый от пота. В его животе плескался кипяток. Он горел изнутри и знал, что единственный способ не быть сожженным заживо обидой, злобой и похотью – взять эту дрянь силой и придушить ее. Голос в его голове сказал: «Тогда это все, точка невозврата. Если ты с собой не справишься, ты просто пришьешь их всех через два дня. Не боишься, что собственными руками разорвешь Конни?»

Хэл мотнул головой. «Милый» из уст Кэндис показалось ему издевкой. Да оно и было издевкой, собственно. Она встала над ним на колени, опустила чашечки лифчика на грудь и продолжила, словно добавляя углей в большой-большой костер, который пылал у Хэла внутри так высоко, что уже обжигал ребра:

– Ты бы сказал сразу, что из этих, милый. Из тех, у кого не стоит.

– Я в полном порядке, – глухо сказал Хэл, встав на локтях. Грудь тяжелой складкой легла на закаменевший живот с мышцами такими тугими, что они даже подрагивали. Ему снова стало плохо, как при горячке, и он устало подумал, что его вот-вот вырвет.

– У тебя совсем ничего между ног не шевелится на меня, милый, – равнодушно продолжила Кэндис. – Но раз уж я тебя удовлетворяла, может, ты тоже что-нибудь сделаешь для меня?

«Господи Иисусе, – пробормотал Другой Хэл в его голове, понимая, что больше держать поводок не в силах. – Она реально не понимает, во что вляпалась. Тут уж я ничего не могу поделать».

И Хэл кое-что сделал для нее.

Он резко схватил ее за горло, сшиб на кровать и сунул под себя, сжав пальцы на шее так крепко, что Кэндис хотела закричать, но просто не смогла.

– Тварь, – холодно процедил он и равнодушно поглядел на нее словно бы новым взглядом. Кэндис сипнула и испугалась, сжавшись. – Как у тебя сейчас дела? Как думаешь, встанет у меня на тебя, вонючая шлюха?

О да, у него встал. Хэл весь подобрался, как хищник перед броском. Он одним резким рывком сорвал топик и лифчик с Кэндис, отшвырнув их в стену, и помедлил, плотоядно окинув глазами ее бледное тело. Вялое для такой молодой женщины тело. Потасканное тело. Он представил, сколько мужиков до него брало его, и вдруг сморщился.

– Я не собираюсь больше засовывать в тебя ничего своего, – брезгливо морщась, сказал он. – Черт возьми, нет. Этого не будет.

Он взял ее за шею, и Кэндис забулькала. Затем встал прямо с ней на вытянутой руке, тряхнул, как куклу, и пронес до стенного шкафа.

– Ты хотела, чтобы я тебе что-нибудь туда сунул? – пробормотал он. В глазах его зажглось что-то недоброе. – Что ж, я засуну.

«Остановись, остановись! Потом будет поздно! Ты убьешь и ее, и после, отведав крови, не сможешь прекратить больше никогда!»

Он рывком открыл комод по левую руку от себя, правой все еще удерживая Кэндис на весу. То, что она была прижата к стене, ее спасало и не давало задохнуться. Она молотила ногами, коленями упиралась Хэлу в живот, сипела и пыталась расцарапать его – бесполезно, до лица она не доставала. Он разъярился, когда она впилась ногтями ему в грудь и оставила длинную алую полосу – прямо по соску прошлась, так, что он вспух, будто его стегнули железкой. Хэл зарычал. Такие звуки можно было услышать разве что в зоопарке в секции хищников. Он впечатал Кэндис затылком в стену так, что едва не расколол ей череп – а потом левой рукой сжал ее запястье и напряг вздувшиеся мышцы. Послышался хруст.

Кэндис орала бы на пределе возможностей своих легких, но не могла – этот урод держал ее за горло настолько ловко, что она не могла бы даже шепнуть его имя. Она беззвучно открыла рот и завопила ему в лицо, и Хэл взбесился еще больше. Он сломал ей и вторую руку, оставив торчать из-под кожи белую кость – а затем отрыл в ящике комода что-то очень подходящее. Розетка была внизу, у плинтуса. Достаточно наклониться. Кэндис увидела то, что держал в руке ублюдок, и забилась с большей силой, игнорируя пульсирующую боль от переломов.

Хэл с отвращением смотрел на нее. На колышущиеся груди, взлетающие то вправо, то влево от ее рваных движений. На рот, разевающийся в немом вопле, как у рыбы. На юбку, сбившуюся так, что стало видно синтетические дешевые стринги. Хэл тяжело задышал. Пенис был прижат к ее бедру, такой напряженный, что на нем пульсировала вена. Кипяток в животе уже превратился в кислоту и сжигал внутренности Хэла. Тогда он почуял что-то противное в воздухе – запах мочи – и понял, что так пахнут трусы женщины, с которой он решил попробовать ради Конни.

Такой же запах был у Хейли на маяке, когда он начал ее душить. Она обмочилась, обмочилась прямо на Хэла, и он резко вынул из нее и кончил уже на бедро – чувствуя себя обгаженным, обиженным, поруганным, совсем убитым. Воспоминания и ассоциации затопили сознание Хэла. Он опустил к промежности Кэндис конусовидную плойку, раскаленную настолько, что самому стало жарко от ее близости к коже. А потом вошел ею Кэндис между ног.

Пришлось стиснуть ее шею до того, что посинела собственная рука, иначе Кэндис выла бы и визжала как проклятая. Боль была такой сильной там, между ног и в животе, что у нее вылезли из орбит глаза, ставшие алыми – в них полопались сосуды. Гримаса ужаса, агонии и безумия исказила ее черты. Хэл сунул раскаленную плойку еще глубже, и Кэндис задрожала всем телом, как от оргазма. На самом деле от этой пытки вся ее нервная система дала мощнейший сбой, а боль, объявшая каждую клеточку, стала невыносимой.

– Почему все вы думаете, что можете со мной так играть, – обронил Хэл и сильно ударил ее затылком об стену. Снова. Плойку в ней он провернул, и Кэндис с переломанными руками, Кэндис с огнем внутри себя тонко захрипела. – Почему вы не хотите поступать со мной по-человечески?

«Будто ты поступаешь по-человечески с ней, – хмуро заметил Другой Хэл. – Ладно. Кончай ее. Ты не знаешь, когда здесь появится ее соседка, помнишь, она говорила, что живет не одна? Тебе не нужен шум. И ты не хочешь попасться ей на глаза».

Теперь этот голос был снова тем, кем приходил обычно, – голосом разума и интуиции, железной, нерушимой, страшной логики чудовища. Голос, который велел Хэлу делать то, что спасет его из любой задницы.

Хэл со стоном вонзил разогретую плойку так глубоко в Кэндис, что наружу торчала только ручка и провод, и бросил его. Кэндис выгнулась дугой ему навстречу. Тогда-то Хэл сжал пальцы и сломал ей шею, тут же брызнув ей на живот и бедро семенем, обильно и густо. И устало расплакался, прижавшись лбом к плечу Кэндис, еще подрагивающей в послесмертной агонии.

Он теперь знал, что чертовски опасен для Конни, и бросить свое страшное ремесло не может, и совсем не представлял, что делать дальше, кроме того, что будет убивать на этот Хэллоуин, потому что сопротивляться себе не способен.