Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава тринадцатая

Лекарство от сердечной боли

Тридцатое октября, семь пятнадцать, а Конни была уже на ногах. Крепко зашнуровав рыжие ботинки и накинув плащ, она осторожно выбралась из дома, стараясь не шуметь, и сбежала по ступенькам к машине Стейси.

В ушах у нее неожиданно зазвучал отцовский веселый голос:

«Эй, Конни, детка! Обещаешь влипнуть в какое-нибудь приключение?»

И от этого ее передернуло.

Констанс еще вчера спросила у Стейси ключи от ее «Шевроле Корвет». В ящике для перчаток лежал техпаспорт. Стейси лукаво улыбнулась: куда это ты навострилась на моей тачке? И Конни честно ответила:

– Нужно съездить по семейным делам. Кое в чем разобраться.

– А, ну раз по семейным… – стало вмиг неинтересно. – Без проблем.

Стейси было достаточно того, что эта стерва убралась из дома, а Тейлор остался и обещал помочь с украшениями для завтрашней вечеринки – вечеринки с танцами, фильмами ужасов, пуншем и отличным настроением. Они ей так украсят дом, что закачаешься. Так что Стейси спокойно передала Конни ключи, зная, что та слишком аккуратна и порядочна, чтобы что-то сотворить с ее тачкой. Слишком скучна. И все в ее жизни вообще идет как по накатанной. Стейси крепко спала в своей кровати, закутавшись в плед, и даже не подозревала, что своими руками помогла Конни по кирпичику мостить дорогу в персональный ад. Катилась бы эта Констанс куда подальше, не мешая ее личному счастью. Она и не догадывалась, что в тот день Конни планировала проехать около ста двадцати миль и пересечь автомобильный мост Франклина через реку Делавэр, чтобы отправиться в Акуэрт, куда решила попасть во что бы то ни стало.

Конни прошла по пустому сонному дому и поразилась: когда ребята успели изгадить кухню и гостиную – изгадить до неузнаваемости? Здесь не помешала бы серьезная уборка. Диван, который ба перед смертью перетянула новой обивкой, они прожгли сигаретами. Фотокарточки на каминной полке, поставленные в рамки, какие валялись, какие были небрежно сложены стопкой. Конни стало нехорошо. Она заглянула на кухню и увидела в раковине гору грязной посуды. Ее уколол стыд. Она должна была следить за своим домом, за домом бабушки, а не ухлестывать за сводным дядей, – но вместо этого, обжегшись этим стыдом, поторопилась выбежать из родного места, которое медленно превращалось в помойку. Она постаралась не смотреть на бабушкину вышивку, устроенную без стекла на стене близ камина: ребята швыряли в нее дротики дартс. Видеть это было невыносимо, и Конни уже не выдерживала. Внутри нее словно была долгое время натянута тонкая струна, и теперь она подрагивала, будто ее то и дело дразнили, пытаясь порвать. Конни не могла переживать разом за все. Со вчерашнего дня она и без того боялась – боялась за Хэла, потому что чувствовала: с ним что-то не так. Она устроилась за рулем, огладила кончиками пальцев оплетку и задумалась: сколько уже она не водила машину? Но руки помнили, что делать, и через несколько минут, разобравшись с «Шевроле», Конни покатила по улице, а там уже выбралась на центральную дорогу Смирны, чтобы меньше чем через десять минут покинуть черту города и отправиться по шоссе навстречу приключениям, о которых она не просила, из одного штата в другой. * * *

Семь тридцать: Хэл закончил утреннюю пробежку и свернул на дорожку к дому. Пот лил с него градом. Он нехотя вспоминал это страшное утро, так отстраненно, будто все случилось не с ним.

Вчера он проделал нехилый крюк на «Плимуте» от Смирны до Ютаки, а оттуда, уже с телом, разделанным на куски и спрятанным в специальной нише под ногами, до Мыса Мэй.

Хэл припарковался возле дома около четырех часов, когда светало, взял возле соседского мусорного контейнера просторную картонную коробку («ФедЭкс, мы доставляем со скоростью света!») и переложил туда часть останков. За другой частью он пришел с мусорным мешком. Хэл все делал без суеты, но быстро. Без паники, но внимательно. Ему не впервой было возиться с расчлененным человеком, так что это он принял в каком-то роде за рутину. Не позволяя себе отвлекаться на мысли о Конни и Хэллоуине, он тщательно вымыл жестяное дно мокрой тряпкой, убирая следы крови, а затем деловито занес свою ношу в дом.

На улице было пусто. Только мусоровоз шумел где-то далеко в конце Холлоу-драйв, опорожняя соседские баки. Хэл запер входную дверь, оставил жалюзи опущенными, подошел к подвалу и, спустившись по узким ступенькам, опустил коробку и пакет на пол. Только тогда он оперся руками о столярный стол, налег на него всей своей массой – и устало сгорбился, повесив голову на грудь.

«Что мне делать», – подумал он, но голос логики и спокойствия молчал. Хэл остался совершенно один, и это было плохо. Так случалось всегда на Хэллоуин, когда близился тот самый день.

Тот самый день, когда он убил Хейли.

«Не вспоминай об этом, – приказал он себе и стиснул зубы. – Не вспоминай. Она такая же сука, как и остальные. Вернее… это они такие же суки, как она».

Живот скрутило, Хэл со стоном сел на колени и прижался лбом к толстой ножке стола.

«Но не Конни, – уверенно возразил сам себе, хотя голос разума правда смолк. – Не она. Пусть она сказала то же самое, что Хейли. И сделала то же самое, что Хейли. Все они делают то же самое, что Хейли, и потом все будет одинаковым – об этом нужно помнить».

Он весь вспотел и взмок, посмотрел на ненавистное тело в коробке и мешке и простонал:

– Мне нужно поспать. Просто поспать.

Но перед тем, упрямый и педантичный, умевший довести дело до конца, Хэл дотащился до отгороженной ниши, спрятанной за досками в стене. Он открыл потайную дверь, над которой сам корпел несколько долгих дней, и взглянул на самодельный ресоматор – большой металлический медицинский автоклав, в котором был подготовлен раствор из тридцати литров воды и девяноста килограммов соды. Тридцати килограммов соды и десяти литров воды ему хватало, чтобы полностью растворить крупного взрослого человека за два с половиной или три часа. Хэл бросил в автоклав труп вместе с коробкой и пакетом и плотно закрыл ресоматор герметичной крышкой. Автоклав он купил уже много лет назад с рук у одного человека, который занимался скупкой и продажей лома и металлов, – когда-то ему притащили эту ценность бомжи с заброшенного госпиталя. Прежде в автоклаве медперсонал обеззараживал одежду и инструменты, теперь Хэл растворял в нем людей под огромным давлением пара.

Хэл запер потайную дверь, закрыл на ключ подвал, прошел весь обратный путь до «Плимута» и внимательно осмотрел каждый доступный взгляду дюйм на предмет случайно капнувшей крови или чего угодно, что могло бы выдать его, но все было чисто. Только после этого он заперся дома, но не стал подниматься в спальню, а уснул прямо на диване в гостиной, поставив будильник на шесть часов.

В шесть он уже собирался на утреннюю пробежку. Главное в его деле – не изменять своим привычкам. В шесть утра его видели и уборщики, и соседи, и шестидесятилетняя владелица собственной кондитерской, Джудит Кэролл, к которой он забегал за чашечкой кофе каждый день – неизменно, если только не заболевал, что случалось очень редко. Тогда Джудит, если Хэла не было хоть раз, спрашивала: «Что случилось, милый? Вы, часом, не запропасть решили? Не хотите же вы оставить меня без вашей приятной компании?»

Так что это утро было таким же, как обычно. Даже Кэндис, растворенная в парах щелочи, не препятствовала пробежке, милой болтовне со старушкой Кэролл за кофе, а также утреннему душу. После Хэл приготовил себе на завтрак глазунью из трех яиц и сэндвичи с консервированным тунцом. После бега у него всегда пробуждался аппетит. Сидя на кухне, за столом у окна, в свежей белой футболке и кремовых домашних брюках в коричневую клетку, Хэл Оуэн смотрел через дорогу на соседние дома, где шла своим чередом жизнь. Мужчины, женщины и дети, готовясь к Хэллоуину, неделю назад нарядили фасады, террасы и дворики. Кто-то повесил на фонари и дверные ручки искусственную паутину, кто-то ограничился только фонарями Джека, вырезанными в больших оранжевых тыквах. Кругом были пауки, скелеты, монстры, вампиры, оборотни, гробы, летучие мыши и прочие твари, без которых нельзя себе представить ни один Хэллоуин. Время шло. Люди забывали, почему должны бояться… Хэл прекрасно понимал, что не может ничего с этим поделать. Как голодный хищник из западни, он жадно разглядывал украшения и довольные лица людей, которых знал долгие годы и с которыми пусть мельком, но встречался каждый день. И он ненавидел их всех.

Забавно, но на этот жуткий праздник только его близкие соседи были защищены больше остальных жителей округа, и они с удовольствием праздновали канун Дня Всех Святых, потому что не знали одной простой истины: настоящий монстр всегда жил рядом с ними.

Хэл допил вторую чашку кофе за утро. Обычно он себе этого не позволял, но сердце и так работало с перебоями, и Хэлу казалось, что к обычной хэллоуинской ярости в этом году прибавилась странная, тянущая боль в груди, которая пронизывала каждую клеточку его тела. Мучимый этим, он делал вид, словно ему нипочем, хотя был жестоко ранен. Хэл не знал, смертельная ли эта рана, поэтому отпустил поводок и позволил себе напоследок маленькое удовольствие – сладкую слойку из кофейни миссис Кэролл и, немного подумав, третью чашку черного кофе. Хэл, мурлыкая себе под нос песенку «Это Хэллоуин», которая будет завтра доноситься из каждой машины и каждого дома, точно знал: сегодня он не уснет еще очень долго, готовясь к бойне в Смирне, до которой осталось немногим больше суток. И, кроме того, в последнюю ночь перед Хэллоуином у него было еще одно дело. * * *

Мост Бенджамина Франклина через реку Делавэр, блистающую в конце октября, как серо-голубое, отполированное огромной рукой Господа зеркало, протянулся от одного берега до другого почти на две мили. Ширина пролета составляла сто двадцать семь футов. В нем было семь полос для автомобильного движения, по которым в это время в обе стороны двигался непрерывный поток машин, и машина, которой управляла Конни, была в их числе.

Конни ехала в штат Пенсильвания из Кэмдена, оставляя за спиной дом, своих друзей, отца и мачеху, – и все ради одного человека, который внезапно ворвался в ее жизнь и с тех пор не давал покоя. В машине стояла тишина, прерываемая лишь шумом шин по асфальту и порывистым ветром снаружи. Ветер с реки обдувал окна и лобовое стекло, донося до них брызги с поверхности воды: небо низко нависло над мостом, и только здесь, на подвесных пролетах между тяжелыми стальными опорами, уходящими глубоко к речному дну, Конни увидела октябрь во всей его мрачной, торжественной красе. Впереди расстилалось красивое полотно багряных, ржавых, коричневых и черных деревьев, пестрое и яркое, напомнившее языки костра. Там, в Пенсильвании, осень была рыжей. В Кэмдене, ближе к Атлантике, – серой и коричневой. Посмотрев на холодную голубую водную гладь, Конни сразу вспомнила глаза Хэла, такие же льдистые и непроницаемые, как недружелюбные воды Делавэра. И, положив руку на шею, Конни с трудом проглотила комок в горле.

У нее ушло два часа на весь путь и полчаса на дозаправку и завтрак на станции уже в штате Пенсильвания. В то время, как Хэл, позавтракав, взялся дома за уборку, Конни только села за свой утренний кофе с молоком. Она купила его в автомате и взяла чили-дог на картонной тарелке, устроившись снаружи за маленьким столиком, обдуваемым холодным ветром с реки. Плотнее запахнув дубленку, Конни взяла горячий чили-дог озябшими пальцами и откусила первый кусочек, тут же обжегшись. Наблюдая за тем, как над головой колышется мерная масса огромных серых туч, вздымаемых ветром, она подумала, как сейчас ей не хватает Хэла. И как сильно она хотела бы, чтобы он был здесь, рядом с ней.

Странно. Они знакомы только несколько дней, а Конни казалось, что знала его всю жизнь. Она коснулась груди и растерла ее, но не потому, что на автозаправочной станции было чертовски холодно, а потому, что там, под кожей, поселилась ноющая боль. Внутри Конни Мун был холод. В то утро она ощутила настоящую тоску. Прежде она тосковала так сильно только по матери, и твердо решила одно: она не хочет потерять Хэла, как потеряла когда-то маму.

В Акуэрт она приехала около половины двенадцатого. Чтобы добраться до него, пришлось пересечь добрую треть своего штата и кусочек Пенсильвании и наконец оказаться в «городе озер». Акуэрт прозвали так потому, что цепочка глубоких и мелких, самых разных размеров и форм озер тянулась от самого Делавэра и окружала город, как прекрасное ожерелье. От одного озера к другому было ехать совсем недолго. Мимо них заложили и железнодорожное полотно. Акуэрт принадлежал к штату Джорджия, округу Чатем, который простирался коротким перешейком вдоль границы с Пенсильванией, так что Конни, сделав крюк, вернулась в свой же штат и оказалась слишком далеко от дома, чтобы повидаться с матерью Хэла.

Она надеялась: эта встреча многое расскажет о нем и она узнает о Хэле то, что позволит ему помочь. Плотно сомкнув губы и нахмурившись, Конни вела вишневый «Шевроле» по узкому дорожному полотну, по главной улице маленького Акуэрта – города всего-то на двадцать две с лишним тысячи жителей – и высматривала указатель к нужному ей месту. Только спустя полчаса бесцельных блужданий, остановив машину у киоска с газетами, Конни узнала у пожилой продавщицы в кепи, надвинутом на самые глаза, что пансион для стариков находится за городской чертой. Но это был не самый приятный разговор.

– Вы его не там ищете, милочка, – с усмешкой сказала женщина в кепи и добавила: – Совершенно не там. А что же, разве эти стервятники не выдают теперь вместе со своими вшивыми буклетами карту, как к ним можно добраться даже из задницы мира? М?

– Нет. То есть не знаю. У меня нет никаких буклетов. – Конни смутилась. Сунув руку в карман дубленки, она нащупала ребро монеты и решила что-нибудь купить, чтобы незнакомка была к ней подобрее. – Продадите мне свежую газету?

– Да пожалуйста, – та была откровенно груба, и Конни почему-то осталась в уверенности, что из-за пансиона. – Вот ваша газета. Ну что же, милочка, кого едете сбагривать туда?

– Сбагривать?

Конни свернула газету трубочкой и сунула ее под мышку, пытаясь скрыть смущение. Женщина ухмыльнулась, облокотившись на свой прилавок.

– Да, да. Кого отправите в эту богадельню, чтобы вам жить не мешали? Больного отца? Мать? Бабку или деда, которые больше не могут ходить и обслуживать себя самостоятельно? М?

– Я еду туда навестить свою родственницу, – прозвучало это так, словно Конни оправдывалась. Впрочем, так оно и было. – Дальнюю родственницу.

– Они, конечно, дерут страшные деньги за содержание и вроде как прилично их там кормят, но знаете что? Старики заходят в эти двери и никогда не возвращаются домой. Так с ними поступают только форменные ублюдки.

Конни вздрогнула и покраснела. Она не хотела слышать, как кто-то пускай косвенно, но называет ее Хэла ублюдком. Никакой он не ублюдок. Ублюдок не стал бы держать в бумажнике старую фотокарточку матери. Она была в этом абсолютно уверена и холодно взглянула на продавщицу, словно готовясь защищать человека, которого та даже не знала лично.

– Хотите знать мое мнение? – с вызовом спросила женщина в кепи, явно пропустив слова Конни мимо ушей.

Конни не хотела, но кто бы ее спрашивал.

– В такие места, как это, стариков отдают, чтобы они там тихо умирали. Тихо – потому что персонал шума не любит, понимаете меня? – и она недобро улыбнулась.

Конни заметила, что у нее не оказалось двух боковых зубов.

– Я слышала совсем другое об этом пансионе, – свысока заметила она.

– Мало ли что вы слышали. И от кого? От человека, который сбагрил туда своего старика? Бред собачий. – Женщина в кепи фыркнула. – Милосерднее было бы просто удушить бедолагу подушкой ночью, это как по мне. Меньше мучений, меньше страданий, меньше одиночества. Но если вы считаете иначе, что поделать. Ублюдок, который сдал туда старика, как отслужившую свое рухлядь, будет только талдычить, как ему там здорово и наконец-то не одиноко, что там много других стариков, с которыми он может скоротать время, но, поверьте, ничего хорошего в этом нет, милочка.

– Хорошо, спасибо вам, – буркнула Конни и развернулась на каблуках.

Она вернулась в машину, стараясь не слушать, как мерзавка ворчит ей в спину. После разговора стало только хуже. В ушах все еще звучали страшные слова.

«От человека, который сбагрил туда своего старика».

Да что бы она знала о Хэле Оуэне, чертова торговка! Конни вспомнила, с какой любовью и нежностью Хэл говорил о матери. Он никогда не сделал бы что-то, что навредило бы ей: почему-то Конни была в этом уверена. Конечно, старикам действительно не место в пансионе; Конни это знала. Сама она не отправила бы туда своих родителей и уверена была, что отец не хотел бы остаток жизни провести в таком месте. Но кто знает, может, у Хэла не было выбора…

И потом, разве не он говорил, как маме там нравится? Что там много ее сверстниц и она целыми днями вышивает, любуясь на газон, по которому может прогуляться, когда только захочет? Разве не он говорил, как ей там хорошо?

И разве только что старая дрянь не предупредила ее, что все ублюдки говорят эти слова, один в один?

Конни вставила ключь в зажигание, мельком взглянула вбок, на газету, брошенную в кресло. В глаза бросился заголовок на передовице:

БУГИМЕН СНОВА ВЫЙДЕТ НА ОХОТУ?

Конни нерешительно потянулась к ней, но что-то остановило ее. «Не сейчас», – торопливо подумала она и завела машину. Ей нужно было как можно скорее попасть в пансион, чтобы доказать хотя бы себе: никакой Хэл не мерзавец, который сдал туда свою мать, чтобы избавиться от нее и та умерла, тихо и незаметно.

Как полагается умирать старикам в местах вроде этого. * * *

– В этот раз хотя бы останься на ужин, – ворчливо сказала тетя Мириам.

– Можешь вообще остановиться у нас на Хэллоуин, – продолжила тетя Эбби. – Сыграем в маджонг.

– Детишки сейчас не ходят по соседям, ты же знаешь: времена неспокойные. В прошлом году в конфетах нашли иголки. Иголки, господи боже!

– А если кто-то отравит сладости, как в восемьдесят шестом?

Они были родными сестрами, и чем старше становились, тем меньше внешних отличий между ними видела Сесиль. Обе одинаково пухленькие, низкорослые, с седыми волосами, убранными у одной в пучок, у другой – в укладку под плотный слой лака. И обе – настойчивые до невозможного. Они провожали Сесиль, стоя на крыльце своего старенького дома в Уайтчепеле – ехать было пятнадцать минут от Ютаки, может, двадцать по плохой погоде. И обе словно не помнили, что случилось с семьей Сесиль несколько лет назад, и не слышали соседских пересуд: «Никто здесь не праздновал Хэллоуин, потому что в этом городе и в других в Кэмдене каждый год в эту ночь кто-то врывался в чужие дома и не оставлял никого в живых».

– Нет-нет, это невозможно, – отрезала Сесиль. – Я никак не могу, потому что уезжаю, вы же знаете.

Конечно, они знали, но были очень упрямы и любопытны.

– Каждый год одно и то же, – закатила глаза тетя Эбби. – Ну возьми хотя бы праздничный кекс…

Сесиль шла к такси, ругаясь себе под нос, с пакетом твердокаменного тетиного кекса с изюмом. Она не собиралась его даже пробовать: просто терпеть не могла! Усевшись на заднее сиденье, Сесиль сказала, куда ее везти, и облокотилась о дверную ручку, нервно закусив ноготь на большом пальце. Она глядела в окно, в то время как вторая ее рука лежала на ручке электрошокера в сумке. В голове были сплошь мрачные мысли, впрочем, ничего нового. В чем-то ее сумасшедшие тетки были определенно правы. Каждый год – одно и то же.

Сесиль ужасно устала от той чертовой паранойи, в которую сама себя загнала, но избавиться от нее было невозможно. Добравшись до дома, она вручила удивленному таксисту кекс, буркнув, что у нее аллергия на лактозу. Заранее приготовив ключи, Сесиль недолго провозилась с дверными замками: она навострилась их открывать уже очень и очень быстро. Затем, войдя в дом, бросила прямо на комод куртку и осталась в одной футболке «Открытых сердец». В организации она состояла уже пять лет, не меньше, и недавно с удовольствием помогала в благотворительной акции в местном луна-парке в Мысе Мэй. Мыс показался ей таким приятным, спокойным городком, что Сесиль даже размечталась – а не переехать ли ей туда, продав дом в Ютаке?

Вдруг зазвонил домашний телефон.

Сесиль сняла белую трубку со станции, переключила на беспроводной режим и отозвалась:

– Алло?

– Какой твой любимый фильм ужасов, Сесиль? – скрипучим голосом спросили из старых динамиков.

Сесиль лишь закатила глаза:

– «Я плюю на ваши могилы». Сойдет, Джой?

Подруга рассмеялась, виновато продолжив:

– Прости, я не удержалась. Завтра же Хэллоуин.

– Ага.

– И меня еще с ночи достали всеми этими дебильными розыгрышами. Знаешь, в наш куриный ресторанчик заявились парни в масках разных маньяков из ужастиков. Девчонки на кухне визжали от восторга.

– Да уж. – Вряд ли Сесиль визжала бы от восторга. – Наверное, это очень весело.

– Ладно, мир, – вздохнула Джой. – Не дуйся, это только шутка.

Она была единственной из всех подруг Сесиль в курсе того, что с ней случилось в прошлом. Не в подробностях, конечно, но все же. Джой знала, как сложно держать это в себе. Такие воспоминания похожи на инфекцию: медленно отравляют изнутри, причиняя страдания, и чем дольше их терпишь, тем хуже становится. Да и потом, не зря же этот фонд назывался «Открытые сердца». Каждый – или почти каждый – волонтер там чего-то да натерпелся. Кому, как не Джой, знать, какой жестокой сукой порой бывает судьба.

– Послушай, завтра я собираюсь пойти в кино, – заметила Джой и, помолчав, добавила: – Я была бы очень рада, если бы ты составила мне компанию.

– Черт, прости. Но у меня автобус сегодня ночью.

– Куда-то уезжаешь?

– В Онтарио. Хочу взглянуть на Ниагара-Фоллс: взяла себе туристическую путевку по дешевке.

– Вы поедете с Кевином?

– Нет. – Сесиль прошла на кухню, по пути включив везде свет, и, открыв холодильник, довольно долго изучала, что взять с дверцы: молоко или апельсиновый сок, чтобы залить хлопья. Она не стала говорить, что они в прошлом месяце расстались. – Я хочу просто развеяться, отдохнуть одна, понимаешь? Иногда мне это надо.

– Да, конечно. – Джой горестно вздохнула. – Просто я уже чертовски давно не отдыхала. Кажется, целую вечность.

– А ты не боишься праздновать Хэллоуин после… после всего, что здесь случилось?

Джой шумно вздохнула:

– Я не праздную. Просто иду в кино.

– Тогда можешь пригласить того парня, с которым ты уже ходила на свидание, – невинно заметила Сесиль и улыбнулась. – Как там его…

– Хэл. И это было никакое не свидание! – вспыхнула Джой, однако в ее голосе Сесиль тоже услышала улыбку.

Ей ли не знать собственную подругу. Она все же выбрала сок, толкнула дверцу бедром, поставила бутылку на кухонный стол и полезла за миской.

– А что же это иначе? Напомни мне, как давно вы встречались?

– В последний раз? Вчера. – Джой стала вдруг задумчивой. – Он довез меня до парка и даже ждал некоторое время, но затем ему понадобилось куда-то уехать. Кажется, позвонили с работы.

– У него есть работа? Вау! Я впечатлена.

Подруги рассмеялись. Сесиль насыпала в миску хлопья и хорошенько размешала их ложкой, прежде чем налить сок.

– Он такой серьезный и взрослый. Не смейся! Он действительно не похож ни на одного моего бывшего.

– Ты так говоришь, словно их у тебя была целая куча.

– Двое.

– Один, Джой; тот парень не в счет, вы с ним даже ни разу не целовались.

Джой шумно выдохнула в трубку. Сесиль уселась за стол со своей миской, захрустев сахарными колечками «Кранчис».

– В общем, какая разница. Он реально классный. И нереально красивый, как с фотки в пинтересте.

– Таких не бывает, – недоверчиво рассмеялась Сесиль, сунув ложку за щеку, и едва не добавила: «Только не для нас».

Хотя, вообще-то, с языка едва не сорвалось: «Только не для тебя».

– Бывает! – хмыкнула Джой, и голос ее стал мечтательным. – Он очень вежливый, обходительный. В кино угостил меня попкорном и сам заплатил за билеты, да и не в этом даже дело. Он какой-то… не знаю… по-старомодному воспитанный, что ли… И ездит на «Плимуте», представляешь?

– Мое второе «ух ты», – иронично заметила Сесиль. – Интересно, из каких мест у него сыплется песок?

– Ему немного за тридцать, не больше. Да что ты смеешься! Если бы ты его только видела. Он, кстати, остался в восторге от «Сердец»!

– Мужик за тридцать на «Плимуте» остался в восторге от «Открытых сердец»? Ого. А он, часом, не маньяк?

– Иди ты!

Еще немного поболтав о том о сем, Сесиль и Джой готовились распрощаться. Напоследок Джой, словно замешкавшись, сказала:

– Кстати. Кое-что по работе. Если у тебя есть еще немного тех специй, имей в виду, что миссис Оуэн из восьмой комнаты они понравились.

Сесиль прекратила жевать свои хлопья и положила ложку в ополовиненную миску. По загривку пробежали мурашки, и даже в полностью освещенном, запертом на все замки доме стало холодно и неуютно.

– Я не уверена, что у меня есть еще и что они ей вообще нужны, Джой, – хрипловато сказала она, потому что разговор перешел к той теме, которую Сесиль больше никогда в жизни не хотела бы поднимать.

– Деньги она приготовила. И хорошо заплатит. Если специи свежие.

– Дело же вовсе не в деньгах, ты понимаешь, – в сердцах громко сказала Сесиль и кашлянула. – Слушай. Мне не хотелось бы… я… Знаешь, давай поговорим об этом после Хэллоуина, когда я вернусь. Но не думаю, что хочу в этом как-то участвовать.

– Ладно, поняла. – Джой быстро свернула разговор; наверное, говорила по стационарному телефону, ведь с мобильного было бы слишком дорого звонить. – Тогда до встречи? Когда там у нас сходка в «Сердцах»?

– Третьего ноября.

– Ну что ж, до третьего ноября, Сисси!

– До третьего, детка, – ухмыльнулась та.

– Пока-пока.

Когда Джой повесила трубку и до Сесиль донеслись только короткие гудки, улыбка исчезла с ее губ, точно меловая надпись, стертая губкой. * * *

Конни сразу поняла, что приехала к нужному месту, хотя до таблички на высоком кованом ограждении оставалось сотни две футов. За черной решеткой она увидела огромное белокаменное двухэтажное здание в старом американском стиле, с колоннами, портиком, двухскатной крышей и широкой террасой. В этом доме, воздвигнутом в форме подковы, запросто могло вместиться около полусотни жильцов. Перед ним простирался огромный луг, заметенный осыпавшейся листвой у самого края, возле дубового светлого леса. Неподалеку от крыльца располагалась высокая белая беседка с купольной крышей. К ней вела дорожка, вымощенная плитами, утонувшими в земле. Возле беседки стоял фонтанчик для птиц. Со стороны «Пансион Пресвятой Девы Марии» выглядел как затерянный рай для постаревших ангелов. Припарковав у обочины «Шевроле», Конни, не отрывая глаз от высоких темных окон, взяла из машины сумочку и корзинку с цветами, которую купила неподалеку. Повесив сумочку на плечо, а корзинку – на сгиб локтя, осенне-рыжая, в шоколадной дубленке, она подошла к воротам и нажала на некогда белую, теперь уже грязно-белую кнопку звонка.

Долго она слышала только металлический перезвон колокольчиков. Затем – голос, отозвавшийся со скрипом из-за помех в динамиках:

– Вам назначено?

Конни оторопела. Она понятия не имела, что здесь нужно назначать встречи перед тем, как приехать. Она почувствовала себя такой идиоткой, что до корней волос залилась краской – ну конечно, надо было это предусмотреть! – и промямлила, схватившись за ручку корзинки:

– Н-нет. Но я добиралась издалека и хотела бы повидаться с… о господи…

Она совсем некстати замешкалась, пытаясь вспомнить – какой стыд! – имя матери Хэла.

– С миссис Оуэн. С Гвенет Оуэн.

На том конце провода стало тихо. Конни затаила дыхание.

– Если вам не назначено, руководство пансиона отказывает в приеме.

– Подождите! – выпалила Конни, прежде чем связь отключилась. – Пожалуйста, спросите у нее. Спросите у нее сами, может, она захочет со мной увидеться? Назовите мое имя: Констанс Мун.

Воцарилось молчание, но недолгое. У Конни в груди сердце стучало так громко, что казалось, будто на том конце динамика прекрасно слышно его биение. Не понимая, отчего она так взволнована, Конни прижала ладони к холодным красным щекам. И встрепенулась, когда услышала долгий писк, а затем автоматическая защелка на воротах открылась, и ее впустили на территорию пансиона.