Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава пятнадцатая

Переполненная чаша

Если кто-то думает, что серийному убийце не нужно готовиться к совершаемым преступлениям, а достаточно лишь желания, нечеловеческой жестокости, эффекта неожиданности и грубой физической силы, возможно, этот человек никогда бы не понял основных мотивов, которые на самом деле подталкивают любого маньяка к убийствам. Убить человека достаточно сложно, несмотря на то, что со стороны так не кажется. И Хэл это знал.

Он знал, что быстро расправился с Хейли только потому, что был слишком зол на нее. Так зол, что не помнил, что именно делал. Если бы его в тот же вечер скрутили копы и потребовали детали того, как именно Хэл ее убивал, он бы не солгал, сказав: «Некоторых вещей я не вспомню вообще». Но он точно знал, что сломал Хейли шею, пока насиловал, оттого она и умерла.

Со второй жертвой расправиться было сложнее. Он действовал наверняка, так что пришлось продумывать убийство. Он помнил все очень хорошо до сих пор, до малейшей детали. Если так случалось, что Хэл видел в газетах или в документальных передачах, что кто-то из опытных, матерых маньяков якобы не способен рассказать детали того или иного убийства, потому что с него прошло пять, десять, пятнадцать лет, Хэл смеялся. Он знал, что эти подонки лгут, потому что такое никогда не забывается. Память убийцы – вещь очень цепкая, как болото или липкая лента для ловли мух. Она не отпускает, и в ней нет деления на важное и неважное. Потому что в случае, если ты собрался кого-то кокнуть, важно все.

Хэлу тяжело было встречать этот Хэллоуин, но совсем не так, как шестнадцать Хэллоуинов до него. Он выпил две таблетки от головы, чтобы немного унять мигрень. Мигрень появлялась всегда накануне и, как по волшебству, отступала, когда он подъезжал к очередному редкому дому, украшенному к празднику. Покатав таблетки на языке, Хэл проглотил их и запил глотком воды. Затем поставил стакан на идеально чистый кухонный стол и, сжав челюсть, спокойно взглянул на лежавший рядом список покупок, который составил перед тем, как поехать в супермаркет «Крогер». Этот год был особенным не только из-за Конни. Хэл не знал, чем для него закончится нынешний Хэллоуин, поскольку задумал весьма сложный план, и понимал, что каждый сложный план сопровождается рисками. Хэл был готов рискнуть. Он подводил черту своему прошлому, хотел разобраться со всем и сразу. Он не мог больше терпеть то, что пытался выдержать. Его ноша была тяжелее Атлантовой, и потому он решил, что с него хватит.

– С меня хватит, – когда он говорил это Хейли, его голос дрожал. – Я больше не хочу так жить.

– Может, тогда тебе лучше шагнуть с маяка? Сломай себе шею, убейся, исчезни. Ты мне дико надоел. Тебе было мало прошлого раза? Нормальный парень уже понял бы: ты мне не нужен. Я просто хотела развлечься. И хотела, чтобы ты уяснил урок и отвалил от меня. Навсегда!

Поджав губы, Хэл взял список, аккуратно сложил лист писчей бумаги, на котором в столбик одна позиция за другой была выписана его мелким, убористым, не по-мужски изящным почерком, и убрал в карман джинсов. В этот момент зазвонил телефон. На экране он увидел имя, «Джой Сандерс», и улыбнулся одними только уголками губ, хотя взгляд его оставался недобрым. Он хотел позвонить ей сам, но, похоже, даже немного перестарался, если она сама сделала это.

– Слушаю, – он снял трубку, немного выждав, и услышал тишину в ответ.

А потом Джой неуверенно сказала:

– Привет, Хэл. Надеюсь, не отвлекаю тебя?

– Нет, вовсе нет. Я всего лишь собираюсь в магазин за продуктами.

Хэл хорошо знал: хочешь, чтобы тебе поверили, – скажи или правду, или что-то около того.

– Готовишься к Хэллоуину?

– Все верно, – рассмеялся он.

Джой рассмеялась в ответ, но неловко.

– Значит, завтра вечером ты, наверное, будешь занят?

– Не знаю. А что? – медленно, исподлобья он обвел кухню взглядом. Маленькая мошка потихоньку садилась на его паутину. Этот вопрос был то, что надо.

– Да так, ерунда.

– Ну все-таки? Как у тебя дела? – он смягчил тон. – Говори, мне правда интересно.

Джой замялась, прежде чем продолжить, и уже тогда Хэл понял, что победил.

– Я хотела сходить завтра в кино. На Хэллоуин. – Она запнулась. – Но подружки или разъехались, или отмечают на вечеринках, куда я не приглашена.

– Не люблю хэллоуинские вечеринки, – сказал Хэл и снова не солгал.

– Правда? – немного ободрилась Джой.

– Именно. Завтра планирую быть дома и скучать весь вечер один. – Выдержав недолгую паузу, он мягко продолжил: – Если только ты меня не спасешь. * * *

Конни плохо помнила, как сдержалась, чтобы не выбежать прочь из комнаты и прочь из пансиона. Сдержалась, чтобы не убраться вон отсюда как можно дальше.

Беги от него.

Она спокойно шла вслед за медсестрой, которая взялась проводить ее до выхода. С Гвенет Оуэн Конни попрощалась сухо и холодно. Она владела собой безупречно, разве что лицо превратилось в каменную маску без малейшей эмоции. Конни только спросила, может ли Гвенет подсказать адрес Хэла. Та покачала головой.

– Я не вправе сообщать тебе, где находится логово зверя, дорогая. Вижу, сейчас ты поражена тем, что узнала, и можешь наделать много глупостей.

– Если вы думаете, что я вам поверила… – начала было Конни.

Но Гвенет Оуэн усмехнулась и быстро назвала несколько имен, пока медсестра шла от двери.

– Почитай про них. Ваше поколение так любит пропадать в интернете. Наверняка там все есть. Но вряд ли их тела нашли; они до сих пор значатся пропавшими без вести, потому что Хэл умеет прятать улики. Я говорила, он с детства был себе на уме.

И она выразительно замолчала. Конни заломила брови. Ее охватили жгучая боль и внезапно поднявшаяся из самой груди злость.

– Может быть.

– Конни, дорогая, да, ты знаешь его, да, ты хотела сделать для него как лучше, но поверь. Я понимаю. – Она доверительно придвинулась в кресле. – Все, что в твоих силах, – спасти только себя.

Конни болезненно посмотрела в ее лицо: лицо сильного, волевого, не сломленного человека, пусть она и жила здесь, словно в заточении, куда сама себя определила. Пусть и пережила множество страшных жизненных событий. В ее глазах она не увидела понимания или жалости. Только бесконечное самообладание и холодный блеск.

– Я не знаю, что мне делать, – сказала Конни и стиснула руку в кулак. – Я люблю его.

Простых три слова переменили черты Гвенет. Она оторопела. Когда медсестра подошла к Конни и та поспешила вслед за ней, Гвенет Оуэн только сказала вслед – но громко:

– Нет, не вздумай!

Но Конни оставила это за спиной. Она услышала еще:

– Ты не можешь. Ты не смеешь!

И, подняв подбородок, прошла мимо рыжеволосой некрасивой девчонки по имени Джой, прятавшей мобильник в карман халата. Медсестра испепелила Джой взглядом: она должна была находиться при Гвенет во время посещения родственницы, а что в итоге? За Конни закрылись двери, она двинулась по длинному, светлому, тускло освещенному коридору, и в ушах все еще стоял голос Гвенет.

«Ты не можешь! Ты не смеешь!»

Но обе хорошо знали, что Конни поступит так, как посчитает нужным.

Оказавшись у стойки информации и забрав дубленку, Констанс напоказ начала что-то искать и рассыпалась в извинениях:

– Боже, простите, я… – она жалко улыбнулась. Медсестра осталась непроницаемо-холодна. – Мне очень неловко, но, похоже, я забыла сумку. Может быть, там, где я сидела. Да, точно, на спинке стула. Или возле него.

И она быстро подалась к двойным дверям, ведущим обратно, в коридор. Медсестра встала из-за стойки.

– Нет, погодите, вам туда нельзя. Время посещения закончилось.

– Но что же мне делать?

Конечно, Конни прекрасно знала что. Когда медсестра недовольно удалилась за чертовой сумкой, она скользнула за стойку. Эти ублюдки экономили на сотрудниках, полагаясь на камеры? Много ли нужно охраны и персонала, чтобы следить за немощными стариками? Конни знала: нет, немного, потому что, по сути, их и правда сбагривали сюда. И только за редким исключением некоторые из них, вроде Гвенет, сбежали в Акуэрт, чтобы из одной тюрьмы попасть в другую.

Она быстро нашла нужную литеру и действовала решительно, но хладнокровно. Сердце стучало, как отбойный молоток, но Конни была удивительно спокойна, когда отыскала нужную карточку: «Оуэн, Хэл». Разве что пальцы дрожали, и то не от страха, что ее поймают. Она не стала ничего разглядывать, читать и запоминать: сразу сняла на телефон все, что нужно, – первую страницу с адресом, контактным номером, электронной почтой и прочей информацией, которая была для нее бесценна. А затем, услышав шаги в коридоре, аккуратно убрала тонкую папку на место и вернулась на место перед стойкой, пялясь на экран телефона. Она не могла от переживаний разглядеть ни строчки перед глазами. В желудке лежал камень. Во рту пересохло. И когда медсестра всучила ей сумку, она, даже не застегнувшись, вышла вон, глотнула поглубже в грудь свежего, холодного воздуха и посмотрела назад только раз.

Но Гвенет Оуэн в длинных окнах общего зала уже не было. * * *

Хэл поехал в супермаркет «Крогер» потому, что привык закупаться там, и потому, что его мать тоже закупалась там. Это было самое бюджетное место из всех, какое только можно было вообразить себе на все три городишки близ друг друга в штате Нью-Джерси. Огромный коричнево-бежевый фасад с двухскатной крышей и голубой овальной эмблемой в центре был ему очень хорошо знаком. Здесь он покупал все, что нужно, от угля и бензина галлонами до лекарств и продуктов. У него в кожаном бумажнике была дисконтная золотая карточка покупателя, заслужившего доверие тем, что многие годы он посещал эту сеть, в каком бы городе ни оказывался. Хэл мог бы водить экскурсии между лабиринтов торговых рядов и заполненных товаром полок, но сегодня ему было здесь не по себе, хотя обычно покупка продуктов здорово отвлекала его от проблем.

Фасад и лужайка близ «Крогера» были заставлены тыквами и хэллоуинскими украшениями. На парковке над крышами машин растянулись от одного фонаря до другого оранжево-черные флажки. «Крогер» тоже приготовился праздновать, а точнее, впаривать хэллоуинские товары своим покупателям. Мамочек, папочек, подростков и детишек, жаждущих уехать отсюда с длинными чеками за сладости и жуткие наряды, была тьма. Хэл вышел из «Плимута», проверил сигнализацию и, убрав брелок в карман замшевой куртки, широким, вальяжным шагом прошел к двойным автоматическим дверям. Его кредо по жизни было простым: как бы плохо тебе ни было, никогда не показывай этого.

Он хорошо знал: людям плевать, что у тебя на душе. Он не понимал, кому может доверять, а кому нет. Сказать честно, у него не было близких людей, кроме разве что старого друга из штата Мэн, друга детства из тех редких счастливых дней, когда вместе они отдыхали в одном лагере – но тот крепко погряз в проблемах с больной пожилой бабушкой, и Хэл не хотел грузить его еще и своими бедами.

Хэл Оуэн никогда ни с кем не ссорился, или, вернее, никто никогда не ссорился с ним. Если кто-то подлизывался к нему и набивался в приятели, он держал вежливую дистанцию. Он никому не верил, и точка. Если кто-то с работы звал его посмотреть бейсбол в спорт-баре или выпить пива, он говорил: «Прости, друг, но сегодня никак», – и придумывал очень правдоподобную отговорку. Со стороны казалось, что у Хэла насыщенная социальная жизнь, но, пожалуй, долгие годы он чувствовал именно одиночество.

Чувство это усилилось с тех пор, как тот друг ушел в армию по контракту и пропал из поля зрения на несколько лет. Вернувшись оттуда, он замкнулся в себе и встреч не искал: Хэл был спокоен. Такое случается. Порой людям нужно время, чтобы прийти в норму. Но когда матушка уехала в Акуэрт, Хэлу стало совсем худо.

Он приходил в пустой дом и уходил из пустого дома. Сосущая, гложущая, неприятная тишина давила на уши, и он включал телевизор на всю ночь, чтобы просто слушать звуки человеческих голосов. Иногда он не говорил с людьми так долго, что молчание переставало его тяготить, и он с трудом возвращался к привычной маске доброжелательного, благополучного, общительного мужчины, прекрасного соседа, хорошего работника, ответственного жильца дома на Холлоу-драйв. Для чужаков и случайных знакомых он казался именно таким. Но каким он был на самом деле, не знал никто.

Ну или почти никто.

Хэл вошел в «Крогер» и без облегчения вздохнул, когда увидел торговый зал. У кассовых аппаратов стояли длинные очереди, многие тележки были уже разобраны, а те, что остались, хаотично стояли на специально отведенной парковке за блестящими металлическими поручнями. Хэл взял было одну, но затем подумал и поменял ее на простую корзинку. Они были не в ходу у обычных покупателей, но матушка всегда учила: «Тележки придумали для простофиль и транжир. Когда берешь тележку, рука так и тянется положить туда что-нибудь лишнее и занять пустое место. С корзинкой этого не случится. Ты устанешь таскать всю эту тяжесть через столько торговых рядов и в конце концов не возьмешь больше, чем сможешь унести. Помни это, мой милый. Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами».

Он поднял легкую корзинку и прошел через турникет, вдруг подумав: а Конни тогда, в магазине, взяла тележку. Большую, пластиковую, черную тележку. Туда она свалила всякой всячины. У нее, может, и был список, но она ему не следовала, и на лице ее было такое застывшее, сосредоточенное выражение, с которым она разглядывала полки и островки со сладостями, что хотелось узнать: о чем она думает? Что хочет приготовить на праздник? Какие конфеты любит – может, тыквенные котелки или мармеладные тянучки?

«Прекрати это», – вяло приказал он себе и, полный убийственного безразличия, с надменным лицом двинулся вдоль стеллажей с бесконечными тыквами, черепами, скелетами и прочей праздничной атрибутикой. Со всех сторон доносились обрывки фраз людей, которые готовились к Хэллоуину. В Мысе Мэй почти никогда не случалось ничего жуткого, разве что иногда пропадали люди – ну да где они не пропадают… но на Хэллоуин все было ровно. Хэл даже сожалел, что это так и он ничего не может поделать со всеми этими уродами, восторженно хватавшими в свои тележки украшения для дома, краску для аквагрима, огромные упаковки с конфетами, мармеладом и печеньем, искусственную паутину и настоящие тыквы… Хэл шел мимо всего этого, только изредка останавливаясь у стеллажей с большими скидками. Он положил в свою корзинку пакетик лимонных леденцов. Затем – тыквенные печенья в виде котелков. Следом – конфеты с желейной начинкой в полосатых упаковках. Все это шло по скидке: Хэл не намерен был тратиться на этот Хэллоуин, как и на все предыдущие, но знал: когда дети пойдут по домам, он должен что-то положить в их мешки, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Вдруг возле полки с жуткими масками из популярных фильмов ужасов Хэл услышал тихий плач, скорее даже поскуливание, и осторожно выглянул из своего ряда в этот. Он был высоким и многое замечал в толпе. Он не был охвачен лихорадочной подготовкой к празднику и видел много того, чего не замечали – или предпочитали делать вид, что не замечают, – другие покупатели. Какой-то мальчик лет трех, беленький, худенький, с очень красным от слез лицом и раздувшимся из правой ноздри сопливым пузырем, с губами, слипшимися от плача, жмурился и рыдал возле масок из фильмов ужасов, присев на корточки. Возле него было множество женщин и мужчин, и они разглядывали что-то свое или сверялись со списками, но никто не обращал внимания на ребенка. Возможно, каждый из них думал, что он пришел с кем-то другим, и родители находятся рядом. А возможно, и нет. Кто их знает.

Хэл взял большую пачку шоколадного хвороста «Ле Финесс» и сделал вид, что пристально изучает состав, но сам нет-нет да смотрел за мальцом. Взрослые сменялись, укатывали свои тележки, одни приходили на смену другим. Прошло пять минут. Затем десять. Плач становился все тише и отчаяннее, но к мальчику никто не подходил.

Тогда Хэл поискал взглядом сотрудников, но нигде не увидел их бежевых жилетов. Отложив хворост в сторону, он поправил темные очки на переносице и неторопливо подошел к ребенку, а затем присел возле него на корточки.

– Эй, приятель, – начал он вполне дружелюбно и даже улыбнулся. – Что за дела? Как ты, а? Где твои родители?

Но мальчик разрыдался сильнее. Может, напугался его улыбки или того, что к нему подошел незнакомец? Хэл растерялся. С детьми он почти никогда не имел дела и обращаться не умел. Он заозирался и заметил женщину в зеленом пальто и в кудрях, она пристально наблюдала за ними. Хэл выпрямился и доброжелательно начал:

– Мэм, простите, это не ваш сын? Похоже, он потерялся или…

Но та только отвернулась и, не оборачиваясь, укатила забитую тележку. У нее было полно других дел. Хэл кисло хмыкнул.

– Ну конечно, – сказал он ей вслед. – Кругом много добрых самаритян.

Хэл вынул из кармана носовой хлопковый платок с вышитыми инициалами, взял мальчонку за плечо и властно, но не прилагая никакого усилия, развернул его к себе.

– Ладно, парень, прекращай, – строго сказал он и протянул платок. – Вытри глаза и щеки и пойдем к кассам, твоя мама наверняка тебя уже ищет.

Но тот только пуще ударился в рев. Что за черт! Хэл мучительно вздохнул и потер переносицу, сняв очки и убрав их в нагрудный карман куртки. Чем дольше он слушал, как плачет мальчишка, тем сильнее раскалывалась его голова, и он не знал почему, но к горлу тоже подкатывал комок, будто хотелось расплакаться почти так же горько. Скривив губы и ненавидя себя за то, что он совершенно не знает, что делать, Хэл мягко привлек к себе ребенка и сам вытер ему лицо платком.

– Хорошо, хорошо, парень, плачь сколько влезет, – произнес он и огляделся. – Погоди. Поди-ка сюда.

Хэл поставил на пол свою корзинку и отодвинул ее ногой к стене, взяв мальчика на руки. Тот ужасно устал рыдать и только странно всхлипнул, а потом почти сразу стих, оказавшись своим лицом на уровне лица Хэла Оуэна, и взглянул блестящими серыми глазами в его, такие же блестящие, только льдисто-голубые – печальные, взрослые, усталые.

– Гляди, как здесь высоко, – сказал Хэл, и мальчик с любопытством взглянул вниз. – Да-а-а. Готов поспорить, мать или отец тебя так не поднимали, почти под самый потолок, м? А гляди, что мы можем сделать. Оп-ля!

И он прямо с полки, дурачась, смахнул ему на макушку шляпу волшебника в звездах. Мальчишка всхлипнул и неуверенно, тихо рассмеялся сквозь слезы. Он поднял шляпу с головы маленькой пухлой ручкой и уронил ее на пол, сбросив с головы, но Хэл, не растерявшись, вновь проделал тот же трюк с уже другой шляпой и расхохотался. Мальчонка не устоял, шмыгнул носом и тоже рассмеялся.

Повеселившись вдоволь и от души, оба остались весьма довольны тем, что натворили. Люди шли мимо них, и некоторые улыбались: верно, думали, что это отец так мило занимается с сыном. Хэл, убрав шляпы обратно на полку, взял мальчишку удобнее и усадил его на сгиб руки. Тот мигом обхватил его плечо и шею маленькими ладошками, все еще с интересом разглядывая пол и верхние полки, до которых прежде никогда не мог достать. Хэл внимательно посмотрел на своего нового знакомца, такого же белокурого, как он сам, и серьезно сказал:

– Думаю, тебе не помешало бы немного попить и умыться, друг, а потом мы все же найдем твоих родителей, о’кей? * * *

Хэл Оуэн, тридцати четырех лет, житель округа Кэмден, повесив свою корзинку со сладостями на сгиб локтя, взял с полки бутылку воды. Он был в огромном отделе детского питания и напитков, который всегда обходил стороной, потому что не имел с детьми ничего общего до этого дня. Мальчик по-прежнему молчал, но на курточке у него была нашивка – Бен. Когда Хэл спросил, так ли его зовут, он смутился, спрятав лицо у Хэла на плече. Тот пытался расспросить, где Бен в последний раз видел своих маму или папу, и с кем он сюда приехал, и помнит ли он номер машины, или, может, они прибыли на автобусе… но мальчик молчал и только очаровательно качал головой, то ли смущаясь, то ли правда ничего не зная. Ему было три или, может, четыре года – Хэл не разбирался в таких вещах. Но открыл ему воду, открутил крышку и дал попить, подержав ладонь у подбородка, чтоб мальчишка не облился, когда жадно обхватил горлышко губами. А потом Хэл набрал еще немного воды в эту же ладонь и умыл заплаканное лицо. Бен приободрился.

Хэл растерянно бродил по торговому залу. Он обратился к сотруднице; она, совсем еще молоденькая девушка, смерив Хэла взглядом, хихикнула и отправила его на стойку информации, где есть сотрудник с микрофоном. Там, сказала она, мальчика и объявят потерянным.

– А если его не найдут родители? – задумчиво спросил Хэл.

Девушка пожала плечами и вернулась к своей работе.

Бен печально понурился и прилег Хэлу на плечо. Но, когда они проходили мимо стеллажа с красивыми праздничными тыквами, наполненными сладостями, он повеселел и сказал, очень громко и радостно:

– Хэловин.

Хэл остановился, удивленно покосившись на Бена. Бен до того не сказал ему ни слова, только плакал или смеялся – и все, а теперь вот – нате.

– Тебе это нравится? – Хэл улыбнулся. Улыбнулся и Бен.

– Хэловин, – повторил он и скромно опустил глаза, обрамленные густыми ресницами.

Хэл хмыкнул, удобнее усадив его на локте.

– О’кей, друг, я понял. Кстати, у тебя уже есть хэллоуинский костюм?

Бен робко покачал головой. Хэл задумался.

– Не уверен, может, мама приготовила его для тебя… но гляди-ка, мы можем купить эту тыкву. Тебе больше нравятся леденцы или шоколадки?

– Шоколадки.

– Мне тоже, – сознался Хэл и взял с полки большую пластиковую тыкву, наполненную сладостями. – Подержишь это немного, пока мы не придем на кассу? Да?

Он успел сказать о ребенке на стойке, заплатить за свои покупки и за тыкву, а также подойти к охраннику, когда кто-то налетел на него сбоку. Хэл совсем не удивился, увидев молоденькую, усталую, бледную женщину со светлой короткой стрижкой, в клетчатой рубашке.

– Бенни, боже! – она расплакалась. – Куда ты пропал, куда ты… я чуть с ума не сошла!

Бен пугливо обнял маму за шею, и Хэл спустил его с рук, улыбаясь. Затем потрепал мальчика по плечу.

– Мама просто очень рада тому, что нашла тебя, – самым мягким тоном, на который был способен, сказал он и подмигнул. – Но, вообще-то, ничего страшного не случилось, верно? Ты просто немного показал мне «Крогер», вот и все.

– Да, – тихо прошептал Бен.

– У вас все в порядке, мэм? – подошел охранник, и Хэл едва не закатил глаза.

Стоило найтись родителю, и персонал явился на помощь, как по взмаху волшебной палочки.

– Да, да, – она подняла увлажнившийся взгляд на Хэла и улыбнулась. – Спасибо вам. Я просто… понимаете, буквально на секунду отвлеклась, думала, он идет за мной – он и шел, но, наверное, решил посмотреть на игрушки.

– Я нашел его у стеллажа с масками, – примирительно сказал Хэл.

Уже немолодой темнокожий охранник устало перевел взгляд с него на женщину.

– Так что, у вас все под контролем?

– Да, никаких проблем! – она коснулась предплечья Хэла, и он вздрогнул.

Первым желанием было – отодвинуться от нее.

– Я ужасно вам благодарна. Честное слово, услышала, что вы держите его возле кассы, и… чем я вам обязана?

– Ничем, – Хэл развел руками. – Так поступить вполне нормально, это обычное дело.

– Это не обычное дело, – она несогласно покачала головой. – Я знаю, что не все люди сделали бы то же самое.

– Все порядочные люди – сделали бы, – сказал Хэл и был уверен, что не солгал ни на самую малость.

Ведь он и правда так думал.

Он простился с Тиной и Беном уже на выходе. Она долго уговаривала его выпить кофе – «Я угощаю, и Бен, конечно, тоже!» – но Хэл вежливо отказался. Он сослался на то, что дома его ждут, и мило пожал Бену руку на прощание.

– Ну хотя бы имя ваше я узнать могу, – в сердцах сказал Тина на автопарковке. – Пожалуйста. Я пойду в церковь на службу и помолюсь за вас. Если уж на кофе вы не польститесь.

Хэл рассмеялся. Ветер трепал ее светлые пряди, ерошил золотистые волосы на макушке Бена. Хэл задумчиво посмотрел на них и подумал, что этот мальчишка растет совсем не так, как рос он. Он плохо помнил свое детство не потому, что не мог запомнить, а потому, что не хотел вспоминать.

«Иногда я тоже хочу семью», – вдруг подумал Хэл, глядя на них, и с болезненной тоской вспомнил Конни.

Были такие моменты, когда он не мог лгать о себе, как бы необходимо это ни было. И он подумал, что не случится ничего страшного, если он скажет этим симпатичным людям свое имя. Он видел: это были не его клиенты, а люди из совершенно другой, недоступной ему самому, теплой и тихой жизни. И, быть может, у Бена как раз есть будущее.

– Хэл Оуэн.

– Вы католик, Хэл?

– Да. – Он машинально нащупал под рубашкой крест, который дала ему Конни, и вынул его.

Крест повис на цепочке, и Хэл бормотнул:

– И даже исповедуюсь дважды в месяц.

– Вы наверняка не проводите в кабинке слишком много времени, – тепло сказала Тина.

Хэл печально улыбнулся.

– Всем нам есть что сказать о грехах наших, – ровно ответил он. – И у всех они одинаково тягостны. Я так думаю.

– У вас добрые глаза и доброе сердце. Если нужна будет какая-то помощь, я живу возле стрелки, – и она указала в сторону железнодорожных путей. – Тина Чепмен. Я перед вами в долгу.

– Ладно. – Хэл отступил к «Плимуту». Ему было трудно признать это, но он не хотел уходить и оставаться один прямо сейчас. – Ладно. Пока, Бен. Пока, Тина. Бен, не убегай больше от мамы.

Он развернулся и пошел к машине. В руке он держал пакет из «Крогера», другой нащупал брелок с ключами. Он не слышал, что Бен сказал ему вслед, весело помахав свободной рукой (в другой он держал тыкву с лакомствами), потому что не обернулся и постарался забыть эту встречу. Уж слишком она была хороша для него.

– Хэловин, – сказал Бен и повторил: – Хэловин. * * *

На часах было семь, когда Конни совершенно убитой вернулась в Смирну. Сердце колотилось у нее в горле. Она держала на руках адрес, принадлежавший ее бабушке Терезе, и знала, что Хэл солгал, потому что жил в другом городе. В Мысе Мэй.

Мыс Мэй. Конни вспомнила. Да, точно, это же там открыли луна-парк. Она была так близко от дома Хэла, и он ей об этом не сказал! Он всегда держал дистанцию рядом с ней, хотя, казалось бы, очень хотел ее сократить.

Что ему мешало? Прежде Конни не понимала, теперь знала все. Прежде чем поехать домой из Акуэрта, она просидела с четверть часа в машине, просто так, устало глядя в никуда, в туманную рощу перед собой, и думая о том, что же ей делать дальше.

Конни обещала себе дотерпеть до Смирны. Сев в кафе «Молли», том самом, где она впервые договорилась о встрече с Хэлом, Конни взяла содовой и потянула ее через соломинку. Желудок обожгло, точно она проглотила кусок льда. Покатав содовую на языке, Конни сделала еще глоток и наконец открыла в телефоне браузер.

Она помнила имена, названные Гвенет, так четко, точно та выжгла их у Конни под кожей. От пронзительной боли, из душевной ставшей физической, у нее заломило пальцы.

Она набрала имя: Ребекка Мур. И нажала на поиск.

Ребекка Мур двадцати двух лет пропала в Нью-Порте, штат Джорджия, двадцатого февраля две тысячи семнадцатого года. Темноволосая, с каре, улыбчивая девушка смотрела на Конни со снимка. Она до сих пор числилась пропавшей без вести. Но теперь Констанс знала, что с ней случилось.

– Он внес ее по частям, – сказала Гвенет. – Отдельно голова, отдельно – тело. Вся эта одежда, как у шлюхи, с отвратительной короткой юбочкой, была в крови. Хэл спустил ее в подвал, конечно же. Куда еще?

Следующее имя – Рейчел Торренс, тридцать лет. Пропала второго сентября две тысячи пятнадцатого года. Со снимка смотрела обворожительная блондинка в костюме-двойке. Работала адвокатом, была дважды замужем. Об исчезновении заявила сестра…

Элизабет МакМиллан. Мыс Мэй. Прошлый год. Пропала в собственный день рождения. Вышла из дома и больше не вернулась.

– Хэл долго пробыл с ней внизу, – покачала головой Гвенет. Она говорила тихо и быстро, хотя знала, что бормотание ее, бедной старухи, здесь никого не интересовало, кроме Конни. – Она зашла к нам сама. Я накормила ее обедом. Затем он увел ее в подвал. Я услышала только стук, но криков не было. Он расчленил ее и сунул в чемодан. Не знаю, почему не растворил в кислоте: некоторые тела он прятал, как хищники прячут добычу про запас.

Конни затошнило. Она отпила еще содовой, но тошнота не прошла, стало только хуже. В голове было мутно, в груди нарывала острая боль.

Сара Данн. Патрисия Уитакер, а также ее отец и мать. Клэр Морган. Тара Рэдфилд. Нина Данмор. Линдсей Льюис. Конни все-таки не упомнила всех имен. Дрожащими пальцами закрыв браузер и сайт с подшивками местных газет, она вжалась в угол красного кожаного диванчика. Тело охватил такой холод, что она хотела погрузиться в горячую ванну и не вылезать оттуда. А потом лечь под одеяло и уснуть и не просыпаться – совсем, потому что так страшно ей не было никогда.

И она не знала, что делать.

Завтра будет Хэллоуин, и он придет к ним в дом. Гвенет была уверена в этом, потому что Хэл никогда ничего не делал просто так – если он наводил контакт с человеком близ Хэллоуина, значит, этот человек уже не жилец.

«Он убьет меня? – подумала она и в ступоре замерла. – Или Гвенет ошиблась и завтра Хэл навестит кого-то другого? А если и так, он выйдет на охоту все равно, и кто-то пострадает. Боже, что мне делать…»

Она прижалась виском к стене, почти машинально улавливая слова ретропесни, звучавшей из старомодных колонок, обшитых красным шпоном:

Если ты передумаешь бросать меня,

Что ж, детка, верни мне свою любовь,

Принеси ее в мой дом…

Я знаю, я смеялся, когда ты ушла,

Но я только сделал себе больно.

Детка, верни мне свою любовь, да,

Принеси ее в мой дом…

Она даже не знает, где он живет. Хэл написал подставной адрес. Но если она заявит в полицию, они, наверное, разберутся, что к чему. Конни спрятала лицо в ладонях и сжалась, словно пытаясь исчезнуть. Как она на него заявит? Она навсегда потеряет его. Майкл Бублеˊ бархатно пел:

Знаешь, я всегда буду твоим слугой,

Пока я жив, до самой могилы.

Но, о детка, верни мне ее,

Принеси эту сладкую любовь в мой дом…

Знаешь, я пытался обращаться с тобой хорошо,

Но тебя не было дома всю ночь.

Боже, я прощаю тебя, только верни мне ее,

Просто принеси свою любовь в мой дом, да… [3]

Так поехать в полицию? Его арестуют, и это будет единственно правильным выбором. Но что после? Вдруг Гвенет оболгала сына? Вдруг Хэл ни в чем не виновен? Она могла все выдумать. То, что она творила с ним, пока он был ребенком, и позже… Может, она настолько ненавидит Хэла, что желает упечь его за решетку в наказание за то, что он родился от насильника? Конни молча затрясла головой, из глаз потекли слезы. Никогда прежде она не чувствовала себя такой разбитой, даже когда умерла мама. Здесь была не смерть: здесь было другое, не менее ужасное. Нет, она не пошла бы к копам ни за что, не разобравшись во всем досконально. Тогда как быть? Попросить ребят съехать? На всякий случай отменить вечеринку? Кому ей верить – своим чувствам к Хэлу или его матери, от которой у Конни бежал холодок по коже?

Да, это единственный выход. Нужно все отменить, нужно выгнать их. И кто знает, быть может, ей удастся предотвратить трагедию, если Гвенет Оуэн не солгала. А там, когда Хэл придет… если он придет – она признается, что была у его матери. Вместе они попытаются во всем разобраться. В конечном счете что есть у Конни на руках? Слова старухи, которую она видела впервые в жизни, и страшный рассказ о том, как она истязала собственного ненавистного сына. Конни отняла руки от лица и утерла мокрые глаза салфеткой из металлической квадратной подставки. Даже если Хэл придет к ней в дом, они останутся наедине – никого не будет, никто не пострадает. Если все это правда и он решит убить ее…

Конни вспомнила фотоснимки всех пропавших женщин.

– Он насиловал их перед смертью, потому что возбуждался от удушья, – сказала Гвенет. – Боже, что он творил. Они были для него не людьми, а куском мяса. Даже его отец не был так жесток.

Что бы ни случилось, Конни знала одно: она не сбежит. Она сомневалась в своем решении и страшилась его. Попыталась припомнить, положила ли в свой чемодан газовый баллончик или оставила его в общежитии, – хотя понимала, это смешно, что она сделает с баллончиком против Хэла, если бы он взаправду оказался убийцей? Как бы там ни было, она должна поговорить с Хэлом, ведь другого выхода нет. Она не может потерять еще и его.

Сначала мать.

Потом бабушку.

Затем – отца.

– Только не Хэл, – прошептала Конни и скривила лицо, стараясь не расплакаться. – Боже, ну пожалуйста. Пусть старуха сошла с ума. Пусть она правда сойдет…

Она была так одинока, что ее разрывало на части. Друзьям она не верила, семья ее предала. И если бросил бы еще Хэл, она не стала бы держаться ни за что на этом свете. * * *

Путь домой занял много времени, она вернулась после одиннадцати, разбитая и усталая. Она не помнила, где бродила, оставив машину за поворотом на соседней улице, но стоило положить ключи на полочку, как Стейси-Энн закричала с порога, не успела Конни толком войти:

– Стоп-стоп-стоп, закрой глаза!

– Стейси, – голос Конни был сух и бесцветен. Она даже не хотела притворяться. – Честное слово, нет настроения…

– Ладно, мисс злюка, это меня мало волнует, – отрезала подруга и набросила на глаза Конни тонкую полоску шарфика. Кажется, шарфик принадлежал Оливии. – Ну-ка заткнись и иди за мной.

Конни не хотела обижать ее. Проглотив еще и это, она побрела следом за Стейси и почти сразу учуяла запах алкоголя.

– Вы что, пили? – хмуро спросила она.

Стейси хихикнула:

– Самую малость. А ты думала, у нас тут шахматный клуб?

Судя по шумным голосам в гостиной, это была далеко не малость. Наконец Стейси остановилась и развязала Конни глаза:

– Ну что, детка, та-дам!

Конни окинула взглядом дом и похолодела. Он и так выглядел неважно, но теперь, неряшливо украшенный к Хэллоуину, был словно обезображен. Она посмотрела на лестницу, на которой стояло несколько пустых пивных бутылок, и на телевизор, опутанный проводами: к нему Карл подключил приставку. Он и Чед сидели на матрасе от дивана, брошенном прямо на пол, и Конни вскипела. Диван казался осиротелой коробкой из фанеры и деревяшек, обтянутой тонкой красной тканью. В комнате витал запах дешевого алкоголя. На кухне выстроилась батарея бутылок из-под джина и пива. В некрасиво развешанных, испачканных черной краской тыквах и черепах, повисших над дверным проемом, Конни узнала старые бабушкины украшения. В куклах, из которых сделали висельников и украсили ими потолок над лестницей, – свои детские игрушки.

Это было уже слишком. Особенно слишком для этого длинного, ужасно тяжелого дня. Конни не поняла, как так вышло, но устало села на лестничную ступеньку и расплакалась.

Она не помнила, как Стейси, закатив глаза, ушла в гостиную, а к ней в темный коридор спустилась Оливия и обняла за плечи. Конни казалось, она уже не чувствует ничьих прикосновений.

– Парни и Стейси с Сондрой это придумали. Другие ребята тоже подключились. Мы с Милли пытались как-то это прекратить… – виновато сказала она. – Ну, они подумали, что будет прикольно.

– Да, – сглотнув горькие, злые слезы, сказала Конни, подняв голову на фарфорового Арлекина с лицом, грубо размалеванным черной краской. Его мама подарила бабушке на Рождество, последнее в своей жизни. – Прикольно вышло.

Оливия сочувственно замолчала.

– Где Тейлор? – только и спросила Конни.

– Поехал за выпивкой.

– Им мало этой? – Конни резко простерла руку в сторону и задела пивную бутылку на ступеньке. Та, грохнувшись набок, покатилась вниз. В гостиной все сначала смолкли, потом раздался взрыв хохота. – Какого черта, Ливи?! Меня не было меньше одного дня!

– Да мы не знали, что ты так взбесишься… – она пыталась оправдать их, но не себя. Конни знала: она как раз ничего не делала, но всегда за всех вступалась, и вдруг это начало очень злить. – В смысле, да, они перегнули палку, но мы все исправим завтра, после вечеринки.

Конни с болью осмотрелась кругом. То, каким она помнила бабушкин дом на праздник, растаяло, словно призрак. Она прозрела.

Конни вернулась сюда за воспоминаниями, а теперь их изгадили, и она совсем не знала, что делать дальше. Все так навалилось, что она резко встала и выбежала в ночной дворик, хотя Оливия жалобно крикнула ей вслед. Конни вся дрожала.

Зачем она позвала их сюда? Почему пустила все на самотек? Боже, зачем она с ними связалась?! Как могла вообще быть такой слепой?

Первое желание сказать им всем, что вечеринки не будет, сменилось жгучей жаждой не говорить совсем ничего. Она посмотрела на бабушкины гортензии и шмыгнула носом. Кто-то из них все же задавил их своей тачкой. Конни наклонилась к изломанному, смятому кусту, присев возле него на корточки. Она вспомнила, как бабушка корпела над этими цветами и гнула спину, чтобы выходить их после каждой зимы. Их было так трудно растить.

И так легко уничтожить.

– Эй, – позвали ее со спины, и она вздрогнула. – Это Карл. Он ездил в магазин и случайно на них наехал. Хочешь, купим новые?

Конни обернулась. Посмотрела на Милли, сидевшую на террасе в самом углу, в плетеном кресле, спрятанном в тени. И покачала головой.

– Такие уже не купишь, – сказала она.

Милли пожала плечами, лениво выпустив дым от сигареты. Ее яркий огонек горел в тонких пальцах.

– Куришь?

– Нет.

– Жалко. А выпьешь?

– Нет.

– Тоже зря. Ты вся зажатая, будто палку проглотила.

Конни поднялась на террасу и устало села в кресло напротив, обмякнув в нем и положив запястья на плетеные ручки. Она смотрела на девушку, которую возненавидела больше всего за то, что Хэл взял ее, а Конни отверг. Если думать об этом часто, сердце сжималось в узел. Так страшно Конни ревновала впервые. В голове промелькнуло: Гвенет Оуэн лгунья. Хэл переспал с Милли, и вот она – жива и невредима. Хотя бы немного, но вдруг это успокоило Конни. Может, старуха действительно сошла с ума?

А кто вообще привез сюда сестер Кэрриган? Чед? Ну да, Чед. Она потерла лоб рукой и вздохнула.

– Что-то ты бледная, – заметила Милли. – Точно не будешь пить? Я смешаю коктейль.

– Нет, не хочу.

– Потому что ты вся из себя такая положительная? – Милли холодно улыбнулась.

«А ведь я ей тоже не нравлюсь», – вдруг поняла Конни.

– Нет. Просто сегодня явно не тот день.

– А какой это – тот или не тот? Я не понимаю. – Милли затянулась, затем мягко выпустила дым между полных губ. – Мы приехали сюда отдохнуть и развлечься, а ты все время ходишь с кислым лицом. В чем дело?

– Да ни в чем. – Конни запнулась. Помолчала, помяв пальцы. – Знаешь, у меня есть проблема, и я не знаю, как поступить.

– Какого рода проблема?

– Личного. – Она помедлила. – Что-то из разряда – боюсь вмешаться и сделать только хуже.

– Тогда не вмешивайся. Это мой принцип.

– А если не вмешаюсь и случится что-то плохое?

Милли скептично вздернула бровь.

– Типа чего? Что за загадки в духе «Пилы», м? Как бы там ни было, я никогда не делаю того, в чем не уверена.

– Но если это приведет к плохим последствиям для других? – очень тихо спросила Конни.

– Да и к черту, – хмыкнула Милли. – Если со мной все будет в порядке, пальцем не шевельну. У меня нет синдрома спасателя, как у некоторых.

– Но случаются такие ситуации, когда нельзя бездействовать. Нельзя оставаться в стороне.

– Наверное. Но ты в любом случае можешь просто отвернуться и сделать вид, что ничего не видела и не слышала. – Милли рассмеялась. – Поверь, это здорово облегчает жизнь. Тебе не помешало бы немножко расслабиться.

– Возможно.

– Есть три варианта для того, чтобы сделать это. Со мной это всегда работает, – улыбнулась Милли. – Алкоголь. Отвязная вечеринка. Секс. Если хочешь знать мое мнение, Конни, с этим твоим блондином секс был крышесносным. Вот прямо как ранил, так и исцелил, если понимаешь, о чем я.

Конни словно ударили по голове. Милли улыбнулась шире. Конни осоловело смотрела на ее голые длинные ноги и не могла не думать о том, что в тот день Хэл пристроился между них. Конни смотрела на измятые под колесами гортензии и дом, заваленный вещами своих друзей. На старые бабушкины украшения, которые показались недостаточно жуткими людям, которых она впустила к себе на порог. Она думала, а знает ли даже близких друзей так хорошо, как хотела бы?

Конни откинула затылок на спинку кресла и пробормотала:

– Может, ты и права. Может, мне и правда нужно на все забить, и я слишком много беспокоюсь.

– Это звучит уже лучше, – рассмеялась Милли, но Конни возразила:

– Нет. Это звучит пугающе. * * *

Интересно, успею я все рассказать? Надеюсь, да. Потому что у меня немного времени.

У меня всегда мало времени, особенно перед Хэллоуином. Я приготовил все необходимое к завтрашнему дню и теперь, приняв душ, лег в постель. Мне не хочется спать, но я должен.

Меня зовут Хэл Оуэн. Мне тридцать четыре года.

Я живу в Нью-Джерси, округе Кэмден, в маленьком городе Мыс Мэй. Нью-Джерси всегда был в тени огромного Нью-Йорка: там я появляюсь только по работе. Я работаю междугородним курьером и иногда езжу в Нью-Йорк на электричке, потому что там мой головной офис.

Я зарабатываю очень неплохо и мало трачу. Еще у меня осталось кое-какое наследство от матери. Это приличная сумма. Когда она умрет – надеюсь, не так скоро, как запланировала, – останутся эти деньги, но они мне не нужны, потому что я живу совсем один и не трачу много.

Матушка всегда учила меня бережливости. Она говорила: «Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами».

За эту неделю до Хэллоуина я взглянул на многие вещи, в которые верил долгие годы, совсем другими глазами. Честно говоря, мне это не понравилось. Я люблю жить определенным образом.

Сколько себя помню, хожу только в одну церковь. Закупаюсь в «Крогере». Встаю по утрам в шесть и бегаю ровно час. Потом выпиваю чашечку кофе у старой миссис Кэролл, и мы с ней недолго беседуем о политике, погоде и ценах на продукты. Это то, что интересует ее, не меня.

В своей жизни я любил только Хейли, но она позвала меня на тот маяк и сломала мне жизнь. Иногда люди делают такие вещи с другими людьми, и за это они платят.

Теперь я полюбил Конни, и это ужасно больно.

Я никому не доверяю и никого к себе не подпускаю, кроме разве что мамы. Но мама сбежала от меня в дом престарелых в Акуэрте и травит себя лекарствами. Одним серьезным обезболивающим и противовоспалительным средством, которое нельзя принимать постоянно в высокой дозировке. Я знаю, что они дают ей больше четырех тысяч миллиграммов в сутки, и оно действует на мою старуху-мать как яд. Я знаю, кто дает ей этот яд. Я знаю это и не оставлю просто так.

Иногда, если я забываю, зачем живу и делаю то, что делаю, повторяю себе эти слова. Все, что знаю про себя, от и до.

В младенчестве я убил родного брата. Я удушил его пуповиной в утробе и появился на свет, а он – он нет, он родился мертвым. Второе имя мне дали в честь него. Я ненавижу его, потому что он сломал мне жизнь.

Мой отец был страшным человеком. Только однажды мама рассказала мне о нем. Он творил с ней ужасные вещи. Я родился не просто во грехе. Я родился ублюдком и, честно говоря, считаю, что лучше бы это Ловэл задушил меня в утробе, а не наоборот. Я устал жить так, как живу, а иначе не могу. Как и мама, думаю, что генетически я предрасположен к жестокости и насилию. Я много читал о серийных убийцах и психопатах и считаю, что наследственность играет весьма большую роль. Мама говорила, что я грешен и мой грех не замолить в церкви. Я только зря исповедуюсь, потому что за каждый совершенный мной грех гореть в геенне огненной. Самый страшный уже невозможно простить: еще будучи младенцем, я совершил братоубийство, ну да это вы знаете, потому неважно, что я совершил бы дальше и как бы каялся. Все бесполезно. Меня ждет страшный исход.

Проблема в том, что это пугало меня только первые семнадцать лет. Затем мне стало все равно.

Я лежу в постели совсем без одежды. Лунный свет в окошке серебрит мое тело. Я держу в руке крест, который подарила Конни, и не знаю, что мне делать. Если Господь слышит меня, он подскажет, потому что я запутался. Всю жизнь я думал, что поступаю правильно, ведь все наши беды – от разнузданности. От того, что люди перестали быть достойными. Я убивал тех, кто был таким. И оставлял других, хороших и приятных.

Вся эта новая философия, сильные женщины, немужественные мужчины. Все это – и громкие слова, что ты можешь все, и все тебе дозволено, и всего добьешься, стоит только захотеть, – дерьмо собачье, которое показывают в рекламе прокладок по центральному телевидению.

Мир медленно сходит с ума, подменяет подлинные ценности ложными. Даже не так. Лживыми.

Молодых людей этим смущают, им нагло лгут. Пудрят мозги. Мне тридцать четыре, и я знаю, что один хороший электрик стоит двадцати политиков и что любая женщина прекрасна, когда беременна. Это святая истина. Потому что вы все в курсе, что такое добро и зло, что такое хорошо и плохо, если, конечно, у вас были хорошие родители и учителя, в общем, те, кто это мог пояснить. А если нет, что ж. Не завидую, если однажды наши пути пересекутся.

И мне не хотелось бы, чтобы завтра, на Хэллоуин, Конни оказалась на моем пути.

Боже, пусть она уйдет оттуда. Боже, пусть уйдет. Иначе я не смогу остановиться.

Песня Bring It On Home To Me канадского певца Майкла Бубле в авторском переводе.