Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава одиннадцатая

Приговор

Хэл не соврал.

Во-первых, когда они въехали в Смирну, снаружи совсем стемнело. Было всего лишь десять часов, а такое чувство, словно стояла глубокая ночь. Конни зябко поежилась, когда вышла из «Плимута» – большого, надежного, красивого «Плимута», где она чувствовала себя в безопасности, и робко посмотрела на Хэла, с которым тоже чувствовала себя в безопасности. В голове промелькнула безумная мысль, доступная только влюбленным: сейчас он со мной, и может показаться со стороны, что это мой большой серьезный мужчина на своей большой серьезной машине. Как чудесно бы это было.

Хэл хлопнул дверью, замкнул ее ключом и улыбнулся.

– Непривычные места?

Она обратила внимание на вывеску бара «Олд Докс», старую и повешенную немного криво. Она слабо представляла, при каких обстоятельствах ее дядя мог здесь бывать. Хэл и сам вдруг сказал:

– Веришь или нет, я тут впервые. Но это, может быть, получше, чем куриный ресторан на въезде в город?

– Это лучше.

Конни еще больше оробела, когда он обошел машину и взял ее за руку, а потом покровительственно обнял за плечо.

– Пойдем.

И больше ничего не сказал.

Она направилась с ним к высокой коричневой двери, освещенной тусклой лампой: свет лился с высоченного столба. К самому входу прямо на землю поставили несколько фонарей Джека, в глазницах у них мерцали светодиодные огоньки вместо свечей. Хэл вдруг остановился, вперившись в них холодным взглядом.

Сколько лет в этих краях никто не наряжал дома и улицы к Хэллоуину? Сколько лет в его канун люди запирали двери на замки и засовы, боясь, что даже одна-единственная тыква привлечет внимание загадочного убийцы, который выходит на охоту только в эту ночь? Так было во многих маленьких городах по побережью Нью-Джерси, но, возможно, не во всегда спокойной Смирне: Хэлу не доводилось убивать здесь. С мрачной решимостью он подумал, что после этого Хэллоуина местные жители побоятся даже произнести про себя «сладость или гадость».

Они с Конни вошли в бар; внутри оказалось удивительно неплохо. Конни думала сперва, что это темный гадючник с местными выпивохами и грязными стаканами, но на деле все вышло иначе. Над барной стойкой поблескивало начищенное фасетчатое зеркало. Сверху по стенам, обитым деревянными панелями, на дубовых дощечках висели оленьи головы, одна за другой в рядок – все девять. Против стойки была целая шеренга деревянных столов с покрытыми черным лаком стульями. Поверх скатертей пестрели рекламки из плотного картона, сложенные треугольниками. И там были люди, много людей, непохожих на завсегдатаев забегаловок и мрачных баров. Собственно, этот бар мрачным и не был. Хозяин, мистер Джордж Дермут, держал его уже двадцать четыре года и знал все, что происходило в Смирне, и всех, кто здесь жил. Он открыл «Олд Докс», еще когда был жив его старший брат, и держали они этот бар вдвоем. Потом тот умер – его случайно подстрелили на охоте на оленя. В лесах их водилось очень много в прежние годы. С тех пор Джордж сам владел баром. И двух новых посетителей он проводил взглядом из приоткрытой двери в подсобку, держа в каждой руке по бутылке виски. Он внимательно проследил за гостями: за мужчиной лет тридцати пяти – стильная штучка, такие сразу бросаются в глаза, и девушкой лет двадцати или постарше. Джордж отвернулся. Обычное дело: такие, как он, вполне способны охмурить любую женщину, и та пойдет за ним, как на привязи. Эту породу людей Джордж искренно не любил: он выглядел как черная лошадка, и на него Джордж не поставил бы ни цента.

Он с первого взгляда, единственный из многих, проницательно сказал про Хэла: «Этот тип себе на уме».

Хэл снял куртку, Конни – плащ; они повесили их на спинки стульев, затем Хэл отодвинул стул Конни, скрипнув о половицы ножками, и только после этого сел напротив.

– Ты будешь мясо?

– Для мяса уже поздно. – Конни помолчала и прибавила: – Может, салат?

– Опять салат! – притворно возмутился Хэл. И Конни тоже разулыбалась: он, оказывается, вспомнил, что она брала в их прошлый обед. – Прости, тыковка, но теперь заказ сделаю я. Никакой больше зелени.

Он встал и прошел к стойке, лениво оперся о нее ладонями. Высокий – выше, пожалуй, всех в этом заведении, – и крепкий; таких, как он, здесь не водилось. Конни зарделась, глядя на него. Пушок белых волос, смуглый ровный загар, но не искусственный, а здешний, океанский; широкий в плечах, с клубками мышц под плотной кожей – Хэл знал, как был хорош, и теперь красовался перед Конни: она была в этом уверена. Он делал все, чтобы ее обольстить. И она не хотела сопротивляться.

Хэл заказал тыквенный пирог, мясо в горшочках и домашний безалкогольный эль. Конни с огромным удовольствием слушала его голос и то, как он вежливо, но уверенно разговаривал с барменом. В каждом его слове, в каждом вальяжном жесте и ленивых движениях было очень много внутреннего достоинства и покоя, и Конни, которая уже целовала этого человека в губы, не могла поверить, что на какую-то толику он мог бы принадлежать ей. И пусть в самой глубине души обида застила глаза, покалывала в самых уголках, была мрачнее ночи. Ну да, он переспал с Милли. Да, он это сделал. Но впервые в жизни Конни, которая ревновала в детстве своих кукол, которая не могла смириться с тем, что отец обнимал ее двоюродных братьев в гостях крепче, чем маленькую Конни, которая не простила своего парня за дурацкую пьяную измену, – вот она впервые не возненавидела за это же Хэла, а почему, понять не могла.

Собственная поразительная слепота почти не удивляла Конни. Она простила ему все, что только можно. Она пораженно подумала, что не способна злиться на Хэла, и не понимала, что происходит. Слепую незрелую любовь Конни уже чувствовала однажды, но это чувство не могло сравниться с тем, что она испытывала теперь. И она простила его даже не за поразительную красоту – хотя за нее самых страшных преступников сводили с эшафотов и миловали. Все, все в Хэле было ей любо, и она чувствовала, что он – до последней капли крови, пусть и чужой, но ее человек, и чувствовала также, что она была ему не менее нужна.

Конни заволновалась. Чем дольше она любовалась объектом своего обожания, тем больше понимала: это не просто восторженное желание близости или мимолетный роман. Она получила от этого человека то, что давно желала и не могла получить от кого-нибудь другого: тепло и непонятное ей самой понимание. С ним ей было легко, как с самой собой. Спроси она то же у Хэла, он искренно согласился бы: да, и он испытывал то же самое. И сейчас, задумчиво проводив Хэла взглядом, – а он сделал заказ и сел обратно, – почувствовала себя почти благословленной. Ангел опустился против нее, в мире наступил порядок. Конни ощутила покой, которого лишилась так давно, и еще – странное, потерянное чувство дома.

– Ну что, тыковка, устроим небольшой хэллоуинский ужин? – Он снял куртку и сощурился. – Как тебе славно в этом платье.

– Ты всем отвешиваешь такие комплименты? Или тебе оно впрямь понравилось?

Хэл мягко покачал головой в ответ на ее улыбку.

– Если бы ты была как все, я не полез бы на это чертово колесо обозрения.

– Это аргумент. Кстати, мы тогда забыли сделать фото на память у колеса: не хочешь наверстать это сейчас?

Хэл заколебался, но только на мгновение. Он не хотел, чтобы на смартфоне Конни копы обнаружили его лицо: к чему пополнять список подозреваемых? Конечно, они появились здесь вместе, и в том кафе с дрянной кухней, где обедали, но люди – существа интересные, и то, что было вскользь, они редко анализируют. Кто из сотен свидетелей вспомнит его? Никто. Конни здесь не знали, Смирна всегда была маленьким безразличным городом вдали от всех проблем. Да и он все выставит как надо. Были ребята – и куда-то запропали, к нему какие вопросы?

– Может быть. Давай сначала поедим, – это был уклончивый ответ. Ни да, ни нет.

С другой стороны, заполучить снимок, где будут только он и Конни, безумно хотелось. Никогда до этого он не делал общие фото со своими жертвами. Он и без того прекрасно помнил их лица, искаженные предсмертным стоном. У него были только две дорогие сердцу карточки, при виде них каждый раз в сердце разило холодом: они навсегда запечатлели то, какой была Хейли. Он хранил их в укромном месте, в своем маленьком тайнике, но в ту же секунду, как Конни предложила сделать фото на память, понял: девушка, которая занимала его мысли долгих шестнадцать лет, о которой он думал почти каждый день, отошла на второй план. Как долго он вспоминал о ней с холодом в сердце?

С тех пор, как появилась его новая одержимость?

Бармен подал на стойку мясо в двух симпатичных глиняных горшочках, кувшин домашнего эля и два пузатых бокала. Хэл встал и сам все принес, сервировав стол и наслаждаясь влюбленным взглядом Конни. Ухаживать за ней было удовольствием: он впервые за долгие, долгие годы почувствовал, что наконец-то его старания были искренне оценены, поэтому за ужин взялся с энтузиазмом. Настроение было приподнятым.

– Здесь вкусно готовят, – похвалила Конни, неторопливо, по-женски деликатно разворошив приборами содержимое горшочка.

Хэл скользнул по ней ленивым, глубоким взглядом хищника, глотающего целиком ломти свежего мяса. Он нанизал на вилку пару крупных кусков и, сунув их за щеку, бросил, разделывая остальное ножом:

– Вообще-то я слукавил. В этом местечке я уже бывал, но очень давно. Еще была жива твоя бабушка, тыковка. Она и моя мать встретились здесь на ланче. В то время оленьих голов на стенах висело малость поменьше, как я помню.

– Они крепко дружили? – вдруг спросила Конни и неловко пояснила, когда Хэл застыл взглядом на ней, прекратив жевать: – Ну, твоя мама и моя бабушка.

– Не думаю, что это была прямо дружба. – Он опустил глаза в горшочек, выискивая среди сладкого картофеля еще мясо. – Но они друг за друга держались. В беде не бросали. Всякое такое. Две сестры, понимаешь. Хоть и не родные, но некоторые узы их сдерживали: мать твоей бабки была моей маме очень дорога. У нас вообще нет больше никаких родственников, а маме это было вроде как… важно?

– Да, они – не то что мы с Джо, – помрачнела Конни и отвела взгляд. – Отец говорит, нам с ней сойтись не дано.

– Может, ты похожа на меня больше, чем я думал. Мы, Оуэны, тоже как-то привыкли держать чувства в узде.

– Поэтому ты такой сдержанный?

Он насмешливо скривил губы, ресницы бросили на загорелые щеки резные тени.

– Да где же? Разве я сдержанный, тыковка?

– Ты замалчиваешь то, что действительно чувствуешь и думаешь. Вроде бы вежливый, улыбчивый, а на деле – что лежит на сердце, ведомо тебе одному, и близко ты никого не подпускаешь, – заметила Конни. – Прости, если ошибаюсь, но мне так правда кажется.

Хэл отвел взгляд в сторону, задумчиво посмотрел на сгиб своего локтя и складки красной рубашки. Проницательности Конни было не занимать. Он удивился: не делая о ней с самого начала каких-то особенных выводов, теперь Хэл понимал, что просто с этой девушкой не будет. Вдруг она положила руку ему на локоть, куда он смотрел, и нежно, тихо сказала:

– Это не делает тебя хуже в моих глазах, Хэл.

Он непонимающе дрогнул бровями и поднял на нее взгляд. Таких слов он никогда и ни от кого не слышал, даже от матери, и что-то в груди щелкнуло, как тумблер. В глазах появилась блестящая искра возле черного зрачка, такая яркая на фоне светлой холодной радужки. И он так же тихо, честно, доверчиво ответил:

– Спасибо, тыковка. * * *

Чед был пьян. Он не очень-то хотел напиваться, но так уж вышло – поехал вперед ребят, затем свернул не туда. Ему сегодня не повезло. Нет, не так. Ему всегда не везло. То в общежитии поселят в одной комнате с похотливым уродом, который только и знает, что кадрить девчонок поглупее среднестатистических, вот и таскает одну за другой к себе, плюнув на соседа – на него то есть, на Чеда. То из всей компании на вечеринке именно он попадется копам, которым нажалуются на шум и пьяную молодежь соседи. Он не сомневался в своей невезучести. Вот и в тот вечер интернет на трассе не работал, небо хмурилось, луна-парка не было. Чед проколесил порядка сорока минут, не подозревая, что в самом начале пути пропустил единственный нужный поворот – а дальше двигался по обводной дороге вдоль побережья. Только завидев восточнее огненное колесо, сверкающее фонарями на фоне закатного горизонта, Чед громко чертыхнулся, тормознул тачку, выбрался из нее и хорошенько пнул покрышку.

Он был весь белым от злости.

Его все это достало до ручки, а он даже не рвался в луна-парк, как другие. К черту! Чед сел в тачку, сдал назад, проехался по затканному коричневым светом полю, подломив под колеса сухие стебли злаковых культур, которые никто не собрал в урожайный месяц. Его машина оставила две колеи. А затем, развернувшись, Чед отправился домой.

Но не в том смысле, что к себе домой, а в другой дом – где он гостил. В старый дом Мун. Он бесил его не меньше, чем сама Конни. Вообще все они, понял Чед, его раздражали.

Что он здесь делает, с этими идиотами? Почему не уедет насовсем?

Чед задался вопросом, куда ему двигать, – выходило так, что все его друзья отправились в разные концы страны на длинные выходные, и если бы кто-то из них пригласил его («Эй, бро, сгоняешь со мной на классную тусовку? Там будут все наши…»), то о’кей. А так он оставался совсем один, дома его никто не ждал, да и сам он к родителям не рвался. Начнут поучать, ставить братца в пример: «А посмотри, ему уже предложили стажировку в компании…» Чед поморщился, только лишь подумав об этом. Нет уж, ему это к черту не надо.

Прошло два часа, когда он без спешки вернулся к Конни. Обе тачки стояли уже на месте – Карл и Тейлор припарковали их на подъездной дорожке, и Чед вновь выругался. Каким-то образом места там просто не осталось, так что он сказал: «Ну, сукины дети, блеск!» – снова сдал назад, второй раз за день, и вывернул руль так, чтобы оказаться на заднем дворике. Чед проехался уже по кустам гортензий – с большим наслаждением проехался и подался по газону к террасе. Там все поросло нестриженой самшитовой изгородью, превратившейся в колючее изумрудное чудовище сплошной стеной. В тени ее и старого разросшегося клена, отпустившего темную непроглядную крону ниже к земле, он и поставил тачку. Подержав фары включенными около двадцати секунд, он провернул ключ в замке зажигания и, подумав, механикой опустил стекло, вращая черную ручку на двери.

Ему очень хотелось покурить в тишине и одиночестве. Он всмотрелся в темные окна замершего в полусне дома. Затем взглянул на экран телефона. Восемь пропущенных звонков от Тейлора! Да и к дьяволу, братик, до утра потерпит. Чед сунул руку в перчаточницу, вывалил оттуда стопку штрафных талонов, пачку некогда влажных – ныне высохших – салфеток, два серебристых квадратика «Дюрекс» (будто они ему нужны были в тачке, где никто и никогда Чеду не давал)… и наконец нашел в щелке между пластиком, за перчаточницей, сигареты.

Достав одну, он порыскал по карманам джинсов в поисках зажигалки и нашел ее, но в куртке. Вытянув губы трубочкой, сунул между них сигарету, переместил ее в уголок рта и, чиркнув огоньком, отточенным движением аккуратно взял большим и указательным пальцами. На третьем пальце той же руки был большой аляповатый серебряный перстень, который никак не вязался с обликом забитого гика с наглым взглядом. Из внешне хорошего парня, которого Констанс даже считала своим другом, из нагловатого, но забавного заумника-студента Чед в одночасье превратился в скользкого говнюка. Он дышал дымом в салон своей машины, пока ему не захотелось покашлять. Только тогда он открыл окно пошире и помахал рукой, не переставая курить. Его глодало одиночество вместе с ненавистью: он был и вполовину не так хорош, как брат, и это бесило. Бесило также, что в любой компании, где бы ни появился Тейлор, о нем, Чеде, мигом забывали, как бы весело ни тусовались до этого. Вдруг Чед, рассмеявшись, вспомнил, как Тейлор ходил важный, как индюк, по дому, постоянно пялясь на Конни, а та делала вид, что его не замечает. Два дебила, как они друг другу подходят, мать их. Потом припомнил Карла и подумал, что, может, ему можно бы предложить свалить отсюда – но завтра, это завтра. Следом, перебирая в уме всех, кто спал в доме, Чед подумал, что неплохо было бы остаться здесь только ради того, чтобы на Хэллоуин выпить чего покрепче с Сондрой и замутить с ней. Она кажется милой. Она даже улыбалась ему сегодня утром. Делала вид, что вежлива с ним. Что ж, вечеринка будет через день – он знает несколько убойных коктейлей. Водка в нужной концентрации любую девку сделает податливой и веселой, а Сондра кажется той, кто любит повеселиться и без алкоголя.

Он колебался между «уехать» и «остаться», когда кто-то моргнул фарами далеко на дороге. Только потом до Чеда дошло, что фары моргнули сами, когда чужая тачка подскочила на большой кочке. Она плыла медленно до самого конца улицы, до тупика, и Чед с удивлением спросил себя, кто это, черт возьми.

Машина была что танкер между катеров. Величественная, длинная, хищная, зловеще-блестящая в пробившемся лунном луче. Свет от фонаря на дороге разок осветил ее коричневый бок. Чед мигом узнал «Плимут Барракуду» и сощурился, притихнув. «Плимут» завернул на задний дворик, где Чед поставил машину под надежной защитой, в густой тени клена и самшита – такой, что со стороны дома в ночи ее было не разглядеть.

Сквозь густые ветви он разобрал, что из «Плимута», призраком подплывшего к заднему крыльцу, вышел дядюшка Конни, обошел его и старомодно открыл дверь, помогая самой Конни выбраться с переднего сиденья. Она бойкая девушка, к ней попробуй подойди – окинет насмешливым взглядом, остановит резким словом. Умела резать без ножа одной шуточкой. Быстрее всех в потоке бегала кроссы. Ни в чьих открываниях дверей, дебильных ухаживаниях и прочей ерунде Констанс не нуждалась, но в эту ночь на лице ее блеснула улыбка. Хэнк или Хэм – как его звали, господи? – в общем, этот хмырь здоровый закрыл дверь и навис над Конни возле машины. Та сжалась в его тени, держась за ремешок своей сумочки на плече с робким видом. Чед ухмыльнулся.

Так-так, это интересно.

Этот Хэнк-или-как-его-там покровительственно положил руку Конни на плечо. Она покорно пошла за ним. Чед глазам своим не верил. Все же он хорошо знал Конни: такая девчонка скорее откусит руку по локоть, если ты вот так решишь с ней обращаться, словно чертов папочка. Здесь же она поспевала за спокойным, но широким шагом и смотрела в загорелое спокойное лицо, лицо сытого хищника, охочего до таких девушек, как Конни. От одного выражения глаз Чеду стало не по себе.

Вроде-Хэнк завел Конни на крыльцо по ступенькам, подав руку, и, на прощание сжав ее запястье, отпустил и что-то сказал. Конни никуда не уходила.

Их голоса были очень тихими, и Чед почти ничего не мог расслышать с такого расстояния. Но видел он очень хорошо, что Хэм-или-Хэнк пошел вдоль перил, а Конни двинулась за ним, не сводя глаз. Выглядело так, будто он был хозяин, который торопился на работу, а она – собака, опечаленная тем, что он вот-вот ее покинет. Чеду стало весело. Ему не нужно было даже всматриваться, чтобы понять: эта дурочка влюбилась.

Вот так номер!

Чед снова ухмыльнулся. Его распирало затянуться, но он боялся, что его выдаст дым. Понаблюдать за этим цирком хотелось больше, чем курить, так что он затушил сигарету в пыльной пепельнице, которой никогда до того не пользовался, и навострил зрение и слух.

Они встали друг против друга, явно прощаясь. Конни положила локти на перила и легла на них грудью, оказавшись наконец выше и без того высоченного дяди. По очень тихим голосам Чед понял, что они о чем-то спорят, но беззлобно. Может-быть-Хэнк покачал головой, бросил «нет» и отодвинулся, но тут Констанс Мун – ха-ха, вот это она отколола номер! – стремительно и нежно придержала его за подбородок. От неожиданности он поднял голову выше и остолбенел. Тогда-то она его поцеловала.

От понимания, что это все неправильно, и что Конни никогда и ни с кем такой не была, и от того, как пылко она целовалась, у Чеда в штанах стало тесно. Он завороженно приблизился к окну и с усмешкой покачал головой. На террасе разворачивалось очень интересное зрелище. Мужика словно с поводка спустили – он сгреб Конни в медвежьи объятия, сжал ее даже через перила так, что она издала громкий стон, но не отпрянула. Только теснее прильнула и сунула руки ему под куртку и рубашку. Чед неторопливо достал телефон и включил камеру, приблизив изображение. Даже не сомневаясь, правильно ли поступает, включил видео. И над его ухом не прозвенел ни один тревожный звоночек. Он наблюдал за тем, как добропорядочная девчонка Констанс Мун отдается собственному сводному дяде.

Жить Чеду оставалось только два дня. * * *

За ужином они съели все мясо и выпили эль. Говорили ни о чем и обо всем, так, о ерунде какой-то. Конни выяснила, что Хэл не любитель отмечать Хэллоуин, да и мать его праздник не особенно жаловала. Вот он и обзавелся привычкой работать в канун Дня Всех Святых. Конни понурилась.

– Ничего, тыковка, в следующем году обязательно отметим его вместе, – ободрил Хэл и закурил.

В баре это было можно, во всяком случае, здесь – не то что в современном новомодном на Барстон-стрит, открывшемся два года назад. Там и коктейли были химической дрянью, и курить нельзя, и спокойно терпели всю эту модную молодежь с претензией на псевдоинтеллектуальное – ой, Хэл ужасно не любил всю эту братию. Кривят губы, делают умные лица, говорят о толерантности и равноправии. В таких местах он старался не бывать даже по большой нужде.

Конни услышала это и, убрав волосы на правое плечо, кивнула. Она не ожидала, что он сам заведет речь, и робко спросила:

– А что насчет твоей мамы? Не навестишь ее перед отъездом?

– В Акуэрт так просто не пускают, – соврал Хэл. – Нужно записываться по звонку в день посещений. И у меня совсем не будет на это времени.

– Там хорошо кормят? Ей что-то нужно, быть может? Я могла бы отправить посылку. Или передать подарок с тобой, если нельзя с доставщиком.

– Все о’кей, не нужно волноваться, – успокоил Хэл и погладил Конни по руке. Он задержался, не желая отпустить ее, а она сжала его пальцы в своих. – Сладости она не любит, а фрукты я уже привез. Поверь, если что понадобится, я тебе сразу скажу. К тому же гостей она совсем не ждет и не очень жалует. Она пожилая женщина, ей важен покой.

– Хорошо. Просто мне хотелось чем-нибудь порадовать ее. Она ведь моя бабушка тоже.

Хэл состряпал понимающее лицо, пока Конни задумчиво продолжила:

– Я хотела бы помочь ей. Помочь тебе. Может, просто встретиться как-нибудь вместе, одной семьей.

При слове «семья» Хэл с опаской поднял глаза на Констанс и столкнулся с ее беспокойным взглядом. Он знал, что она уже начала его анализировать. И знал, что, может быть, уже попался в ее ловко расставленные сети. Но какими бы крепкими они ни были, он доведет задуманное до конца.

«Детка. У покойников с живыми семьи быть не может», – тяжело подумал Хэл, но вслух произнес:

– Какой вопрос. Мы обязательно съездим к ней вдвоем. Сыграем в бинго; у местных стариков это в ходу.

– Как в кино про все эти старомодные пансионы, – просияла Конни.

Хэл тоже улыбнулся. Констанс – она как солнышко, не ответить теплом на тепло было невозможно. Но он хорошо помнил, что будет дальше, поэтому все же делал искренне на пятьдесят процентов. На остальные пятьдесят – играл:

– Да. Я тебе клянусь, у них там время застыло на семидесятых. Ну что, детка, ты поела? Давай я отвезу тебя домой.

– Давай. Но сначала – фото. Эй! – пока Хэл не опомнился, Конни вскочила и подбежала к стойке. – Мистер, простите, что беспокою.

Бармен поднял на нее выцветшие усталые глаза.

– Вы не могли бы щелкнуть нас на память? Вот тут, возле стены с рогами?

– Без вопросов. Только скорее, у меня дел выше горла.

Хэл снова почувствовал себя остолопом. С Конни было ох как непросто: она поманила его, и он бодро подошел, но в груди теснило и кололо. Теперь нужно еще думать о фото на память. Тут бармен взял с полки у себя за спиной старый поляроид, вытер правую руку о фартук и вышел из-за стойки, нацелившись на пару.

– Встаньте ближе! Вот так. – Он прищурился. – Не люблю я цифровые снимки, простите мою слабость. Ну-ка.

У Хэла затрепетали ноздри. Пленочное фото. Хуже не придумаешь. Нет, фото мгновенной печати. Еще веселее! Он надеялся, что на поляроидах не бывает негативов, иначе ему пришлось бы подумать о них. Вдруг Конни обняла его за талию. Хотя длины руки ей не хватило, чтобы как следует обхватить Хэла, но он чувствовал ее ладонь у себя на боку. Она положила щеку ему на грудь, тесно и невесомо прижалась всем телом. Сердце у Хэла бухало, как молот о наковальню, и во рту пересохло, когда он бережно обвил плечи Конни, для того немного наклонившись. Наклеив на лицо привычную холодную улыбку, он навсегда остался запечатленным на фотоснимке тридцатичетырехлетним мужчиной с пристальным холодным взглядом. Конни другую руку прижала к его животу. Они выглядели как самая обычная пара. Но было в них что-то странное и ненормальное, отчего бармен, сделав два снимка, извинился, отдал их и быстро ушел.

Больше в баре ничего не произошло.

И в «Плимуте» тоже не было ничего примечательного. Только горечь от расставания на языке. Конни почему-то чувствовала, что Хэл сейчас подъедет на дорожку, притормозит, высадит ее, пожмет ей руку и скажет: «Увидимся, тыковка!» А потом растворится в ночном тумане, и она больше… что? Не увидит его?

Почему ей пришло это в голову, она не знала, но ехала молча. Терзало страшное предчувствие, что Хэл покинет ее навсегда. Он продолжал говорить про Акуэрт. Про то, как маме там хорошо. Про большое поле перед домом престарелых, засеянное газоном: его видно из окон. Про то, что у его матушки там было с кем поболтать из сверстниц. Про то, что он купил ей большие деревянные пяльцы, набор мулине и несколько видов канвы – она любила вышивать на льне, весь дом завешан ее творениями. В основном она вышивала цветы.

Хэл смолк, только когда «Плимут» осветил фарами задний двор и остановился против террасы.

– Приехали, – сказал он, вышел из машины и подал Конни руку.

Она мельком взглянула на окна. В них было темно. Никто не сидел на кухне, не бодрствовал в гостиной. Дом был удивительно тихим, люди в нем спали: даже странно. Конни с тяжелым сердцем поднялась на террасу и обернулась. Хэл следом за ней не пошел. Только отпустил ее руку.

– Что ж. Увидимся после Хэллоуина. – Он словно заранее приготовился это сказать.

У Конни сжалось сердце. Так тревожно, как сейчас, ей прежде не было, разве только когда мама умерла: терзало предчувствие скорой беды, а откуда взялось, непонятно. Констанс сказала невпопад «да», и Хэл будто попытался сбежать. С дежурной поддельной улыбкой он пошел вдоль террасы, плавно огибая ее и оставаясь в тени ската крыши. Конни последовала за ним. Она не могла его отпустить. Нужно было сделать что-то, нужно было задержать или предупредить – берегись! – а чего, она не понимала. Она не поняла, как так вышло – просто сделала шаг, другой и оказалась против него, только сверху, а он – снизу. Теперь она была выше на пару-тройку футов и прекрасно видела, как шелковисто серебрятся его короткие волосы.

Но вот терраса кончилась. Конни встала у ступенек возле перил, положив на них локти. Она подалась вперед. Хэл тоже вынужденно остановился. Прощание выходило скомканным, и Констанс это хорошо знала. То, что это было очень плохо, она знала в том числе, но Хэл делал невозмутимое лицо, и она делала такое же.

– Тогда позвонишь мне уже в ноябре? – с легкой печалью в голосе спросила она. Хэл кивнул.

– Я наберу сразу, как вернусь домой. Помнишь? Я обещал тебе ланч.

– Да-да. Помню.

Потом Конни прибавила:

– Спасибо, что помог с домом. Не знаю, куда бы я делась без тебя.

– Ну, наверное, все же сняла бы тот сарайчик, куда вы направлялись с подружками, – улыбнулся Хэл и допустил непростительную ошибку.

Он шагнул ближе к Конни. Захотел увидеть ее в последний раз. Может, украдкой, легко, почти незаметно коснуться. Захотел оставить на память это прикосновение, как и фотокарточку: свою Хэл сунул в задний карман джинсов.

– Ну что, тыковка. Доброй ночи?

Хэл подумал, как это можно было бы сделать, но не ожидал, что будет дальше.

Конни не ответила, только положила ладонь ему на горло, под подбородок, легонько сжимая и царапая кожу длинными ногтями, – а затем наклонилась, чтобы поцеловать.

«Беги», – запоздало велел себе Хэл, но словно врос в землю. Конни была притяжением посильнее земного, и это выбивало почву из-под ног.

Каштановые волосы завесой упали по обе стороны лица, и Хэла загородило ими от целого мира. По загривку пробежали мурашки. На возбужденной груди рубашка стала царапать и колоть, и вместо того, чтобы отстраниться, Хэл послушно раздвинул губы и позволил языку Конни проникнуть внутрь. В тот момент он и умер, и воскрес, и быстрее, чем отдавал себе отчет, обнял ее так крепко, что она глухо простонала ему в рот:

– Больно…

Это лишь завело Хэла. Он взял ее талию в тесное кольцо рук. Между ними все еще были перила, но Хэла это не смущало. Он чувствовал, как Конни скользнула между пуговиц рубашки у него на груди и коснулась кожи. Ей это тоже нравилось. По его телу пробежали мурашки, волосы на загривке, будь длиннее, встали бы дыбом. Проще было исхлестать Хэла раскаленной цепью: тогда он мучился бы меньше. В два счета вскочив на ступеньки и обогнув перила, он оказался возле Конни и бросил на нее длинную тень.

«Хватит, остановись».

С этой мыслью он подхватил ее под ягодицы и поднял себе на бедра, отступив к стене дома. Конни вздрогнула, обвила его шею руками и посмотрела вниз. Ее пьянило, что Хэл хотел ее.

На обнаженной коже она чувствовала его дыхание. В голове было: это не по-настоящему, это происходит не с ней. Да, они целовались на том колесе, но то, что было сейчас, походило на захлестнувшую волну, которая норовила утопить обоих. Хэл схватил ее за ляжки, грубо и безжалостно: на них синяками отпечатались его длинные пальцы. Конни застонала, одной рукой ероша его волосы, а другой скользя все ниже под воротником рубашки, по плечам – к груди, от груди – к животу, чувствуя, как волоски, протянувшиеся от паха до пупка, покалывают ей пальцы. Даже если бы сейчас он сделал с ней то же, что с Милли…

При одной такой мысли в ней снова выросла и окрепла ревность. Конни впилась в его губы новым поцелуем, легонько укусила за верхнюю. Затем – словно мстила за Милли и душевую, за семя, которое смывала с кафеля, за собственные слезы той ночью – укусила сильнее. Зубки у нее были маленькие и острые, как у кошки, и Хэл ощутил во рту, в ее и его слюне, вкус собственной крови. Она отдавала железом, это сводило с ума. Хэл только вобрал в грудь больше воздуха. Он был в полном смятении, но тело работало, даже когда сознание подводило. Он впечатал Конни в стену дома возле кухонного окна и вжался между ее ног бедрами. Она ощутила внизу тяжесть, что жгла даже сквозь его брюки. Им мешало платье и плащ, и его одежда – тоже, но это было к лучшему. Конни рвано мазнула своим языком по его; она целовала достаточно грязно, чтобы убить ее только за это.

Никогда ничего подобного с женщиной он не чувствовал; спектр его эмоций был всегда одинаков. Вожделение? Да. Желание насилия, желание смерти? О да, он любил жестокость. Яркую жажду уничтожить, раздавить, задушить, смотреть, как она брыкается на нем и свет жизни гаснет в ее глазах? Ради этого он убивал. Хэл не понимал, где все это сейчас. Он был податлив и мягок с Конни, и он не хотел касаться ее шеи, потому что знал: один раз дотронувшись, больше не остановится, пусть это и будет его самая яркая близость.

Все в нем хотело ее. Сейчас. Она опустила пальцы на его ремень и сжала, потянув Хэла к себе.

– Пойдем в дом, – прошептала она, почти не разрывая поцелуй.

Для Хэла это был билет в один конец. Его охватила паника. Она предложила ему себя, как шлюха, господи… она все же сделала это. Хэл ощутил, что каждая мышца в его теле как по команде налилась густой, неконтролируемой яростью. Как он хочет окунуться в нее. Погрузиться в узкую влагу и вывернуть тварь, сломавшую его изнутри, наизнанку. Знакомым стальным желанием искрошить ее кости в объятиях. Жадно обхватив Конни за бедра, он быстро заткнул ее поцелуем более глубоким, сунув язык так, что почти коснулся нежного неба. Конни застонала, но Хэл почти спасал ее этим жестом. Если она скажет что-то в том же духе, он не сдержится и убьет ее.

Он знал, что нужно бежать отсюда. Медленно, с сожалением, он отстранился, обещая себе, что сейчас просто уйдет. Тут до крыльца полшага, до машины – пять. Хэл настроился спасаться. Конни знала, что он в замешательстве и что он уходит. Крепче стиснув его рубашку в пальцах, она испугалась холонувшей в груди обиды.

Конни вжалась своей грудью в его. У нее было секунд пять-шесть, она собиралась выжать из них максимум и, не задумываясь сказала, чтобы он остался, притом – чистую правду:

– Я люблю тебя.

Что-то сверкнуло в глазах Хэла, яркое, словно молния. Он встрепенулся, вздрогнул всем телом. На лицо набежала тень, делая черты еще более взрослыми. Еще более суровыми. Он это уже слышал, только дважды, и ничего хорошего из этого не вышло.

«Я люблю тебя, Хэл. А ты? Что ты молчишь?» – над ним как наяву прозвучал тонкий девичий смех, и Хэл шарахнулся в сторону, разжав пальцы.

Он опустил Конни, почти в ужасе толкнул от себя. Она испуганно всмотрелась в его лицо, не понимая, что наделала. Его глаза странно блестели – бледным, почти призрачным светом, как фары у «Плимута». Под ними залегли глубокие мрачные тени. Все пороки и грехи, совершенные им когда-либо, покрыли красивые мужественные черты, и из жестких они стали жестокими.

– Боже, Хэл… – пробормотала Конни. – Прости.

– Нет, все в порядке. – Хэл быстро вытер рот. Ей было невыносимо думать, что он хотел стереть следы ее губ. В груди заныло. – Я просто… Конни. Мне правда пора. Я… – он запнулся и замолчал.

Речи не могло быть, чтобы снова позвать его в дом. Он не пойдет. Если она сделает это, возможно, никогда больше его не увидит. Она поняла это подсознательно и не стала его ломать, хотя до боли хотела соблазнить, подчинить. Сделать своим. Однако поступить так с человеком, который стал ей дорог, не могла.

– Хэл.

В ее голосе было все. И жалость, и сочувствие. И любовь. Хэл в упор посмотрел на Конни, и ему казалось, все это уже было однажды. Просто теперь девушку зовут немного иначе, не так, как ту, в которую он сам был влюблен еще совсем мальчишкой. И разница была в интонации. Та говорила хитро, лукаво, с улыбкой в голосе. Но Конни – так, будто старалась не расплакаться. От этого у Хэла покраснели щеки, и он захотел прижать ее к себе и пожалеть, хотя знал, что сделать этого никогда не сможет.

– Прости меня. Я сказала что-то не то?

– Нет, детка, – он соврал. В двух шагах от нее это было легче, чем в объятиях. – Что за глупости.

Она медленно начинала понимать. Этот человек – он был никогда никем не любим, и добра в его жизни, кажется, было мало. Конни почувствовала это и вдобавок сложила как дважды два из разговоров о семье. О матери. О возлюбленной. Был ли ты женат, Хэл? Он поморщился тогда и сообщил, что сделал предложение, но ему отказали.

Если она права, ясно, почему он так себя ведет: когда ранят в одно и то же место, заживить шрам невозможно, его постоянно бередят. А Хэл не выглядит человеком, который любит показывать свои слабости. Конни сжала плечи.

– Никакие не глупости. Я не хотела сделать тебе больно.

Он переменился в лице. Взгляд его забегал.

– Ты не сделала ничего плохого.

Конни отвернулась, чтобы не смущать его. Наверное, такой человек, как Хэл, любит считать себя большим, крутым и сильным. Конни не хотела бы лишать его защитного панциря, которым он уже так ловко обманул ее. Она открыла сумочку и нырнула рукой в кармашек, закрытый на молнию, а затем выпрямилась, сжав что-то в кулаке.

– Подойди ко мне. Пожалуйста. Ну пожалуйста! Я обещаю, что больше не коснусь тебя, Хэл, клянусь. Клянусь.

Хэл зачарованно пробежался взглядом по ее растрепанным волосам; по покрасневшим, смятым поцелуями губам, по изгибам тела под расстегнутой верхней одеждой: платье, которое он сжимал, казалось помятым тоже. Не в силах ослушаться, он шагнул: убийца, завороженный своей будущей жертвой.

– Ты говорил, что мне повезло родиться в полной семье. И что тебя почти ни с кем не знакомили, и ты никого не знал. Мне жаль, что я тоже не знала тебя раньше. Кем бы ты ни был нам, по крови или нет, по духу или нет…

Хэл молчал. Он не знал, что ответить, впервые за целую жизнь.

– Я сказала, что сказала, и слов назад не возьму. Считай меня легкомысленной и глупой…

– Да что ты.

– …но хочу отдать тебе вот это, чтобы ты знал: моя семья отныне – твоя тоже, и это навсегда. Ты навсегда будешь с Мунами, а не один. И мы будем тебя любить. Я буду.

Она взяла его за руку и что-то оставила в ладони. Маленькое и холодное. Хэл нахмурился.

– Это моей матери. Она его носила не снимая; после похорон я забрала его. Он мне очень помог. Надеюсь, и тебе поможет тоже.

Хэл разжал ладонь, и в уголках его глаз собрались едва заметные морщинки, выдававшие возраст с головой. Конни отдала ему серебряный гладкий крест на цепочке, перемеженной серо-голубыми бусинами. Может, это был лунный камень, может, что-то другое. Хэл толком не разбирался в минералах.

– Как я это возьму? – голос надломился и стал тихим и высоким, как от слез. – Это слишком ценная вещь. Конни, я…

– Я отдаю это, потому что хочу уберечь тебя. Знаю, звучит глупо. Но это так. – Она помедлила. – Только не выбрасывай его.

– Я так никогда не сделаю.

Он сжал крест в тяжелом кулаке. Свободной рукой напоследок рискнул коснуться лица Конни и отвел от щеки волосы. Сейчас, не охваченная желанием, но объятая страхом, она стала снова слишком непонятной и сложной для него. Впервые Хэл сожалел, что не может просто отбросить все к черту, уйти с ней, отдаться и взять самому то, что предложили.

– Это принадлежало твоей матери. Буду носить его не снимая. Я не могу представить ничего более ценного, что ты могла бы мне отдать, – тихо сказал он.

Конни положила руку ему на плечо.

– Я готова отдать больше.

«Только возьми».

Хэл на прощание кивнул. Отступил назад, к «Плимуту», в свое логово. Этой ночью он не мог быть с Конни, потому что Хэллоуин еще не наступил. Большим убийствам – свое время, но он попробует и поборется за Конни, и поборется за себя тоже. Может, еще не все потеряно. Может, что-то в нем не сломано окончательно.

Хэл сел в машину, завел ее и помахал Констанс Мун из окна. Света в нем почти не было; тьма шептала, как он хочет медленно толкаться в ней, сдавливая горло все сильнее.

Хэл вспомнил ее признание и болезненно содрогнулся.

«Я тебя люблю», – говорила Она на маяке, а потом это обернулось только болью.

«Я делаю это из любви к тебе», – говорила мать и сделала его жизнь невыносимой.

Он в последний раз посмотрел на Конни и понял, что она неотрывно провожает его взглядом. Даже когда «Плимут» уезжал по улице в ночь, она не сразу ушла в дом, а смотрела и крутила в уме, как кубик рубика, одно слово.

Акуэрт. Акуэрт. Акуэрт.

Завтра утром она поедет в Акуэрт и разберется во всем, что творится с Хэлом Оуэном.