Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава девятая

Ричи выходит из игры

Весь прошлый вечер, пока Хэл убирался в мотеле после того, как расчленил двух шлюх, подобранных на шоссе, на террасе дома Конни не стихала музыка. Ребята резались в двадцать одно на желание, и хорошо, что соседка – старуха миссис Солстес – была слишком глуха в свои восемьдесят лет, чтобы слышать музыку и их громкие голоса. Сондра и Карл вздумали танцевать свинг, но максимально по-дурацки, чтоб повеселиться самим и повеселить остальных. В старом доме – старые танцы!

На стриженой лужайке серебрился лунный свет. Они шумели на всю улицу, но к ним так никто и не пришел с требованием быть потише. Тейлор сказал, с этим все в порядке. За домом старухи Солстес их уже не слышно, а она заперлась, как мышь в норе, и наружу не выглядывает.

Оливия и Констанс сидели поодаль ото всех. У каждой было по бутылке светлого пива, но пили они неохотно. Конни занимала им руки, чтобы хоть немного отвлечься от мысли, которая преследовала ее до самой ночи. Что случилось с Хэлом, раз он так быстро сбежал от нее? Все ли с ним хорошо? Она беспокоилась и думала о нем и ничего с собой поделать не могла.

Она отпила. Пиво было горьким и пахло мочой. Оно всегда пахло для Конни так, дорогим или дешевым было – все одно.

– Так ты хочешь завтра с нами в луна-парк или нет? – спросила Оливия.

Конни поморщилась и запахнула куртку у себя на груди.

– Не знаю. Но глупо торчать дома, когда можно просто развеяться, – рассеянно сказала она. – Разве мы не за этим сюда приехали?

А сама горько подумала: нет, не за этим будто бы. Оливия осторожно кивнула.

– И я так думаю. – Она помолчала, глядя на Сондру. Девушка хохотала, пока Карл кружил ее, а потом начала вести сама. Оливия помяла руки, отставив бутылку на ступеньку. И решительно выпалила: – Ричи с ней целовался.

– С кем?

Она кивнула.

– С Сондрой.

– Что?! – Конни сглотнула и с тревогой посмотрела на Оливию. – Ты серьезно?

Та снова кивнула. Челка упала ей на щеку, и тогда только Конни увидела, какой у Оливии помятый вид.

– Как это вообще случилось?

– Ну, – Оливия вздохнула. Подняла глаза к свинцовым тучам над головой. – Сказал, это было на «правде или действии» в колледже. Ничего такого. Просто игра. Многие ребята там собрались, ну выпили, конечно. Ричи с ней там тоже были. И им выпало действие. Вот и все.

Конни перевела взгляд на Ричарда. Он спокойно сидел в плетеном кресле-качалке и играл в карты с бутылкой «Туборг лайт» в другой руке. Констанс знала Ричи довольно хорошо, он учился с ней в одной школе, хотя они не были особенно близки и друзьями назваться не могли. Но все же она думала о нем: он никогда бы так не поступил. Точнее, никогда раньше. Такой серьезный, такой тихий. Идеальный парень. Идеальный студент. Ричи можно было назвать надежным, он и мухи к тому же не обидит. В каком-то смысле он очень нравился Конни – по-человечески, потому что в нем чувствовалась поразительная порядочность, и она всегда радовалась за Оливию.

Сейчас она ощутила себя обманутой и поморщилась.

– Когда это было?

– За день до того, как они приехали сюда, – тихо ответила Оливия. Она не хотела даже смотреть на Ричи. – Карл рассказал, он там был. Никто из них больше, понимаешь… Все промолчали. Вроде так будет лучше. Зачем мне знать? Это же все так, глупая шутка. А Карл…

Ричи разочарованно простонал и бросил карты на стол. Он проиграл Тейлору.

– Может, он наврал? – усомнилась Конни и облизнула пересохшие губы. Чтобы унять сухость и в горле, глотнула пива. От него сразу затошнило и стало только хуже. – Он любит приукрасить, а Ричи так тебя любит.

– Я не думаю.

– Почему? Потому что Карл так сказал?

– По разным причинам. – Оливия пожала плечами. – У тебя бывало… знаешь, вроде все в жизни в порядке, но в то же время гложет что-то неясное. Какое-то, даже не знаю… – она подняла взгляд от ступеньки и прямо посмотрела в лицо Конни. – Предчувствие беды.

– Беды, скажешь тоже, – фыркнула Конни. – Нет, не было такого.

Она солгала.

Она хорошо знала этот спокойный предупреждающий внутренний голос. Что-то грядет – вот что значило, когда он появлялся. Это было тонкое чувствование мира вокруг себя, обычное для наблюдательного человека: никакой мистики, простое умение прислушаться к окружающему. Но Конни могла предчувствовать, что будет, даже не желая того. Она вот так же ощущала давящую тревогу перед смертью матери, несколько дней кряду отгоняя дурные мысли и пытаясь сначала от страха посмеяться над ними, потом – отбросить в сторону. А следом – просто откупиться от них и убедить себя, что ничего ужасного не случится, даже если об этом подумать в красках.

Она прижала ладонь к губам, согрела дыханием кожу. Ей стало зябко и страшно. Солнце низко село за кроны старых высоких тополей. Эти деревья видели много человеческих жизней. Немые наблюдатели всего, что было в этих домах и за их пределами, тополя тихо поскрипывали под хлесткими ударами поднявшегося осеннего ветра. Конни помнила их, когда была еще маленькой. Как слушала шелест их крон. Как качалась на ветвях.

Ушедшее детство было слишком больно вспоминать. Тогда все было хорошо, не как сейчас. Тогда ее никто не выгонял из дома и из своей жизни тоже. А бедняжка Бруно, как он там? Папа сегодня утром сбросил звонок. Он не хотел с ней говорить. Джо неохотно ответила, что щенка пока не нашли, и добавила, что не очень-то искали: им некогда. Конни жалобно предложила приехать и помочь, но Джо отрезала: ни в коем разе, она не хочет видеть ее. Ей не до того. Не приезжай, уж пожалуйста.

Конни подавленно смолкла, когда вспомнила, что должна арендовать ячейку для вещей, которые не поместятся в комнате общежития. От очень много придется избавиться. От всего остального ее избавил папа – он передал старые игрушки Конни, ее одежду и то, что было трудно перевезти с собой в Санта-Розу, включая коллекцию музыкальных шкатулок, которые дарили ей бабушка с мамой, соседке, которая часто устраивала гаражные распродажи. Он много работал, уж какие ему распродажи, щенки и выросшие дети мертвых жен.

Очень скоро ребята скрылись в доме: снаружи стало слишком холодно. Большинство собралось в гостиной, Милли ушла наверх. Конни отправилась в кухню, чтобы согреть чайник и немного согреться самой. Пиво противным холодным комом лежало в животе. Конни мечтала о чае или кофе, но ничто из этого не согнало бы лед, выстудивший ее изнутри.

Она зажгла газовую плиту, приоткрыла окно на самую малость и села за стол. Раньше он был накрыт симпатичной бежевой скатертью в клетку, и на нем всегда стояла банка с печеньем, какая была почти в каждом доме в Смирне. В доме бабушки это банка в виде бежевого медведя с красным носом, красным ртом и с красным же бантом на шее. Медвежья тяжелая голова служила крышкой. Констанс улыбнулась. Она вспомнила, что бабушка постоянно подкладывала туда ее любимое печенье, овсяное с шоколадом, потому что Конни допоздна сидела перед теликом и лакомилась сладостями. Очень любила смотреть ужастики по кабельному. Дома такое не поощрялось, но бабуля была слеплена из совсем другого теста, не то что ее родители. Мама возмущалась, что ребенок не готов видеть «эти страсти», жутких маньяков в масках, чудовищ и мистических тварей из темных закоулков. Бабушка считала иначе.

«Всякое в жизни случается, Конни, – часто говорила она. – И не ко всему нас будут готовить заранее, понимаешь? Чудовища не спросят у тебя, можно ли напасть сейчас или стоит обождать. И какой-нибудь урод, который с виду кажется приятным парнем, а на деле попросит тебя сесть к нему в машину, потому что у него там прелестный щенок, – он как раз благодарен тем взрослым, которые говорят: эй, моя дочка еще слишком мала для таких передач. Так что не вижу ничего дурного в паре-тройке страшных сказок. Они учат кое-чему важному. Например, бояться».

Конни в такие вечера частенько подбегала к банке, снимала смешную тяжелую крышку – медвежью голову и осторожно ставила на стол, боясь разбить. Думала, что в темном коридоре за спиной укрылись все самые страшные монстры мира, и спасение было только в двух островках спокойствия: здесь, возле банки с печеньем, и в большом бабулином кресле напротив телевизора. В четырнадцать она узнала, что кресло было дедушкиным и что в нем он когда-то умер от сердечной недостаточности. Но Конни его совсем не помнила. Она была еще очень маленькой, когда это случилось.

В печенье бабушка добавляла крупные куски шоколада. Все враз взять из банки было нельзя, так приучили с детства, потому Конни всегда с сомнением смотрела на свой улов – два или три больших медальона в маленьких руках, обожженных крапивой. Теперь не было ни скатерти, ни банки. Остались только пустота и тишина. Бабулина мебель перестала быть блестящей и начищенной, кухня не благоухала ароматами тех блюд, что она готовила, и все вокруг стало старым и ненужным. Брошенным, как покойник в своей разворошенной могиле. Брошенным, как она сама.

У Конни за спиной кашлянули, и она встрепенулась.

– Привет.

Тейлор неторопливо прошел в кухню и сел напротив. Положил локти на стол. Осмотрелся. За его спиной на плите тихо позвякивал крышкой старый чайник.

– Привет. – Конни устало потянулась и состряпала невозмутимое выражение лица. Она называла его «оставь-меня-в-покое-по-хорошему», у нее не было сил с кем-либо миндальничать.

– Ну… – Тейлор немного помолчал. – Ты как?

Странно спросил, будто у нее что-то случилось. Или он пытался узнать о ней что-то большее, скрытое за внешним безразличием. Конни пожала плечами.

– В порядке. А может быть иначе?

– Ты невеселая сегодня, – осторожно заметил он. – Сидела в стороне ото всех, вся в своих мыслях. И я просто подумал, вдруг есть причины?

Конни покачала головой, поерзала на стуле.

– Толком никаких. Так, – она поморщилась, – м-м-м, небольшая запара дома.

– Вот как?

– Ага.

– Расскажешь?

Конни вздохнула, задумчиво провела ладонью по столу. Ему не хватало лака. Бабушка всегда натирала его воском. Здесь вообще недоставало ее взгляда, ее руки, ее присутствия. Конни не хотела говорить об этом, о своем одиночестве и о Хэле – о том, что реально волновало, – и сказала:

– Собака из дома сбежала. Вот и думаю, как сейчас она, где. Нашли ее или пока что нет.

– М, ясно.

Тейлор замялся. «Дурак, надо было все начать по-другому», – подумал он, но начинать было уже поздно.

– Кофе хочешь? – Он встал, подошел к старенькой кофемашине возле раковины.

– Нет, спасибо. – Конни хотела кофе, но не с ним.

– Капучино. – Тейлор щелкнул пальцами. – Или латте?

Конни вздохнула. Он ее совсем не слушал. Смотрел на нее, но не видел. Как с таким говорить? Как с маленьким ребенком, конечно. Взрослым людям говоришь «нет», и они отваливают, а этот продолжает настаивать на своем.

– Ты не сваришь здесь ничего, кроме простого черного кофе, – заметила она. – Эта старушка сломана и на большее не способна.

– Ну давай починим, – с энтузиазмом откликнулся Тейлор и потер ладони. – Дай-ка я гляну, что здесь не так.

«Еще один ремонтник и настоящий мужик», – тяжело вздохнула Конни. Мысли снова вернулись к Хэлу. Она не хотела этого: так вышло само по себе, как бывает со всем, что крутится в голове постоянно, словно заедающая песня. Только забыла мотив, и вот опять, хэлло.

Тейлор обесточил машинку и сел с ней за стол. Деловито спросил, есть ли у Конни какие отвертки; она лениво сказала, что понятия не имеет, где и что здесь хранится. Спроси кто-то другой, и она помогла бы с поисками инструментов. Тейлор хлопнул себя по коленям.

– Я сейчас вернусь. Сгоняю в тачку. У меня все нужное всегда с собой. – Он подмигнул и быстро вышел.

И Конни осталась одна. Она скучающе посмотрела в темный провал окна, в чернильно-синее небо в россыпи тусклых маленьких звездочек, кажущихся мушками на бархатной ткани. Затем побарабанила пальцами по столу. А может, сбежать отсюда в комнату и сказать Тею, что разболелась голова?

Вот еще. Придумывать, врать, изворачиваться в собственном доме. Конни со скуки взглянула на экран смартфона.

«Интересно, есть ли у Хэла свой профиль в соцсетях?» – подумала она и зашла в приложение.

У нее был его номер, но этого оказалось недостаточно: скорее всего, Хэл скрывал свой профиль. Поиск по контактам тоже ничего не дал. Тогда по имени и фамилии? Конни забыла ее. Хэл… а дальше как? Ах, Оуэн. Она потерла лоб и поморщилась.

Конни набрала в строку поиска имя. Подумав, добавила место проживания и город. Констанс взглянула на вкладки: не факт, что Хэл здесь есть, и что он зарегистрирован под настоящим именем, и что у него в профиле стоит своя фотография. Какие-то мужчины с таким же именем и фамилией нашлись, но то был не ее Хэл. Конни просмотрела первые четыре страницы, когда в кухню вернулся Тейлор, только с собой он принес кое-какие инструменты.

– Очень скоро я починю эту малышку, и мы будем пить нормальный кофе.

– Звучит как мечта. – Конни быстро убрала телефон в карман джинсов и улыбнулась. Улыбка вышла скованной. – Тебе не трудно возиться со всем этим?

– Нет. – Тейлор взял кофемашину, крестовую отвертку и первым делом раскрутил винтики на старой задней панели. – У-у-у, как много пыли… Подай тряпку.

Конни дотянулась до той, что лежала возле плиты. Тейлор буркнул «спасибо». Меньше чем через полчаса он закрыл крышку кофемашины, привинтил ее обратно отверткой и пробормотал:

– Сейчас посмотрим, заработала ли.

Конни безразлично наблюдала, как он подключает машинку к розетке. Он был в футболке; под тонкой тканью с каждым движением то напрягались, то расслаблялись его мускулы. Он был сложен удивительно хорошо, а регулярные занятия спортом его форму только совершенствовали, и Конни знала, что поклонниц у Тейлора много. Может, и стоит с ним закрутить, ведь он открыто интересуется ею?

«Почему меня всегда тянет на популярных парней…» – подумала она.

Внутренний голос насмешливо спросил: «А дядя Хэл относится к этой категории?»

Конни дернулась на стуле и вытерла нос тыльной стороной ладони, вскочила и от накатившего стыда сделала вид, что ей дико интересно, как работает починенная кофемашина. Тейлор повернулся к Конни и широко улыбнулся.

– Ну вот, леди. Ваша собственность исправна. Отныне и навсегда.

– Благодарю вас, добрый сэр, – скромно потупила взор Конни с явной насмешкой в голосе. Тейлор хохотнул. – Ну что, в награду вам назначается…

– Да-да?

– …чашечка кофе и крендель. Он в холодильнике. Выбери любой. Угощайся.

И она взяла кружку с налитым кофе и вышла из кухни.

Тейлор натянул улыбку пошире, хотя Конни уже повернулась к нему спиной. Он подбадривал себя, но знал: раунд за ней. Он привык, что за малейший пустяк его благодарят иным образом. Что таким жестом можно сделать девчонке приятное. Что особенно для Конни он хотел бы постараться… Когда она вышла из кухни, улыбка его сменилась злым, жестоким выражением. Что с ней не так?

Она была девушкой той категории, что особенно его влекла. Целеустремленная, но не зазнайка. Красивая, но своей, редкой красотой, с теми чертами, какие могли бы кого-то испортить, но только не ее. Он западал на эфемерных, тонких девчонок, хрупких невысоких нимф, покачивающих бедрами, когда ходят, не потому, что они пытаются соблазнить всех вокруг, а потому, что в них это заложено природой. Конни была в его вкусе, а то, что она не давалась ему, делало еще интереснее эту игру между ними. Хотя почему-то Тейлор подозревал, что она не играет.

И это дразнило больше всего. * * *

– Какие дураки ездят в луна-парк днем? – на следующий день резонно спрашивал Карл у Сондры, которая села с ним в машину. Она закатила глаза.

– Явно не мы, – сказала и скривила губы. – А могли бы и поразвлечься там подольше.

– Но днем был дождь, – нудно сказал Ричи. Он тоже ехал в той машине, только сидел сзади вместе с Оливией. – Зачем мокнуть под дождем, если можно переждать его дома?

– Из-за таких пенсионеров, как вы, мы там окажемся только к пяти часам, – укорила Сондра. – Я покурю?

– Кури, – безразлично сказал Ричи.

Оливия сверкнула карими глазами и взглянула на него. Она была как древнегреческая богиня совести, Лита, с горящим взглядом и скорбным лицом. На этом лице был написан вопрос, почему Ричи не подумал, что Сондрин дым будет мешать ей.

Сондра взяла из сумочки электронную сигарету, закусила губами, нажала на кнопку сбоку белого корпуса и сделала затяжку, слабую и плавную. Ричи посмотрел на нее: он сидел сбоку, прямо за Карлом, и хорошо видел, что Сондра немного ласкает пластиковый мундштук языком, прежде чем затянуться. Он тревожно отвел взгляд, но его туда тянуло снова, как магнитом. Сондра была для него чем-то непостижимым. Пока что. Когда-то и Оливия такой казалась, но он хорошо ее изучил, а когда сделал это, она ему наскучила. Ричи задумался мимоходом, как бы от нее отвязаться.

– Может, все же не будешь здесь курить? – Оливия раскашлялась.

Дым с химическим запахом, похожим на кислую ферментированную клубнику, проник в ноздри, и онемело все до неба.

– Я могу открыть окно, – сказала Сондра и сделала именно так.

Оливия растерянно и злобно засверлила глазами ее кресло и выступающие загорелые плечи. Сондра в машине сняла свою куртку и держала ее в руках. Хотя ветер в окно бил сильный и холодный, соленый – с залива, Сондре он был нипочем. Оливия сразу подумала, что она-то, а не эта гадкая дрянь, обязательно заболеет из-за сквозняка. На самом деле, конечно, она понимала, что преувеличивает, но дело было совсем в другом.

– Ричи… – беспомощно и сердито посмотрела она в его спокойное лицо.

Он был противно безмятежен и явно не настроен защищать свою девушку, только поправил рюкзак, который держал на коленях. Им было удобно прикрывать пах. Когда Ричи исподтишка любовался Сондрой, он вспоминал, что они делали позавчера на кухне, когда все спали, и тогда…

– Я не могу заставить ее не курить, – попытался пояснить он и отвел от лица волосы.

Оливия верно поняла эти слова как «Я не хочу, чтобы она прекращала. Когда я смотрю на нее украдкой, то представляю, что она берет в рот не мундштук, а мою штучку. Я сосался с ней в колледже на спор в «правде или действии» и теперь не прочь, чтобы она пососала кое-что другое».

Карл включил радио. Сондра снова затянулась и с улыбкой выдохнула дым из ноздрей. Ричи следил за ней. Он думал, что Оливия этого не видит, но влюбленную и обманутую женщину было невозможно сделать слепой. Оливия знала, что Ричард за все это ответит. Вместе с этой сукой – обязательно. Она уповала на высшую справедливость и горячо взмолилась Господу, который, может быть, ее и не услышал бы в обычный день. Он был бы затмлен темнеющим небом и кромкой туч по краю, рваной, как старое одеяло. Но в тот день Он услышал. И это стало началом конца. * * *

В машине Тейлора разместились Констанс, Милли и Стейси-Энн. Тейлор не знал, как так вышло, что с ним поехали все остальные, кто не был с Карлом, а Чед так и потащился один на своей колымаге. Он в который раз подумал, что стоит быть немного умнее, чтобы брат перестал накалывать его в таких вещах, но ничего не сказал. Хотя хотел бы остаться один с Конни, например. Хороший момент, чтобы просто поговорить ни о чем в дороге. И пусть ему здорово надоело ухлестывать за этой девчонкой, которая не обращала на него никакого внимания, но он был не из тех, кто отказывался от своего.

Часы на приборной панели показывали без двадцати четыре. Вдали, за полями жухлой кукурузы, гнойно-желтыми, как вздувшаяся воспаленная десна, небо бороздило тонкое и кажущееся кружевным колесо обозрения. Конни, барабанившая пальцами по подлокотнику на двери автомобиля, заметила:

– Люблю аттракционы.

– Правда? – ободрился Тейлор.

– Да, – беспечно сказала Конни.

На ней был тонкий и свободный бежевый плащ. Невинная шкурка, под которой спряталось черное шелковое платье ниже колен. Будь она фигуристой, это выглядело бы вульгарно. Милли смотрелась вызывающе одетой даже в простой короткой джинсовке на рыбьем меху и топике под ней. Она могла бы одеться в шубу аляскинского погонщика собак, и на нее все равно бы встал. Такая природа. Чьи-то прелести не прикрыть тряпками.

– Я хочу на чертово колесо, – сказал Тейлор.

– И я тоже, – оживилась Конни. – Надо будет прокатиться.

– Я с вами! – сказала Стейси-Энн.

– Ты же боишься высоты, – удивилась Конни.

Миллисента с насмешкой посмотрела на Стейси-Энн. Та сидела возле Тейлора впереди и покраснела, немного обернувшись на девушек.

– И никогда не каталась на колесе обозрения, – холодно ответила она.

Машина подъехала к луна-парку. Конни с улыбкой посмотрела в окно, и настроение внезапно само собой стало лучше прежнего. Вот он, долгожданный дух Хэллоуина! Наконец-то! Гирлянды вдали, фигуры безликих призраков из бумаги на шестах у парковки. Фонари Джека с искусственными свечами ярко светят возле входа в парк. Вся парковка заставлена пестрыми машинами. Народу – не протолкнуться. На берегу тусовалась молодежь, кто-то пытался запустить ракеты-шутихи, но многие падали в воду. Вдалеке, обособленно от циркачества луна-парка и его пестрой разнузданности, аскетичной белой свечой подымался в хмурое небо маяк.

– Приехали, – сказал Тейлор и припарковался возле мини-вэна с наклейкой на заднем стекле «Осторожно, путник! В машине дети!».

Без напоминания девушки покинули тачку, хлопнули дверьми и распрямили спины после долгой поездки, заметно оживившись. Уже вечерело. Воздух был терпким и соленым. Мыс Мэй казался Конни невероятно красивым за три часа до того, как тусклое солнце с шипением погрузится в кипящий океан. Она выпустила волосы, которые были замяты за воротником плаща, на плечи. В его распахнутую вертикальную щель смотрело ее полунагое тело – платье билось между коленей и облепляло тело, из-под высоких замшевых ботинок с вытертыми темными носами выглядывали прозрачные черные гольфы. Милли в своих широких джинсах на бедрах и с золотой цепочкой вместо ремня была что высокая римская богиня, сошедшая с гипсового постамента. Она расправила плечи и свысока оглядела стоянку, но своих не увидела. Вероятно, Карл еще не добрался. Или остановился в другом конце большой парковки.

– Давайте купим билеты, – предложил Тейлор и застегнул кожанку. – Ну и ветер здесь. Вам не холодно, девчонки?

– Нет, – бодро сказала Стейси-Энн. Она была из всех самой элегантной, в полупрозрачной блузе с большим бантом на груди, в бежевом плаще, подпоясанном на талии. Она выглядела как белокурый ангел, но Тейлор смотрел на нее и видел почему-то вчерашний день и высокого мужчину с белыми волосами, который его сильно раздражал. Когда он спросил у Стейси, кто это был, та ответила: «Это же дядя Конни, Хэл. Сводный дядя. Хорошенький, верно?» А потом игриво рассмеялась.

Они собрались все вместе, вчетвером, и через машины пробрались в толпу. Там уже было проще. Толпа эта сколачивалась в быстро движущуюся очередь к двум лазурным домикам, которые были кассой. Вход стоил двенадцать долларов. Дети до трех лет проходили бесплатно. Инвалиды, участники военных действий с билетами на руках и пенсионеры платили восемь баксов. Тейлор отсчитал деньги и, когда очередь дошла до них, заплатил за всех, потому что было бы странно стоять в этой толкучке и собирать с девушек деньги.

– Ну зачем… – порозовела Стейси и жалко протянула в кулачке банкноты, свернутые трубочкой.

– Все нормально, – небрежно сказал Тейлор. – Пойдемте, поищем наших. Милли, можешь позвонить сестре?

В этом людском море было шумно. В луна-парк многие приехали издалека. Контингент был самым разным. Отдыхающих – тьма. И студенты, и школьники, и местные фермерские ребята, и их родители, которые с волнением водили младших детишек по аттракционам, а отцы косились только в сторону лотков с пивом. И какие-то ребята в белых футболках с надписями «Открытые сердца» на спинах – их носили кто просто так, а кто поверх водолазок, рубашек и даже курток, если футболки эти были огромными. Пожилая парочка лакомилась мороженым в вафельных стаканчиках. Ребятишки с воздушными шарами бегали между людей. Кругом пахло сахарной ватой, карамельным попкорном, сладким конским навозом, прелым сеном, песком, морем, солью, людским потом, железом в воздухе, напитавшемся дождем, и металлом от аттракционов. Грохотала громкая музыка. Карусели крутились так и этак, взмывали ввысь, кружились волчком, падали к земле и вздымались в небо. Над всем этим великолепием бессменным жутким оком простиралось чертово колесо, медленно ворочавшее круг за кругом. Люди подбегали к нему и садились в круглые кабинки без крыши, на сиденья с облезлыми железными поручнями. Луна-парк обрамляли с двух сторон комната страха и комната смеха с кривыми зеркалами. За ними был пустырь. Глаза у Конни бегали от одной карусели к другой. Она почувствовала себя впервые за эти дни веселой и живой. И рассмеялась, потянув Стейси-Энн за рукав куртки.

– Смотри, Стейси. Сталкивающиеся машинки! Прокатишься со мной?

– Не знаю, – с сомнением сказала она и посмотрела на Тейлора. Он был в паре шагов от них. – Может, не будем разделяться?

– Хорошо. – Конни подошла к ним с Милли. – Ребята. Хотите прокатиться на сталкивающихся машинках?

– Сондра, Карл, Ричи и Оливия подойдут к комнате страха минут через пять, – сказала Милли. – Давай позже.

– Ладно. – Конни мотнула головой. – Пошли, встретим их.

Но через пять минут ребят нигде не было. Не было и через десять. Милли развела руками, запахнув свою куртку.

– Сондра не берет телефон.

– Вот же черт, – ругнулся Тейлор. – Тут вообще связь плохо ловит.

– Так и будем здесь стоять? – спросила Конни. – Может, пойдем пока развлечемся? А объявятся, – позвонят.

– Да, логично. – Милли подставила руку, чтобы та дала пять. Конни посмотрела Милли в глаза.

«Ты занималась сексом с Хэлом, дорогуша. Я мыла за тобой ванную на втором этаже. Ты думала, я этого не замечу?»

Но она хлопнула по ее ладони, потому что знала: не время показывать все, что думаешь, когда можно придержать коней и потом сделать больнее и хуже. Она не сомневалась, что Милли заплатит за это, просто надо придумать, как и когда. А пока – держи пять, Милли Кэрриган.

«И я надеюсь, тебе понравилось скакать на моем дядюшке, чертова стерва».

Конни стало жарко, потом холодно. Ее охватил жуткий стыд вместе со страшной ревностью, и она, закусив губу, поскорее отвернулась. Да что с ней такое?

– Ты хотела на машинки, – напомнил Тейлор.

– М-м-м, – Конни поморщилась. – Что-то отпало все желание.

– Давайте пока просто пройдемся, – предложила Милли. – Посмотрим, что к чему.

И они пошли. Милли Кэрриган повела их за собой, совершенно не представляя, что, словно зачарованная, шла именно туда, куда идти было нельзя. * * *

Хэл долго наблюдал за Джой и пришел к забавному выводу, что она по иронии была словно плохой копией Конни. Обе – похожей комплекции. Но Джой – худосочная, а не худая, и в этом разница такая же, как между шницелем на кости и просто собачьим мослом. У нее каштановые волосы, и у Конни каштановые волосы. Но у Конни они по-лисьи переливаются на свету, уложены самой природой локон к локону. Не такие пушистые, не такие проволочно-колючие, одним словом – мягкие, даже с виду как облако. Челка у Конни лежит вдоль скул до шеи. Хэл представлял себе, что отводит ее рукой от лица, и сгорал изнутри. Челка у Джой торчала, как вихор у утенка Дональда из мультиков Диснея. Со спины, возможно, он мог бы спутать их в сумерках, но потом сходство исчезало. Так же глупо было бы сравнивать овцу и косулю. Хэл не считал себя глупцом.

Он долго скучал напротив лотка «Открытых сердец», одного из двенадцати на этой ярмарке ужасов, где его трясло от одной только громко бухающей музыки. Она отдавалась вибрацией прямо в сердце, и Хэл чувствовал, что с ней пробуждается что-то темное и недоброе в его теле. Вместе с музыкой вибрировала почва под ногами. Работа десятков аттракционов и вопли людей раздражали. Все стонало, шумело, рычало, звенело, кричало, скрежетало. Кто-то блевал в кустах, переев сахарной ваты. Толстый белый бульдог мочился на провода надувного бассейна, где давление в камерах поддерживалось мощными насосами. По бассейну, как хомяки в пузырях, бегали дети и те, кто был легче ста десяти фунтов. Молодежь пила коктейли и пиво на пляже, они собирались на каменисто-песчаной отмели. Запускали фейерверки, гаснущие на подлете к небу, и плоские ракетницы, шлепавшие по волнам. Ребята хохотали каждый раз, как залпы хлопали в воздухе, оставляя струйки дыма. Хэл знал, что эти суки будут совокупляться на песке после того, как грязный луна-парк прекратит работать. Как жалко, что он должен будет уехать до этого. Он хотел бы выместить на них свою злость, накипевшую в потяжелевших мышцах рук. Вместо этого сидел на скамейке напротив Джой и безразлично наблюдал за ней и другими ребятами из «Сердец». Джой сначала кокетничала с ним. Затем просто отвлекалась, чтобы помахать раз-другой друзьям и знакомым. Когда спустя два часа после обеда, который состоял из стаканчика с лимонадом и пластиковой на вкус сосиски с крахмальной морковью, ее захлестнула работа и обступили покупатели, она потеряла Хэла из виду. Стоял рядом – и вдруг пропал, будто его не было.

Хэл устремился восточнее маяка и вытер рот рукавом куртки. В основании его затылка поселилась какая-то тварь. Она иглой впилась в его мозг, постоянно сверлила там, шептала: «Она не приедет. Не надейся. Мало ли что ты услышал в том доме. Может, у них поменялись планы. А если она приедет, как ты найдешь ее? Здесь, в этом муравейнике?»

Хэл обычно старался не посещать такие места. Он не любил большое скопление людей и сейчас набычился. Любой, кто попадался на его пути, стремился оттуда убраться. Хэл казался проблемой. Люди избегали проблем.

Он бродил по луна-парку без особой цели сорок минут или больше. Уже вечерело. А что, если эти сосунки вообще передумали сюда ехать? У Хэла стала мокрой спина, когда он об этом подумал, но вдруг уловил мелькание знакомых лиц в толпе. У него была хорошая память, и он мог узнать человека, даже единожды взглянув на фото. Он безошибочно выделил четверку возле огромной «Ладьи Одина» в духе викингов, раскачивавшейся по принципу маятника взад и вперед. Хэл воспрял духом. Если они здесь, значит, где-то неподалеку может быть и Конни.

Двое уткнулись в телефоны. Еще двое отошли в сторону и, кажется, ругались. Хэл покосился на них. Он знал, что его запросто узнают даже те, кто не обладал фотографической памятью, потому что он был, черт возьми, слишком приметным. Хэл пошарил взглядом по толпе и выудил из нее несколько человек в масках. Затем склонил набок голову и что-то обдумал.

Ларек с масками, светящимися флуоресцентными палочками, трещотками, флажками с надписью «Луна-парк Мыса Мэй», шутихами и пистонами нашелся сразу. Хэл не раздумывая купил одну из масок и молча надел ее на лицо. Мир сразу стал тесным и темным. Это была очень плотная, черная тканевая маска палача с каплевидными прорезями для глаз, острым колпаком, заломленным на затылок, и красным вышитым крестом во лбу. Хэл отошел в сторону и вывернул свою черную куртку наизнанку. С изнанки она была темно-синей, в толкучке швы были незаметны. Края маски спускались ему на грудь, прикрывая часть рубашки. Хэл наглухо застегнулся и побрел вперед. Как ни странно, толпа перестала шарахаться и приняла его легче. Он спрятал лицо и стал невидимкой.

Хэл пошел прямо к ребятам и остановился недалеко от тех, что ссорились. Он сунул руки в карманы и разглядывал афишу «Предсказаний мадам Зофрины», хорошенько прислушиваясь.

– Ты думал, я не узнаю? – с упреком спросила девушка, которую Хэл хорошо помнил. Смуглая, с андеркатом, подруга Констанс. Она нравилась ему больше остальных приговоренных к смерти. Он с самого начала знал, что убьет ее быстро и не мучительно, раз уж должен. – Ты думал, не пойму?

– Это было только один раз, господи.

– Поцелуй – да. Но дальше – нет. Ты не один раз предпочел ее мне, Ричард. Не один раз уступил ей, а не мне. Не один раз решил, что ей должно быть удобнее…

– О чем ты говоришь, только подумай, – сказал парень и убрал руки в карманы.

До этого они лежали у девушки на плечах, и Хэлу за девушку стало вдруг до рези в собственной груди больно.

Хэл с сожалением опустил взгляд к золотым буквам афиши, пляшущим на фиолетовом фоне. Он хорошо знал, что все это значит. Это значит, девчонке попался кобель, а она его поймала с поличным. Была измена, но не только плотская, скорее всего. Изменить в мыслях порой даже страшнее, чем просто переспать. Он грезил о другой. Заботился, но не о той, о ком должен был. Хэл вздохнул и прищурился. Он слушал дальше, но мысленно с методичностью патрульного инспектора уже выписал ему штрафной талон.

– Ты не спускаешь с нее глаз столько дней, сколько мы здесь, – горько сказала девушка. – Рич, зачем ты так со мной поступаешь? Ну, просто ответь мне. Если ты что-то решил иначе…

– Как меня бесит, что ты придумала всю эту хрень, Ливи.

«Оливия. Ах да».

– Мне было плохо! Я так тяжело переболела два месяца назад, Рич, ты же знаешь! А теперь у меня снова болит горло. Потому что она открыла настежь окно в…

– Черт подери! – яростно перебил Ричи. – Дело не в тупом горле, а в том, что ты – ревнивая истеричка. Ты это знаешь, я это знаю, теперь все вокруг это знают! – и он широко обвел руками толпу. Всем было плевать на их разборки, никто даже головы не повернул. – Карл сказал тебе о том глупом поцелуе, и у тебя сорвало крышу. Ты не смогла продержаться с ней час в одной машине и нагрубила Сондре, а хочешь скажу почему?

– Ты меня не слышишь!

– Потому что завидуешь ей! – верно, ссорились они уже долго, и Хэл попал под финал разборок. Он заметил, что Оливия отшатнулась от этих слов, как от пощечины. – Да, крошка, завидуешь! Ее манере держаться. Ее улыбке. Походке. Сиськам. Смазливому личику. Всему. Ты завидуешь, потому что сама не умеешь быть такой.

– Какой? Шлюхой?

Хэл довольно проглотил это слово. Оно было как красный флажок для бегуна, который готовился начать марафон.

– Сондрой.

Ричард резко развернулся и пошел прочь. Его долговязая фигура быстро затерялась в толпе, он исчез между палаток и надувных платформ «Джунгли» и «Цирк», где на батутах увлеченно прыгали дети. Оливия заломила руки, окликнула по имени, но Ричард не остановился. Он просто ушел, но Хэл знал, что так уходят те, кто думает: вот сейчас за ними побегут вслед.

Оливия замешкалась и расплакалась, прижав ладонь ко рту, затем спрятала лицо совсем, чтобы никто не видел этого. Она притерлась к палатке с мороженым и газировкой, вжав голову в плечи. Все, чего хотелось Хэлу, когда он смотрел на нее, – убивать.

Он равнодушно взглянул на двух других. Они делали вид, будто им все равно, а может, им действительно было плевать. Они устроились за деревянным столиком и ждали конца ссоры, не глядя на пару. Сондре Хэл моментально припечатал: «типичная шлюха». Эффектная, как бенгальский огонек. Прогорит так же быстро. И Хэл ускорит этот процесс, но не сегодня.

Он опустил плечи, исподлобья взглянул в полумрак шатров и тентов и шагнул туда, как в другой мир. Мир, который был ему по вкусу. Яркий и дружелюбный, манкий, как конфетная обертка, луна-парк остался позади. Шум толпы стал ровным гулом, а он сам – совсем не Хэлом Оуэном. Надев перчатки и маску – ту, что предложил ему Хэллоуин на этот раз, – он стал тем, кем его шепотом прозвали в здешних краях и в городах подальше от Мыса Мэй и Смирны. Имя не говорили в газетах, по телевидению, в официальных новостных сводках. Его преступления приписывали другим, расследовали, но концов найти не могли и порой делали вид, что люди пропадают без вести просто так, а не прячутся в чьих-то чемоданах, наподобие того, что лежал сейчас в багажнике его «Плимута». Но кто-то из местных понимал, что дело нечисто, и в своих тихих сплетнях и пересудах убийце дала особое имя девочка, выжившая семь лет назад в кровавой резне. Сначала это имя всех позабавило, потом встревожило, затем дьявольски перепугало.

Он был для них Мистер Буги.

Мистер Буги словно растворился в тенях. Несмотря на свой рост и внушительные размеры, он скользил между людей, никого не задевая, никому не бросаясь в глаза. Парадоксально. В полутьме лотков и торцом поставленных аттракционов был свой мир. Так сказать, закулисье. Здесь люди курили, смеялись, торопились на работу, закусывали на ходу, пытались срезать путь к пляжу, бросали под ноги бутылки и банки из-под пива, коктейлей и энергетиков. Здесь ходили разнорабочие, билетеры, усталые тусклые ребята, которые обслуживали яркий мир луна-парка. Долговязый Ричард плелся впереди против течения. Он шел к пляжу, очевидно, подышать воздухом после ссоры. Посмотреть на океан.

Чертов неженка.

Хэл на ходу заметил моток тонкой лески на ящиках, поставленных шаткой башней, и прихватил его с собой, когда никто не смотрел. Он ускорил шаг. Роста они с Ричи были примерно одного, это облегчало задачу. Когда людей стало мало, а потом они и вовсе затерялись в этом коридоре из полотняных стен и лотков, постоянно куда-то сворачивая, Хэл догнал Ричарда.

Ричи оставалось сделать шага два или три до каменистой насыпи, чтобы спуститься на берег по парапету. Но Хэл накинул ему на шею леску и затянул.

Вот так Ричард не смог закричать.

Хэл прижал его спиной к своей мощной груди. Спина у Ричи была костлявой, руки – слабыми. Самец, забегавшийся между двух девчонок, ну надо же – даже не способен врезать ему! Слабак, трус, сопляк. Хэл ухмыльнулся и ударил его кулаком под дых, затем – в кадык. Ричи захрипел, когда кадык сложился в горле, как проглоченный свисток. Парень дергался уже в конвульсиях. Хэл затянул на узел леску, так, что шею Ричи порезало до крови. Потом Хэл напряг руки. Он уволок Ричарда глубже в палаточный лабиринт. Где-то там, за яркой, цветастой, грязной и пыльной оранжево-розовой стеной прыгали и визжали дети. Ричи хрипел и бил кулаком по толстому надувному батуту, но никто не услышал этих ударов. Хэл убил Ричарда меньше чем за две минуты, и единственное, что сделал этот засранец, – обмочился при удушении. Хэл скривился под маской палача и прижал к себе тело с выпученными глазами и вываленным языком.

Дело было за малым. Но Хэл был в этом вопросе мастер. Ему предстояло спрятать труп. Немедленно.