Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Эпилог

Открыв глаза, Джой сперва не поняла, где находится. Кругом было темно, и тьма эта обступала ее повсюду. Голова гудела, ныла, от висков до переносицы, – но затем она увидела его лицо, его глаза, его волосы. Он был в красном.

Кажется, это его рубашка? Он ведь пришел к ней в красной рубашке?

Джой вгляделась и похолодела. Это была не рубашка вовсе, а кровь на его майке, на руках, на шее.

– Привет, Джой, – сказал он ласково. – Как видишь, я про тебя не забыл.

Она попыталась пошевелиться, но не смогла. Казалось, что-то ее удерживает. Она застонала и подняла голову от поверхности, на которой лежала. Здесь пахло теплым деревом, стружкой, сыростью, подвалом.

Это и был подвал.

Вон там, за спиной Хэла, притаилась в темноте высокая деревянная лестница. Под ней – щиток. Слева – маленькая дверца в стене, приоткрытая совсем чуть-чуть. На низком потолке тускло светили две лампы. Джой разглядела отопительный котел, бойлер… у нее засосало под ложечкой. Она снова попыталась встать, но ничего не вышло. Она почти не чувствовала конечностей и всполошилась.

– Руки онемели, – сказал Хэл и присел рядом с ней. Под ним что-то скрипнуло. Джой взглянула вбок и обмерла. Она поняла, что это был стол. Крепкий, большой стол. – Ноги тоже. Ты довольно долго лежала в три погибели согнутая. Я смотрел, чтобы ты не задохнулась по дороге. Положил тебя в сумку под клюшки для гольфа. И поместилась же, гляди.

Джой сглотнула слюну, вязкую и густую, вставшую в горле комом. Ей стало страшно. Она хрипло спросила:

– Хэл, что я здесь делаю?

– У тебя, значит, нет вопросов, где находится это «здесь», – сказал он и улыбнулся. Его глаза были прикрыты очками. Улыбка – холодная и жестокая – показалась Джой оскалом. – Это хорошо. Я не хотел бы объяснять, что ты сейчас у меня дома, в подвале, связанная по рукам и ногам. Это город Мыс Мэй, Холлоу-драйв, тринадцать. И сейчас я буду убивать тебя, Джой.

Услышанное показалось дурной шуткой, сном, полуявью. Джой ощутила, как сердце на секунду перестало биться. Как задрожали колени и вспотели руки.

– Что?..

Хэл Оуэн отвел рыжий локон от ее лица. Затем склонился к ней так близко, что она ощутила его дыхание на своих губах. Его собственные были все еще дьявольски красивыми, куда красивее, чем у нее самой, хотя покрылись тонкой корочкой, словно кто-то укусил его, и на них запеклась кровь.

– За стариками так тяжело следить, Джой. – Хэл мягко опустил ладонь на ее шею и повел вниз. – Тяжело и муторно. Особенно за такими, как она. Верно?

Джой непонимающе нахмурилась. Снова дернула запястьем. Ей показалось, это все шутка – ну точно, Хэл действительно шутит!

А до этого врезал ей так, что она потеряла сознание, да, точно. Он такой шутник.

Хэл заметил, не убирая руки с ее живота, покрытого красной синтетической тканью:

– Это платье тебе совсем не идет. Выглядишь в нем как дешевая шлюха.

Джой вздрогнула, будто он ее ударил, – стало больно. Больнее, чем от нокаута в голову. Она подозревала, что Хэл устроил ей сотрясение мозга – на что он еще способен?

– Зачем я тебе? Хэл, прошу…

Он покачал головой. Усмехнулся.

– Ты никогда не замечала, что к миссис Оуэн не ездят посетители? – он вскинул брови.

До Джой начало медленно доходить. Если это то, о чем она думает, дело очень плохо. Хэл неторопливо продолжил:

– Ты наверняка что-то слышала о ней от остальных. Некоторые выводы сделала сама. Эгоистичная, ворчливая, надменная старуха. – Он помял пальцы. – И язык у нее злой. И сама она злая. От нее не добьешься ласкового слова. Ухаживать за ней – сущий ад. И к ней совсем никто не ходит, потому что близкие или мертвы, или она их оттолкнула – единственного сына, который так сильно любит ее. Но все же…

Он снял очки и отложил их в сторону.

– Все же это моя мама. И, когда она предложила вам с подругой деньги за то, чтобы вы ее травили, вы подписали себе смертный приговор, дав на это согласие. Подумаешь. Одинокая, никому не нужная старая маразматичка, которая существенно улучшит ваше финансовое положение, попросила давать яд, чтобы зачахнуть поскорее.

Он поднялся, легко взял Джой на руки. Она дернулась, попыталась, извиваясь, вырваться, – но все было тщетно. Хэл подошел к застенку.

– Постой! – выкрикнула Джой. – Погоди! Хэл, ты же не… ты ведь просто пугаешь меня, да? Да?

Он молча поглядел ей в лицо. Губы его недобро улыбались

– Хэл, я ничего не делала! Это была не я! Я могу сказать кто, но не я!

– Достать тебя было проще простого, – сказал он. – Ты только кажешься чистенькой, Джой, но на деле – та еще дрянь. С этим проблем не было. К тому времени я все знал, но ждал сегодняшнего вечера. Делать что-либо уже поздно. Вы отравили мою мать, и теперь все, что мне осталось, – просто ждать конца.

Он открыл дверку. За ней стоял аккламатор: Джой узнала его. В таком же в Акуэрте обеззараживали халаты и медицинские костюмы, только этот был достаточно большим, чтобы туда поместилась она. Ее коснулось нехорошее предчувствие, и она снова дернулась, а затем закричала:

– Помогите!

Все было бесполезно. Здесь некому услышать эту мольбу. Хэл так и сказал.

– Хоть оборись, никто тебе не поможет. Не трать силы.

Он открыл люк аккламатора. Оттуда дохнуло горячим паром, и Джой завизжала, прижавшись к Хэлу.

– Хэл! – взмолилась она. – Боже, Хэл, нет! Прошу. Нет, умоляю! Хэл, я сделаю все, что ты скажешь, все что велишь! Я буду тебе… Хэл, ну прошу, пожалуйста!

Он равнодушно посмотрел на нее, уложил ее голову себе на плечо, мягко улыбнулся.

– Все, что скажу? – повторил он.

Джой задохнулась от ужаса. Она смотрела на сосуд с ванной кипятка перед собой и дрожала так, что Хэл чувствовал это, словно странную вибрацию в руках.

– Все, абсолютно все! – она расплакалась и посмотрела ему в глаза с такой надеждой, которой он не видел ни у кого и никогда. – Хэл, молю! Я ничего не знала, я… я все поняла только недавно! Меня подставили!

– Нет, – покачал он головой. – Ты была в курсе всего с самого начала. Ты сама предложила подработать вот так своей подруге. Джой. Все тайное однажды становится явным – ты этого не знала? Или думала, что никто не догадается?

Его губ коснулась блуждающая, легкая улыбка. Джой все рыдала, взахлеб вымолвив:

– Я так тяжело живу, Хэл. У меня ведь никого нет. Только мать-алкоголичка и отчим. Они совсем мне не помогают. Я тащу их на себе и работаю в двух местах, чтобы выплатить ссуду за дом. Хэл, я же рассказывала! Я же говорила тебе об этом!

– Поэтому ты решила помочь пожилой женщине уйти из жизни?

– Да. Нет! Нет. Боже, Хэл, я просто… я… ты не так все понял. Я не знала, что она твоя мать!

– Джой, – покачал Хэл головой. – Если бы ты сразу все так рассказала.

– Правда?

– Ну конечно.

Он наклонился к ней. Коснулся губ. Джой было страшно и неприятно, но она ответила на поцелуй довольно пылко. Когда Хэл отстранился, то покачал головой и сделал шаг к аккламатору.

– Не то чтобы я верю в человеческую справедливость, – заметил он. – Просто все они – чьи-то матери.

Джой за секунду все поняла, закричала, взвыла. Она не хотела умирать, но он все решил – и опустил ее в аккламатор, закрыв крышку.

Когда он задрожал оттого, что она забилась в нем от страшной боли, от кипятка, выварившего кожу и плоть, от паров соды, окутавшей плотным облаком, Хэл только отошел в сторонку, присел на стул и начал ждать. Он ждал около восьми минут, пока аккламатор не перестало трясти, а потом сидел еще час.

Закончив с Джой, он посмотрел на часы на стене и вздохнул. Наступило утро. Хэллоуин прошел. А ему пора на пробежку. * * *

Год и три месяца спустя.

Миннесота была северным штатом. С конца октября здесь выпадал снег и лежал до самого марта. Природа сильно отличалась от Нью-Джерси, была более суровой и строгой, но пришлась Конни по вкусу. Возле штата проходила граница с канадскими Манитобой и Онтарио. С другой стороны Миннесоту окружали Висконсин, Айова, Южная и Северная Дакота. Гарри Мун перевелся в филиал компании именно туда, в Рочестер, чтобы навсегда покинуть Нью-Джерси вместе с дочерью.

Санта-Роза, прежняя жизнь, старый домик бабушки Терезы, могилы Мелиссы и Джорджии Мун и Оливия – все осталось позади. «Возможно, – не раз думала Конни после той страшной ночи, – Оливия будет всю жизнь рассказывать знакомым, как что-то сподвигло ее покинуть дом накануне бойни». Счастливый случай? Везение? Ей была не судьба умереть? Они совсем не говорили об этом, а когда перестали видеться, прекратили и общаться. Конни перевелась в университет Манкато в Миннесоте, на факультет живописи и искусств, но не ходила на занятия – она обучалась дистанционно и приезжала туда только дважды за все время, чтобы сдать экзамены.

Они с отцом поселились в небольшом городке Элк-Ривер, в округе Шерберн. Кругом было много воды, а воздух казался таким холодным и свежим, что порой, особенно поутру, Конни было тяжело дышать им, не пьянея. Элк-Ривер окружали реки Бейли и Отсиго, неподалеку было Большое Озеро, а панораму всегда украшали заснеженные шапки Горы Духов. Местные знали названия хребтов и пиков наперечет: это – гряда Пилозуба, раскинувшаяся на тридцать миль вперед, это – Пик Орла, это – Пик Карлтон, но Констанс Мун пока не познакомилась ни с одной и совсем не ездила в горы, хотя очень хотела, хотя бы летом. Прошлым ноябрем ей исполнился двадцать один год, этим – двадцать два. История со страшной вечеринкой осталась в Нью-Джерси, вместе с телерепортерами, полицейскими и журналистами, которые осаждали Конни около года. Потом, уже в Элк-Ривер, в этой глуши, в полной тишине и изоляции от всего, что было ей так дорого и знакомо в прошлом, они отстали.

Констанс прошла множество допросов. От пальцев Хэла на ее шее еще несколько месяцев оставались черные следы. Отец смотрел на нее долгим, очень долгим взглядом – какими вопросами он задавался, Конни не знала.

Полиция выясняла, как ей удалось выжить. На ее теле зафиксировали болезненные травмы, на половых органах нашли следы спермы, совпадавшей с генетическим материалом нью-джерсийского убийцы, Мистера Буги, которому и приписали смерти всех десяти человек на вечеринке. Позднее было установлено, что убитых – двенадцать.

Да, в ту ночь он унес двенадцать жизней, поскольку расправился и с пожилой соседкой Мунов, а убитая мачеха Конни, Джорджия Мун, была беременна.

Сначала Конни думала, что отец сойдет с ума. Он убивался по Джо и их нерожденному ребенку так сильно, что какое-то время просто пил у себя в комнате, пил до тех пор, пока не выключался. Это продлилось до похорон, затянувшихся едва не на месяц из-за вскрытия и следственных работ. Затем, когда Джо зарыли в землю, а Конни пережила череду погребений, которые пропустила – все, кроме погребения Джо и Стейси-Энн, – Гарри Мун удивительно быстро взял себя в руки и занялся переездом. Впрочем, Конни ничему не удивлялась: в свое время он так же быстро выкинул ее из своей жизни.

Он просил полицию о том, чтобы Конни и его включили в программу защиты свидетелей, но копы сообщили, что пока в этом не было никакой необходимости. Констанс оказалась лишь второй оставшейся в живых жертвой Мистера Буги за всю немалую историю его кровавых преступлений – однако никто из полицейских не мог утверждать, что это был действительно он. Конни описала преступника как высокого мужчину, полностью закрытого одеждой, с маской на лице. Он вошел в дом вместе с гостями, которых пригласила покойная Сондра. Возможно, он их хорошо знал. Полиция стала работать в этом направлении, проверяя всех знакомых кузин Кэрриган. Сама Конни в начале вечеринки отдыхала на втором этаже, приняв аспирин, – от шумной музыки у нее быстро разболелась голова. Криков и странных шумов она не слышала, потому что музыка играла очень громко, а когда Констанс спустилась к ребятам, обнаружила, что все они были уже мертвы.

После этого она попыталась сбежать, но убийца догнал ее и ненадолго оглушил. Он держал ее за горло, насилуя на кухне. Сначала – сидя на стуле, затем – возле стены, подняв на себя. Когда он был готов убить ее, в дом приехала мачеха Джо. Кто-то нажаловался ей, что племянница устроила слишком шумную вечеринку. Копы пробили номер: звонок поступил с городского автомата в старой Смирне. Когда Джо вошла в дом, она очень испугалась вида трупов и подняла крик. Тогда убийца отшвырнул от себя Конни и переключился на Джо, а после, вероятно, просто забыл про недобитую, оставшуюся в живых жертву – или подумал, что с нее хватит. Конни не помнила, как он ушел, потому что потеряла сознание, когда увидела, как убили Джо. История звучала очень складно, потому что Конни почти нигде не солгала.

Но она не рассказала, как удалила с телефона Тейлора злосчастное видео и долго искала телефон Чеда, однако так его и не нашла. Она не рассказала о том, как разбила телефоны Тейлора и Джо и закопала их в лесополосе, до которой было совсем недалеко идти. И не рассказала, что плакала на допросе вовсе не из-за того, что погибли ее друзья и мачеха.

Конни надолго замолчала после всех формальных мероприятий, а потом, уже весной, когда им с отцом разрешили переехать в Миннесоту, смогла хотя бы немного выдохнуть. Каждую неделю Гарри Мун узнавал, как ведутся дела по поимке преступника, а Конни ежедневно просматривала вместе с ним криминальные сводки штата. Она помнила рассказ Гвенет о том, как однажды, сидя в кофейне, та увидела фотографию Клайва Канна в новостях. Конни боялась увидеть точно так же фотокарточку Хэла, Хэла Оуэна, застреленного полицией или арестованного, пойманного за все совершенные им убийства. Просыпаясь ночами в поту, от собственных сдавленных хрипов, Конни все еще видела, совсем как наяву, Хэла. Во снах этих он лежал на асфальте накрытым белой простыней – и Конни всегда плакала, уткнувшись в подушку и накрывшись с головой одеялом.

Ей очень не хватало Хэла Оуэна, и даже отец, который теперь принадлежал только Конни, не смог заменить того, кого она боялась и так хотела увидеть хотя бы раз.

Никто бы не смог. * * *

Гвенет Оуэн умерла пятого декабря две тысячи двадцатого года. Ни Джой, ни Сесиль не застали этого. Их не стало еще раньше. Обе пропали, куда – никто не знал. Близких родных, настолько близких, что озаботились бы их исчезновением, ни у одной не оказалось.

Перед смертью Гвенет долго чувствовала сильную слабость, такую, что уже не могла встать с постели. Она жаловалась на боль во время глотания, последние месяцы ее часто и обильно рвало, и она стала похожа на тень себя. Лишенная аппетита, страдающая сильным слюнотечением, с каждым проглоченным куском она ощущала только вкус металла и лежала на кровати не шевелясь, чтобы сильнейшая боль в животе не разрывала ее на маленькие кусочки. Она думала умереть достаточно быстро, чтобы избежать воспоминаний о своем прошлом, – но они преследовали ее. В газетах она успела прочитать о новом страшном убийстве, потрясшем все северное побережье. Отложив газету, она поклялась больше никогда не вспоминать сына, но каждую ночь он снился ей. Но только в начале декабря, впав в предсмертное забытье, где ее не мучила ни кровь в моче, ни потливость и одышка, ни рвота, ни рези в желудке, Гвенет на грани между дремой и явью увидела то ли сон, то ли воспоминание. Тогда она была совсем еще молодой, и тела ее мужа и его брата лежали в подвале. Она не помнила, как свыклась с этим, но это произошло, и ей некуда было деться. Зато помнила, как готовила омлет, повязав на талию свой привычный фартук, когда Клайв подошел к ней со спины, обнял и наклонился так, что она ощутила дыхание на своей шее. Он сунул руки под фартук, ей на живот, и тихо сказал:

– Таким должно быть каждое твое утро.

Она уже позабыла, делал ли так ее муж: он прошел по ее жизни вскользь, почти незамеченным, как призрак. Но Клайв остался в ней, как глубокий кровавый отпечаток, сделанный в снегу, пока его не заметет буря. А потом буря эта стерла и его.

В то утро Гвенет развернулась к нему, посмотрев прямо в лицо. За его спиной была дверь в подвал, и Гвенет все казалось – а ну как она откроется, и оттуда выглянет полуистлевшее, мертвое лицо мужа? Что бы он сказал тогда? Что жена его – подлая, мерзкая шлюха, на самом деле сама предложившая себя убийце. Где была правда? Клайв выключил плиту, отвел Гвенет в гостиную и, уронив ее на диван, сделал с ней что-то, что очернило ее душу, возможно, навсегда – но Гвенет могла поклясться Господом Богом и всеми ангелами, что никогда в жизни она не чувствовала себя лучше, и признаваться, что стала тогда чудовищем, себе не захотела. Она вспоминала его быструю, узкую, как стилет, улыбку, и становилась не больной старухой, отравленной ртутью и умирающей в доме престарелых в Акуэрте, в своей одинокой комнатке на металлической кровати у окна, а снова молодой, красивой и желанной Гвенет. Гвенет Оуэн. Клайв звал ее Гвен и Гвенни – и никто не смотрел на нее так, как он, хотя он был сущий ублюдок, а она за целую жизнь никогда не чувствовала ничего, что чувствовала в те несколько дней.

После смерти все вещи Гвенет Оуэн собрали в большую картонную коробку и отправили по почте ее сыну. Тело, согласно воле самой Гвенет, похоронили на кладбище в Акуэрте. Хэл не успел приехать на похороны. Но у себя дома, в Мысе Мэй, он разрезал скотч на коробке с фиолетовой полосой на бланке и, сев на полу в гостиной, выложил каждый предмет на паркет, хорошо натертый воском.

Металлическая банка из-под печенья, где мама хранила нитки и иголки. Ее нарядный воротник на платье. Ее перчатки. Ее таблетница. Ее платок. Ее шампунь. Ее зубная щетка. Ее старая темно-красная помада, которой она почти не пользовалась – так, только немножко. Ее вышивки, некоторые – законченные, а некоторые – нет. Ее наперсток. И какой-то сверток в бумаге, перетянутый бечевой. Хэл развернул его, поднял то, что там было, и расплакался.

Мама связала ему очень симпатичный темно-синий длинный шарф с вышитыми в уголке инициалами, а вместо открытки положила ту фотокарточку, которую увезла с собой в Акуэрт. Там Хэл был совсем маленьким, не старше пяти лет, и одетым в симпатичный льняной костюм. Он держал маму за руку и щурился от яркого солнца. Гвенет Оуэн положила ладонь ему на плечо. Она широко улыбалась.

Он поставил фотокарточку на каминную полку возле другой, где он обнимал Конни. На этих снимках все они были вечно счастливы, даже если это случилось только единожды за целую жизнь. * * *

Конни проснулась ранним холодным утром девятнадцатого января, около шести часов. Отец был в Рочестере. Он уезжал туда на всю рабочую неделю и жил в квартире от корпорации, а Конни ждала его здесь, в доме в Элк-Ривер, возле реки Отсиго, у ее самого слабого притока. Дом в два этажа был больше их дома в Нью-Джерси – и отец отдал Конни всю мансарду, чтобы она могла спокойно писать там.

Вскоре мансарда обросла ее картинами. Конни успокаивало писать по холсту. Холодными вечерами, рисуя одно и то же на каждом клочке бумаги, после она закрашивала это фоном для других картин. Но, если бы слой краски сняли, под ним обнаружили бы другой – и почти всегда это был человек с синими глазами, загорелый и смуглый, с короткими светлыми, почти белыми волосами. Он сидел, стоял, иногда лежал, шел куда-то, пил кофе, усмехался, глядел в пол, смотрел в окно, был изображен прямо и в профиль. Он был одет и обнажен, он был мягок, он был жесток. Конни писала его таким, каким помнила, и делала это, чтобы не забыть.

Разве что прятала единственную фотографию, которую они сделали в том баре после катания на чертовом колесе. Конни боялась, что однажды изображение затрется, и поместила ее в непромокаемый зип-лок-файл, а саму карточку хранила под половицей у кровати.

Она больше не доверяла отцу. Она больше не доверяла никому.

В доме было чертовски холодно. Конни, оставшись в пижаме и натянув поверх просторный бежевый свитер, поправила горловину: вещи с закрытой шеей она стала носить чаще. Взяв под мышку недочитанную книгу – «Сердце тьмы» Джозефа Конрада, Конни спустилась в кухню, включила чайник и взглянула в окно. Соседний дом был в двух милях от их особнячка. Конни не понимала отца. Он бежал из Нью-Джерси, чтобы спасти дочь от преследования. Он боялся, что убийца найдет ее и закончит начатое. Тогда зачем забрался в такую глушь? Проблема была в другом. Конни не боялась человека, который убил ее друзей, и втайне надеялась, что однажды он действительно ее найдет. Но шло время, и от Хэла не было никаких вестей. Конни опасалась искать его: она не раз читала истории о том, как жертв серийных убийц потихоньку «пасут» спецслужбы; последнее, чего она хотела, – чтобы Хэла поймали. А что тогда?

Она старалась об этом не думать.

За кофе и утренней кашей Конни включила крохотный телевизор на кухне. Ее интересовали новостные сводки. Весь этот Хэллоуин она сидела дома перед экраном как на иголках, боясь услышать что угодно о Мистере Буги – вдруг он снова объявился? – но все было тихо. Успокоившись только через пару недель, Конни тем не менее никогда не могла сказать, что теперь ей жилось легче. Все стало еще более непонятным и запутанным. Она больше не знала, как относиться к отцу, но чувствовала, что не может бросить его – после смерти Джо он окончательно раскис, и, когда Конни завела разговор о том, что хотела бы переехать в университетский кампус, оказался категорически против. Она все понимала: он не хотел оставаться один. Подумав, Конни признала, что она тоже не могла остаться в одиночестве. Ей не хотелось заводить друзей, она не искала новых знакомых. Единственный человек, с которым она хотела бы просыпаться каждое утро, остался в Нью-Джерси, но поехать к нему Конни не могла. Она знала: только дай намек на то, что Хэл причастен к этой истории, – и правда так или иначе выползет наружу.

Тем утром все было как всегда, спокойно и привычно. По новостям передали информацию о заморозках, далеко не последних в этом году, и о том, что цены на бензин значительно выросли по сравнению с прошлым январем. После краткой криминальной сводки ведущие перешли на обсуждение политики, и Конни выключила телевизор, доев свой завтрак под книгу. Она читала историю о приключениях, но чем больше страниц глотала, тем больше думала совершенно о другом.

«Это было нечто грозное и стремительное, как внезапно разбившийся сосуд гнева. Казалось, все взрывалось вокруг судна, потрясая его до основания, заливая волнами, словно на воздух взлетела гигантская дамба. В одну секунду люди потеряли друг друга. Такова разъединяющая сила ветра: он изолирует человека. Землетрясение, оползень, лавина настигают человека случайно – как бы бесстрастно. А яростный шторм атакует его, как личного врага, старается скрутить его члены, обрушивается на его мозг, хочет вырвать у него душу»[7].

Конни отложила книгу, тихо вздохнув; затем помыла за собой тарелку, кружку и ложку и поднялась наверх, где рисовала до полудня. За работой ей удавалось отвлечься от любых мыслей, хороших и плохих. Прежде она любила делать это под музыку, теперь – в абсолютной тишине. За окном шел редкий снежок и простиралось бескрайнее белое поле, по которому лентой ползла серая заасфальтированная дорога. Седые от снега и инея деревья были недвижимы в безветрии и безмолвии миннесотских просторов. И второй такой же серой полосой казалась заледеневшая река, которая прекратила свой бурный ход, пока весна и солнце не разобьют сверкающие льдины и не обнажат черную воду.

В дверь позвонили.

Конни делала беглый бытовой эскиз с керамикой, которую полюбила собирать в последнее время, и отвлеклась, подняв голову от красок. Кто это мог быть? Она вытерла руки полотенцем, которое держала рядом в уголке, отведенном под мастерскую, и, шлепая тапками из овчины по ступенькам, сбежала вниз, заметив большую служебную машину за окном.

Несколько встревожившись, Конни пригляделась и сразу успокоилась. Все в порядке, это служба доставки. Щелкнув замком, она открыла дверь и посмотрела на курьера, который в здешних краях был их частым гостем: они с отцом заказывали много посылок, не желая ездить за ними по магазинам. Он был одет в обычный серый комбинезон и дутый жилет, под которым оказался повязан синий шарф. Он опустил голову, покрытую бейсболкой, и ковырялся в своих записях на планшете со сшитыми скобой бумагами. Сбоку была прикреплена ручка. Конни встала на пороге, успев только бегло поздороваться и заметить коробку у самой двери.

Стоило ей мельком посмотреть на человека перед собой, как ее проняла сильная дрожь. Ей не нужно было заглядывать ему в лицо, чтобы все понять, – она могла узнать его по силуэту, росту, телосложению, позе, в которой он стоит. По одному только взгляду вскользь. Она могла узнать его из тысячи других людей, будь он даже в толпе, – но теперь они стояли друг напротив друга, и вокруг была только белая пустыня.

Хэл поднял голову и взглянул из-под бейсболки на Конни.

– Привет, тыковка, – сказал он тихо.

Снег сыпал ему на плечи, мерцая, словно блестки, под редким солнцем, едва пробивающимся между тяжелых туч. Конни сделала глубокий вдох. Она не помнила как – но подалась вперед и молча упала ему в руки, обняв так крепко, что Хэл поморщился от боли глубоко в груди. Прижавшись щекой к его холодному жилету, Конни выдохнула облачко пара с губ – и расплакалась, не зная, что сказать и что сделать такого, чтобы выразить, как сильно она скучала. Как сильно она боялась все это время.

– Давай зайдем, – сказал он.

Она отступила назад. Хэл вошел и запер дверь, застыв на пороге и не решаясь пройти дальше. За спиной Конни были высокая и широкая лестница и большая светлая гостиная, и потолок над диваном украшала люстра с оленьими рогами. Это был приятный дом, хороший дом. Хэл окинул взглядом стены, на которых увидел картины.

– Это твои? – спросил он и странно сглотнул, отведя взгляд и не желая, чтобы Конни увидела, как блестят его глаза. Она утерла свои, всхлипнула.

– Да.

– Ты сама их писала?

Она рассмеялась, хотя слезы не переставали бежать по щекам:

– Да!

– Боже, тыковка, – он покачал головой и прижался спиной к двери, рассмеявшись. – Да у тебя настоящий талант.

Конни хотелось себя ущипнуть. Он здесь – и говорит с ней о ее картинах. Хэл здесь! В уголках глаз защипало. Конни неуверенно спросила:

– Это же правда ты и я не сошла с ума?

Он широко улыбнулся, сняв бейсболку и положив ее в карман жилета, так, что оттуда теперь торчал козырек. Волосы его были все такими же короткими и такими же белыми, лицо – по-прежнему загорелым и очень красивым. Монстр жил где-то внутри, но пока он не показывался. Хэл был один в один таким, как Конни запомнила его, и она, не выдержав, снова обняла его, почувствовав в ответ очень крепкие объятия – объятия человека, который давно не видел ее и скучал не менее сильно.

Но на смену радости пришло что-то другое. И, сжав его одежду в кулаке, Конни расплакалась.

– Ну ты что? – растерялся Хэл и отстранился, заглянув ей в глаза. – Конни, детка.

– А что, если они как-то проследят за тобой и все узнают?! – всхлипнула она и закрыла лицо ладонями.

– Не беспокойся. – Хэл все понял и, покачав головой, снова притянул ее к себе. – Я здесь не просто так. И я был осторожен. Конни, слушай. Я не знал, куда вы уехали с отцом, и мне пришлось здорово постараться, чтобы вас найти.

– Я хотела оставить тебе весточку, но не могла, ты понимаешь.

– Понимаю, – кивнул он. – Ладно, Конни, перестань плакать, слушай. Слушай, что я тебе скажу. В тот год я кое-что подготовил, сидел тихо, никуда не рыпался, и знаешь – мне кажется, я хочу кое-что сказать тебе. Я ради этого и приехал.

Она растерянно взглянула на него. Он опустил глаза.

– Не говори пока ничего, ладно? Если ты скажешь, я просто уйду. У меня на это хватит теперь сил, Конни. Я… – он вздохнул. – Я не исправился, ты не подумай. Люди не меняются.

– Да уж, – печально улыбнулась она.

Хэл тоже слабо улыбнулся и пошутил:

– А жалко, что из серийного убийцы по щелчку нельзя сделать бухгалтера какого-нибудь, да?

Конни рассмеялась, он рассмеялся тоже, но улыбка ее поблекла на губах, когда он продолжил:

– Конни, я ничего не гарантирую. У меня нет никаких обещаний, но я больше не могу ни прятаться, ни скрываться. Слишком долго я прожил на одном месте, может быть. Мама умерла прошлым декабрем. Я…

Она положила ладонь ему на щеку. Хэл глубоко вздохнул:

– Я подумал, что я мог бы просто попробовать. Может быть, мне это нужно? Даже самым пропащим людям нужен хотя бы один шанс, чтобы не быть такими уж пропащими, что скажешь?

– Может быть, – едва вымолвила она пересохшими губами.

– Я… – он сглотнул. – Я не могу говорить, что дальше все будет хорошо. Что это какой-то счастливый конец или около того, потому что отчасти я все понимаю – у таких, как я, счастливых концов не бывает, но ты единственный человек, которого я не тронул, Конни. И я даже не знаю, что сказать теперь…

Он кашлянул, потер затылок. Смутился. Констанс нахмурилась, сжав плечи, и мягко коснулась его рук, взяв их в свои. Ее охватило странное беспокойство, и она спросила:

– Что случилось, Хэл?

Закрыв глаза, он тихо сказал:

– Я уезжаю, Конни. Уезжаю из Штатов насовсем.

Ей показалось, что мир облекся густой тишиной, и только его голос звучал откуда-то издалека. Она почти не чувствовала прикосновений к его коже, будто он оказался снова за много миль от нее – и ей стало холодно и страшно. А Хэл все говорил.

– Я больше не могу жить там. Это напоминает мне… обо всем, и я хочу уехать. Той весной я купил домик в Канаде. И я больше никогда сюда не вернусь. Оставляю все позади. – Он усмехнулся. – Когда собирался, знаешь, даже был удивлен, как мало вещей собрал. Понадобился один чемодан. Я так долго трясся за тот дом, а оказалось, оттуда почти нечего взять.

– Ты продал его? – прошелестела Конни.

– Нет. – Хэл покачал головой. – Пока я буду жив, он будет моим – а потом станет твоим. И так будет безопаснее. Но я… – он взволнованно поднял глаза. – Конни. Поезжай со мной. Пожалуйста. Конни. Поезжай.

Он взволнованно замолчал, не чувствуя ничего, кроме странного, щекочущего холодка на затылке. Она молча обняла его за шею: для этого ему пришлось наклониться. Крепко стиснув руки, Конни зажмурилась. Хэл словно одеревенел, почти не чувствуя тела.

«Она откажет», – подумал он. Кадык дернулся, он зажмурил и снова широко открыл заблестевшие глаза.

Она откажет.

Он чувствовал, что сейчас случится то прощание, к которому он так долго готовился, а оказался совсем не готов. Но она, не разжимая рук, неразборчиво, очень тихо сказала:

– Я поеду.

И все в нем переменилось.

Отрывок из повести Джозефа Конрада «Тайфун» в переводе А. Кривцова.