Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Глава семнадцатая

Ночь страха

– Кошелек или жизнь!

Джой недовольно повернулась к узкому комоду многоквартирного трехэтажного дома: столешница, как всегда, была завалена каким-то барахлом. Ключи, кольца, браслеты, смятые пустые или полупустые пачки из-под сигарет, шапки и разрозненные перчатки, тюбик с красной губной помадой, фарфоровая крышечка от разбившейся шкатулки, где раньше они держали мелочь, мамины купоны в «Крогер» и «Сэвен-Эллевен»: она их всегда вырезала, но никогда ими не пользовалась. Где-то же должна была заваляться хоть одна чертова конфетка, ведь сегодня Хэллоуин. Неужели все сожрали?!

– Джой! – громко прокричала мать из их комнаты.

Джой никак на это не отреагировала. Ребята в костюмах зомби и вампира все еще стояли на крыльце, выжидающе держали свои мерзкие, мать их, мешки. У самого мелкого – он был одет в пижаму щенка-далматинца и шапочку с висячими ушками – был при себе котелок-тыква. Джой вспыхнула изнутри, как сгорающая фосфорная спичка. У нее нет времени разбираться со всем этим дерьмом. Время – почти пять часов. Хэл заедет за ней через час. Черт. Черт. Черт!

Впервые кто-то нравился Джой действительно сильно, и впервые этот кто-то был симпатичнее нее самой. Хотя многие ее друзья загоготали бы, сказав: «Эй, Джой, да так-то много кто из твоих ребят был симпатичнее, чем ты», а кто-нибудь из них совсем не постеснялся бы в выражениях, но она все же понимала разницу между этими сосунками и Хэлом.

Он был взрослым мужчиной, на своей машине, с собственным домом, с серьезной работой. И он был действительно очень хорош собой – а главное, не сволочью, она это чуяла нутром. Джой наконец-то нашла упаковку леденцов, раскрытую, но с конфетами внутри, и выпотрошила всю ее в два мешка и котелок, рассовав каждому мальцу по четыре штучки.

– Все, ребята, проваливайте отсюда! – буркнула она.

– Счастливого Хэллоуина! – пропищал самый маленький, с тыквой в руке.

Джой скорчила ему рожицу и, не ответив, хлопнула дверью так, что громко щелкнул замок. Ребята постояли еще немного на крыльце, делясь добытыми угощениями, и наконец спустились по лестнице, чтобы пристать к кому-то еще.

Чертов мерзкий Хэллоуин, чтоб его.

Здесь, в Пембруке, его праздновали двумя способами: уныло, то есть никак, и по барам и частным вечеринкам. Из одного городка до другого езды было полчаса или чуть больше. Молодежь сваливала из скучного Пембрука, где в канун Дня Всех Святых мамаши таскались со своими наряженными отпрысками выпрашивать угощения. Вот и с этими тремя пожаловали три мамочки. Они стояли возле газона и зорко следили за тем, что в мешки к их драгоценным чадам положит эта тощая девчонка с каштановыми кудрями во все стороны и в розовых шортах. Джой, выругавшись, прошла по темному коридору в их с мамой комнату, по которой стлался тонкий сизый дымок. Джой, кашляя, ринулась открывать окно. Мать полулежала в старом кресле и курила. На захламленном круглом столике, возле пульта и на куче газет, бумажек, неоплаченных счетов, чеков, рекламных листовок из коробок с готовой китайской едой и доставкой пиццы стояла банка джина.

– Мам! – гневно воскликнула Джой, с трудом пробираясь к окну из-за колченогого стула, на котором было навалено слишком много вещей. – Мам, ты сведешь меня с ума!

Та лишь пьяно захихикала, поманив Джой к себе крючковатым пальцем с длинным острым ногтем, накрашенным ярко-красным лаком. Свалив пару юбок и свитер на пол, который не мешало бы помыть, Джой добралась до окна и открыла его настежь.

– Мам, меня выселят из комнаты, – сказала она устало, – из-за тебя. Пожалуйста, уезжай к себе.

– Не могу, – пробубнила та, откинувшись на спинку кресла. – Уэсли меня выгнал. Опять. Твоей матери некуда идти, а ты ворчишь из-за сигарет?

– Моей матери нужно лечиться от алкогольной зависимости, а я беспокоюсь из-за сигарет, – язвительно сказала Джой и вздохнула. – Ма, серьезно. Посмотри, на что стала похожа моя комната.

– Ну, – рассудила Карли, так звали ее мать, – она и до меня была тем еще гадючником.

Джой устало опустилась на продавленный диван, который оккупировала сама, тогда как мама спала в раскладном и более удобном кресле. Диван здесь сохранился от прежнего владельца, а вот кресло Джой приобрела сама, на сборы «Открытых сердец». Она бросила усталый взгляд на книжную полку, захламленную донельзя не только ее книжками и тетрадками из медицинского колледжа, но и маминой косметикой, обычными вещами вроде бумажных колпаков для праздников, коробки с салфетками, почему-то – плюшевой поющей елкой, которую Джой не убрала еще с прошлого Рождества, и целой кучей других маловажных вещей. Везде, куда бы Джой ни бросила взгляд, был бардак, и это приводило ее в отчаяние.

«А что, если сегодня будет тот самый день, когда что-то хорошее случится после свидания?» – подумала она и едва не заплакала, представив, что Хэла пришлось бы привести в этот свинарник. Нет, это не вариант. Придется думать о чем-то другом. Может, позвонить Сесиль, раз уж она уезжает из города насовсем? Может, Сесиль разрешит ей воспользоваться ключом от дома хотя бы на один раз?

Джой оставила эту мысль на потом, если не удастся выдворить мать и немного прибраться в комнате. У нее оставался последний аргумент.

– Мам, но ведь Уэсли наверняка чертовски скучает по тебе, – сказала она. – Ты его знаешь. Тебе всегда нравилось, как он мирится. Не хочешь ему позвонить?

– Ты-ы-ы меня не обманешь, детка, – пьяно рассмеялась Карли. – Ты меня не обманешь. Я смешала джин с водкой, я теперь поняла, чего ты от меня хочешь. Ты, кстати, в курсе, что у тебя не работает кабельное?

Джой устало вздохнула, обняв себя за талию, и печально подумала, когда же ее мать наконец откинется, как и Уэсли, – тогда будет хотя бы проще, не придется давать денег им. Только вносить сумму по ссуде за дом.

И тогда она сможет жить не здесь, в этом вонючем клоповнике на пять квартир и одну уборную на всех, а там.

– В курсе, мам, – сказала Джой и прежде, чем набрать номер Сесиль, посмотрела на джинсовку со значком благотворительной организации «Открытые сердца»: она висела на крючке, приколоченном к двери. – Конечно, в курсе. * * *

У Конни был при себе хэллоуинский костюм. Название у него было странное – «невеста дьявола», но Конни, выбирая его еще в середине октября в магазине карнавальной атрибутики вместе со Стейси-Энн и Оливией в студенческом городке, просто взяла что-то красивое и что-то черное: идеальный выбор на вечеринку, как по ней. Теперь же она безмятежно спала, а на этикетку платья в окружении мрачных кружев пялилась Оливия. До того она минут десять ломилась в спальню, узнать, все ли в порядке, пока Стейси не вышла из ванной и не открыла дверь ключом, мрачно усмехнувшись:

– У нашей железной леди была жаркая ночь, не буди ее. Дай проспится.

– Что? – Оливия округлила глаза и взглянула на подругу. Та действительно крепко спала. Темно-рыжие волосы разметались по подушке неряшливой волной. – Ты про Конни? Серьезно?

– Слушай, она страшно напилась! Конечно, серьезно, – прыснула Стейси. – Да можешь спокойно говорить, ее и пушечным залпом теперь не разбудишь. Проходи давай.

Тогда-то Оливия и вошла в комнату. С приотворенной дверки шкафа свисало длинное карнавальное платье, под ним на полу валялась распотрошенная спортивная сумка. В каком состоянии должна была оказаться аккуратистка Конни, чтобы так небрежно обойтись со своими вещами и разбросать их повсюду? Стейси прислонилась к дверному косяку и холодно улыбнулась:

– Ты чего?

Оливия удивленно пожала плечами, зябко поежилась:

– Не знаю. Вчера Конни выглядела такой расстроенной. Странно, что она сделала это… – Она коротко взмахнула рукой. – Как-то в голове не клеится, чтобы наша Конни – и вдруг напилась. С чего бы?

– Она, по-твоему, что, титановая и не хочет развлечься?

– Ну вроде того, – усмехнулась Оливия. – Просто в голове одно с другим не сходится.

– Пусть сойдется. Она никогда не была такой уж правильной, как ты думаешь, – заметила Стейси и, пройдя к туалетному столику, беззастенчиво сняла полотенце, в которое обернулась после душа. Оливия опустила глаза, пока подруга неторопливо одевалась. – В конце концов, вчера они с Сондрой долго хохотали над тем, как та обработала Ричи. Все-таки спьяну что только не расскажешь… Чего?

Оливия резко посмотрела на Стейси-Энн, но та говорила и говорила:

– Она же знала, что Рич с ней переспал. Погоди, Конни тебе об этом не рассказала? – Стейси удивленно приподняла брови. – Правда не рассказала?

Оливия перевела взгляд на спящую Констанс Мун. Лицо ее пересекла болезненная судорога, Конни же мирно спала, уткнувшись щекой в подушку, не подозревая о мыслях, лихорадочно посетивших усталую, огорченную Оливию.

– О детка…

Стейси в одних джинсах и бюстгальтере подошла к подруге и крепко ее обняла. Словно утешая, погладила по затылку, едва заметно покачивая в руках. Оливия прошептала:

– Она говорила, что не в курсе всего, что случилось.

– Конечно, в курсе! – хмыкнула Стейси, улыбнувшись за спиной Оливии. – Они с Сондрой познакомились через Чеда еще давно. Просто Конни не хотела тебя расстраивать. Ну, знаешь, Ричи долго крутил с Сондрой, и все выглядело бы так, словно она покрывает его секрет, понимаешь?

Оливия кивнула, почти не чувствуя объятий. Все, чего теперь ей страшно хотелось, – поскорее убраться отсюда. Забрать свои вещи из комнаты и уехать на первом же автобусном рейсе, чтобы только здесь не находиться… Куда? Да хотя бы в кампус, а может быть, домой. Да, домой – лучше всего.

– Но мы же с ней друзья, с чего бы ей покрывать Сондру и Ричи?

Это был вопрос разума, но решения сейчас принимало молодое, раненое, уставшее сердце. Стейси-Энн хорошо это понимала. Ей и другим не нужна была защитница маленькой сучки Конни здесь на Хэллоуин. Она хорошо знала Оливию и знала также, что та не даст Конни в обиду, быстро смекнет, что к чему. Нет, она этого не допустит. Тем более когда Тейлор сделает, что хочет, и остынет к Констанс Мун, между ними двумя все вполне может случиться: он провел это утро с ней, со Стейси, и она сделала ему потрясающий минет. А дальше будет больше, особенно в колледже, после уик-энда, когда королева Конни, одна из лучших на курсе и мисс-я-самая-правильная-девушка-на-свете, засунет свой острый язычок в задницу и вынуждена будет играть по их правилам. Ведь за аморальное поведение – ее поведение несомненно аморально, и его могут подтвердить все они – из Санта-Розы ее выпрут.

Поделом, поделом, поделом.

Похлопав Оливию между лопаток, Стейси с горечью сказала:

– Ну, она всегда говорила, что вы с Ричи не пара. Мол, взгляни на нее, взгляни на него, и все станет ясно. В глаза, конечно, она твердила совсем другое. Уверена, ничего дурного в виду она не имела, просто думала, что вы слишком разные, и вообще, к слову, сама позвала сюда сестер. Ты что, плачешь? Дорогая, ну брось, не надо! Не нужно! Ох, иди сюда. Мне так жаль, Ливи. Ох, мне так жаль. * * *

Хэл Ловэл Оуэн сидел на скамейке возле кинотеатра в Пембруке и задумчиво смотрел на небо. Было только четыре часа дня. До дома Джой, которая и пригласила его на вечерний сеанс в кино, идти было пару шагов – тут, до угла, совсем близко. Хэл уехал из Мыса Мэй как можно раньше. До того, в полдень и немного в обед, он с улыбкой раздал детишкам, торопящимся из школы, все угощения, которые купил до того, и посетовал соседке, миссис Ньюман, что его даже в праздник – и то вызывают на работу. Такие дела.

Теперь он был здесь.

Этим утром, у себя дома, Хэл проснулся как обычно рано, вышел на пробежку, прибрал дом и выставил на крыльцо пару тыкв, чтобы не выделяться из числа соседей, сплошь и рядом разрядивших свои дома к празднику. Здесь-то этого никто не боялся. Он дружелюбно помахал двум девушкам из домов в другом квартале, которые первыми приветствовали его, – они тоже занимались бегом, – и вернулся на кухню. Там он снял деревянную панель кухонного шкафа возле раковины, открыв глубокую потайную нишу, и, запустив туда руку, достал то, без чего не обходился ни один его конец октября.

Любимые старые перчатки, белые, из мягкой кожи, в которых он убивал год от года. Это было уже почти традицией. Хэллоуин любит традиции. Хэл тоже их любил. Затем он осторожно вынул моток крепкой веревки и моток лески. Больше в тайнике ничего, кроме пистолета, который он держал наготове на всякий случай, не было; Хэл закрыл панель и, сложив все эти вещи в коричневую сумку на джутовом ремне, поднялся на второй этаж, чтобы принять душ.

Он снял домашнюю одежду, залез в старую большую ванну и, закрывшись стеклянной перегородкой, подставил лицо включенной горячей воде. Только там, в ее потоке, пенившемся на плечах, шее и груди, Хэл смог расслабиться и снять маску обворожительного, добропорядочного мужчины. В уголках губ залегли глубокие складки. Взгляд исподлобья был непримиримым, усталым, суровым. Черты лица потяжелели, лоб и подбородок пронзила яркая судорога, и мышцы на них закаменели, отчего Хэл стал словно бы старше, мрачнее, жестче. Эта странная метаморфоза произошла в нем почти моментально. Чем сильнее вода обжигала кожу, тем больше заводился сам Хэл. Он был заведен, впрочем, уже давно, и в сегодняшний страшный день голос его благоразумия не появлялся вовсе. Напряженный до последнего мускула в теле, он смотрел прямо перед собой в белую кафельную плитку с начисто вычищенными швами и думал, что сегодняшний Хэллоуин будет особенным по целому ряду причин.

Хэл Оуэн медленно зверел, зная, что до вечера ему так и придется сдерживаться и играть роль человека, которая к нему уже прилипла и стала второй натурой.

Вода скатывалась по литому телу, которое безо всяких ножей и пистолетов само было орудием убийства. Живот был туго сведен, в плечах гнездилась щемящая боль. Он хотел карать и убивать и смывал с себя всю остаточную человечность. На Хэллоуин он становился совсем другим, и образ Конни то вспыхивал, то угасал под веками, стоило Хэлу хотя бы на мгновение прикрыть глаза.

И когда он вышел из душа, нагой и мокрый, блестящий от водных капель, с влажными волосами, и стер ладонью пар с зеркала, то увидел, что на него с прищуром взглянул темными, почти неживыми глазами кто-то, кого он знал не очень хорошо.

Но стремился узнать с каждым Хэллоуином все ближе. * * *

Где-то с двенадцати часов Милли торчала на телефоне. Сондра и Карл, болтая и споря о чем-то, уехали за пивом и содовой. Тейлор валялся в гостиной за приставкой, пока Чед и Стейси пытались разобраться со списком фильмов, которые будут смотреть после полуночи. Оливия собрала шмотки и укатила прочь: Стейси хмыкнула ей вслед. «Все на мази́», – сказала она. Так оно и было. Милли было побоку. Она вышла на террасу и устроилась в кресле-качалке, пытаясь дозвониться по нужному номеру. Постукивая носком рыжего ботинка по доскам, она смотрела на старые деревья, нависшие над дорожкой к дому, заметенной листвой. Футах в ста – ста пятидесяти стоял другой дом, небольшой и некогда опрятный, покрытый белым сайдингом, с крышей, крытой темно-серой черепицей, а теперь – такой же, как этот, неухоженный, словно в нем никто не жил, хотя пару раз Чед видел на крыльце какую-то древнюю старуху.

Около часа дня трубку сняли, и на другом конце Милли услышала знакомый мужской голос, от которого она встрепенулась.

– Алло? Милли?

– Пап, – она улыбнулась и подобрала ноги в кресло, прижавшись коленями к груди. – Пап, привет! Я до тебя второй день пытаюсь дозвониться.

– Милли! – отец явно обрадовался. – Детка, мы с Линдой тут на соревнованиях, так что расписание просто бешеное. Мама позвала меня посмотреть на выступление.

– Ну и как она? – Милли взволнованно закусила кончик ногтя на большом пальце. Даже в пушистом любимом свитере ей стало чертовски зябко.

– Ты сомневалась в ней? – Отец хохотнул. – Золото, конечно, не светит, но она идет на твердое серебро! Но она сделала сегодня очень красивый антурнан[4]. Если она справится с ним вечером, можно сказать, серебро в кармане!

– Боже. – Милли широко улыбнулась. – Скажи крошке, что мы с Сондрой болеем за нее.

– Обязательно скажу! – горячо откликнулся отец и, помолчав, неловко спросил: – Ну… а когда тебя ждать домой?

– Я не знаю, – она понурилась, сделав голос нарочно безразличным. – Думаю, может, к зимним каникулам, если вы будете не против. Было много зачетов в этом семестре, и я осталась на отработку пары предметов, а потом…

– Милли, дочка, – голос отца вдруг стал очень ласковым. – Мама не сердится. Понимаешь? Все в порядке.

Она смолкла, поглядев на носки ботинок и не зная, что ответить. Ветер поднялся уж очень холодный, несмотря на то, что день был солнечным. Милли неловко сжала плечи. То, что она действительно любила – экстрим, чувство легкости, опасности, риска, – рассорило ее с мамой четыре месяца назад, и все из-за бывшего парня, Энрике. Милли связалась с ним и едва не угодила в полицейский участок, потому что он угнал машину, в котором они и занялись этим. Милли хорошо помнила тот вечер, когда мать внесла за нее залог и дьявольски разозлилась за то, что дочь спускает свою жизнь в чертов унитаз. Отец был не так резок. В молодости он тоже делал много всякого по глупости, поэтому был мягче. С ним и с младшей сестрой, шестнадцатилетней Линдси, Милли продолжала общаться, хотя дома не бывала с лета и прожила весь июль и весь август у кузины Сондры. В конце июля она сама уехала, хлопнув дверью и накричав на мать: чего только они в сердцах не наговорили друг другу.

До недавнего времени она думала, что мать неправа, хотя камень этот все равно лежал на плечах, как тяжкий груз. Милли очень хотела бы, чтобы все вернулось на круги своя. Хотела бы сейчас особенно сильно, потому что не Энрике и не обида на мать заставили ее в последнее время задуматься малость больше о своей неправоте и о том, что менять что-то действительно нужно.

Она вспомнила синие глубокие глаза, огромные руки, сжавшие ее невообразимо больно, – и его голос. «Мы все сделаем как надо».

– Я хочу сказать, – тихо произнесла Милли, – что мама была во всем права.

– Дочка.

– Я… – она вздохнула. – Я тогда наделала много глупостей, да и раньше тоже.

– А что сейчас отбило охоту их делать, м? – она услышала смешинку в отцовском голосе.

– Может, я просто выросла? – улыбнулась она, пытаясь отогнать призрака со страшными глазами из своей памяти.

Вдруг отец сказал:

– Слушай, детка. А может быть, ты приедешь завтра к нам? Мы вернемся домой, так что сможем поговорить. Встретимся за завтраком. Мама будет рада, серьезно.

– Правда?

– Да, да. И будет что отметить, если Линда возьмет серебро.

Оба рассмеялись, и Милли почувствовала, как в груди становится легче перышка и даже дышится теперь вольнее. Счастливо улыбнувшись, она пробормотала, утерев прослезившиеся глаза:

– Спасибо, пап. Я люблю вас. Скажи это маме. Скажи, что я приеду завтра.

– Без проблем, – сказал он. В трубке зашумела толпа. Милли поморщилась: отца теперь было не так хорошо слышно. – А кстати, ты сейчас в колледже?

– Нет, мы с Сондрой гостим у однокурсницы в… э-э-э… – Милли поморщилась и потерла лоб. – В Смирне. Да, точно. В Смирне.

– В Смирне? – удивился он и кашлянул.

– Угу. А что?

– Да нет, ничего такого, – он задумчиво запнулся. На заднем плане Милли услышала неразборчивый громкоговоритель. – Просто я помню, что на побережье в том округе осенью было неспокойно когда-то. Несколько лет назад…

– В каком смысле неспокойно?

– Что-то там случилось на Хэллоуин. Может, почитаешь об этом, если тебе интересно. О, вот и Линда! Что ж, детка, до завтра?

– До завтра, пап! – с энтузиазмом сказала Милли. – Вперед-вперед, юная гимнастка!

– Да-а-а, вперед-вперед! Целую!

– Целую, пап! Пока!

– Пока.

И они разорвали связь. * * *

В семь Хэл поднялся на крыльцо многоквартирного дома в Пембруке, пригороде Мыса Мэй. Он поправил широкую мягкую красную рубашку, заправленную под ремень в кожаные черные брюки. Две верхние пуговицы были расстегнуты, обнажая его загорелую кожу. Тонкая дубленка из темно-коричневой замши, отороченная коротко стриженным овечьим мехом по воротнику-стойке, была расстегнута. Черные ботинки с носами, обитыми тонкими полосками железа, до блеска начищены и протерты специальным жиром, отталкивающим грязь и пыль. От кожи и выбеленных холодным солнцем волос пахло мылом и чистотой. Хэл оставил сумку на заднем сиденье «Плимута», такого же начищенного и блестящего хищника, под стать хозяину. На Хэла снизу вверх удивленно взглянула проходившая мимо женщина с детской коляской: уж больно непривычно было видеть мужчину вроде него в месте наподобие этого. Хэл еще раз легонько постучал в дверь костяшками пальцев и вдруг подумал: а что, если Джой передумала и спасовала?

Но тогда она должна была предупредить его. От нее не было ни звонка, ни сообщения. Хэл опустил глаза, но не был ни хмур, ни задумчив – лицо его хранило отстраненное выражение вежливого, ледяного спокойствия. И только когда дверная ручка повернулась, а на пороге показалась Джой – удивительно некрасивая именно сегодня, – Хэл улыбнулся.

– Привет, – робко сказала она и вышла на крыльцо уже в тоненьком черном пальто, в такой спешке, будто за ней гнались все демоны ада. – Одну минуточку, я закрою дверь ключом, хорошо?

– Конечно.

Хэл вежливо предложил подержать ее сумочку, но Джой покачала головой, и он не стал навязываться. Однако прежде чем Джой дважды провернула в скважине ключ, до его слуха донесся недовольный выкрик:

– Куда ты пошла?! Эй. Эй! Мы так не договаривались! Почему ты вылила мой джин…

Джой заперла дверь и быстро, неловко улыбнулась Хэлу, взглянув ему в лицо. Он ничего не сказал и даже виду не подал, что что-то услышал, хотя для этого нужно быть глухим.

– Пойдем, – произнес он и подставил ей локоть. – Хорошо выглядишь.

– Правда? – смутилась Джой.

– Ты думаешь, я стал бы врать? – улыбнулся Хэл.

Они сошли со ступенек и прогулочным шагом направились к кинотеатру по аллее, окруженной золотыми, багряными и красными деревьями, облетавшими от усилившегося ветра. Солнце зашло, и с востока двигалась большая черная туча – так стремительно, точно невидимая рука натягивала ее на небосвод, как вуаль. Джой держала руку на локте Хэла, прижавшись к его теплому боку, к дорогой, красивой дубленке. Она чувствовала запах его тела даже здесь, среди запахов улицы, земли, листьев, холода и далекого-далекого аромата карамельного попкорна, доносившегося из открытых дверей в фойе кинотеатра. Хэл был таким необычным и ярким, что вечерние сумерки словно отступали от него. Джой видела его уже не раз. Это было не первое их свидание. Но еще никогда он не был так дьявольски хорош.

Они не спеша добрели до кинотеатра и остановились у кассовой будки. Хэл спросил у Джой, где она хочет сидеть, и они взяли два билета на фильм «Дракула: две тысячи». Никаких новых лент у прокатчиков не было, и они решили крутить классику, зная, что в тихом и скучном Пембруке вряд ли будет много зрителей в хэллоуинскую ночь. Однако в кинотеатр заходили парочками и небольшими компаниями, и Джой удивилась. Она-то думала, что они опять там будут почти одни. Как бы не так!

Когда они выбрали ряд («Повыше, пожалуйста») и места, пришло время расплачиваться. Джой полезла за карточкой, но Хэл мягко опустил ее руку и купил билеты. Он заплатил наличными. Затем они с Джой прошли внутрь. На входе скучающий контролер, прыщавый паренек в футболке, от которой сильно пахло потом, надорвал обе картонные корочки и вручил им билеты, пожелав приятного просмотра. Джой, поправив волосы, с улыбкой последовала за Хэлом. Она принарядилась и подкрасилась, сделала себе стрелки и подвела глаза, что Хэл нашел чертовски вульгарным. Раньше она была просто некрасивой, теперь – некрасивой шлюхой. На губы Джой нанесла светлую помаду, отчего казалась бледнее обычного. Облегающее красное платье ей попросту не шло. По лицу Хэла ничего из этого нельзя было прочесть. Сжав ее потную узкую ладошку в своей, большой и теплой, приятно сухой, он притянул Джой ближе и усмехнулся почти ей на ухо:

– Многовато сегодня людей, правда?

Подростки и ребята постарше живо обсуждали, кто чем будет занят на Хэллоуин после сеанса. За попкорном выстроилась очередь. Хэл стоял так близко, что Джой ощутила своим бедром его и что-то каменно-твердое за полой длинной дубленки.

– И все какие-то сосунки.

– Чего мы хотели, гений, – улыбнулась она.

– И правда, – подхватил он и положил руку ей на талию. – На самом деле, сейчас я уже начал думать кое-что другое. Может, ну его к черту, это кино, а? Что скажешь?

– Я… – Джой смутилась и замешкалась. – Ну не знаю, мы уже купили билеты…

– Хочу сказать, что тут в сорока минутах езды мои знакомые устраивают неплохую вечеринку, – сказал Хэл. – В частном доме. Там будут танцы, фильмы ужасов, выпивка. Если ты, конечно, плохо к этому относишься, я не буду предлагать.

– Нет, почему. Просто я…

– Дом большой, – продолжил Хэл, и рука его мягко легла чуть выше, ей на ребра. Она была такой худенькой, эта Джой, что он мог пересчитать все ее птичьи косточки, просто коснувшись тела. – И там есть много комнат, где мы могли бы наедине посмотреть все, что захотим. Если уж ты так хочешь кино.

Джой улыбнулась и подняла на него глаза. Именно тогда Хэл склонился к ней и поцеловал.

Для Джой это был не первый поцелуй, далеко не первый – не стоило так обманываться в ней. Но определенно это был поцелуй с человеком, который будоражил ее воображение. Он не был ни грязным, ни вульгарным – ни капли из этого, и даже без языка, но Джой остро ощутила возбуждение и сжала бедра, чтобы усилить судорогу, спустившуюся из живота между ног. Хэл отстранился.

– Я, конечно, могу пробыть все это время в кино, – сказал он с упреком, – но вряд ли пойму там хоть слово.

Джой рассмеялась и, легонько толкнув его кулаком в плечо, сама потянула на выход. Хэл со смешком покорно подался следом.

– Ладно, мистер. Пойдем. А ты хорошо знаешь хозяев вечеринки?

– О да. Мы с ними буквально родственные души.

Они вышли из кинотеатра, мимо прыщавого контролера, проверявшего билеты уже у другой парочки, и тот не сказал им ни слова и даже не обратил внимания, так что они сели в коричневый «Плимут», который Хэл оставил за углом, и укатили по вечерней дороге. Хэл нашел радиостанцию, которую Джой попросила включить, и посмеивался, когда она закричала: «Оставь! Оставь» – и стала подпевать песне «Все хорошие девочки попадают в ад»[5].

Стою там, убиваю время,

Ни на что не способна – разве что на преступление,

Апостол Петр в отпуске, врата открыты,

Кругом лишь звери и лишние свидетели.

Жемчужные врата похожи на западню.

Едва зайдешь – обратной дороги нет,

И друзья за тобой не последуют.

– Знаешь эту песню? – Джой подарила ему мимолетную улыбку на трассе Пембрук – Смирна. – Хэл, эй!

– Эй, – откликнулся он.

– Подпевай!

Он не слушал Билли Айлиш. Он вообще современную музыку не особенно жаловал. Посмотрев на Джой переменившимся, потемневшим взглядом, он наблюдал, как она поет:

Все хорошие девочки отправляются в ад,

Потому что даже у Господа есть враги.

И когда придет Великий Потоп,

А небеса затмят,

Она захочет, чтобы дьявол был на ее стороне.

На трассе зажглись огни. По пути им попался рекламный щит с бодрым пожеланием: «Счастливого Хэллоуина!» Хэл проводил его взглядом. Он ехал, не нарушая правил. Он не гнал, не добавлял скорости – одинокий изящный призрак на пустой дороге. Когда вдали, в темных холмах, показались пригоршни золотистого света из окон домов Смирны, Хэл вспомнил Конни.

Он проехал указатель и сказал Джой:

– Почти на месте.

– Да, почти на месте, – отозвалась она, прижавшись плечом к двери. Щеки ее раскраснелись. Глаза сияли. – Слушай, это было чудесной идеей, в самом деле. Спасибо, что мы оттуда ушли.

– Детка, у меня плохих идей не бывает, – небрежно бросил Хэл. – Ты правда ни о чем не жалеешь?

– Нет, – беспечно и весело ответила Джой. – Я хотела бы иначе провести этот вечер, на самом деле.

– Да? Хорошо.

В центре Смирны было довольно-таки людно, но там они не остановились и пересекли его до самой западной окраины. Потянулись скучные ряды однотипных домов двухэтажной Америки, окруженные газонами и стройными деревьями, высаженными над дорожками. Джой прижалась к стеклу «Плимута» и мечтательно заметила:

– Однажды я буду жить в таком же доме.

– Правда?

– Ага. Я помогаю матери с выплатой ренты. Когда-нибудь этот дом станет только моим.

– Замечательно.

Хэл проехал все эти дома и докатил до улицы с более старыми строениями в духе американской неоготики. Фронтоны здешних построек были украшены мелкими декоративными узорами. Высокие фасады и колючие мансардные крыши высились над старыми корявыми деревьями, росшими здесь более буйно. В узких окнах редко горел свет; тут и там на неухоженные газоны наплывали стильные, но требовавшие ремонта угловатые эркеры у парадных входов. Джой поерзала в кресле.

– Вон наш дом, – расслабленно сказал Хэл.

Он заехал на дорожку к темному особнячку с покосившимся шпилем на крыше. Паутиной балясины на крыльце были затянуты не из-за Хэллоуина: дом просто казался заброшенным. Хэл остановился во внутреннем дворике, под прикрытием высокой, густо разросшейся живой изгороди в человеческий рост. Джой вскинула брови.

– Вечеринка здесь?

– Да, именно так, – сказал Хэл и заглушил двигатель. Затем, повернувшись к Джой, провел по ней долгим, внимательным взглядом. – Ты точно не жалеешь?

Она покачала головой.

– Я понимаю почему, – тихо продолжил Хэл и положил ладонь ей на шею, погладив большим пальцем зарумянившуюся скулу. Джой расслабилась и потянулась к нему. – Я понимаю, детка.

В мгновение ока он сжал руку, словно капкан, и Джой не успела даже вскрикнуть. Хэл жестоко опустил ее лоб на приборную панель «Плимута». Затем еще раз. Джой потеряла сознание моментально. Она обмякла и повалилась грудью вперед, но Хэл уложил ее на спинку кресла и слегка запрокинул его назад. Затем, взяв из сумки с заднего сиденья веревку и скотч, связал Джой так крепко и надежно, что самой ей было бы вовек не вырваться. Хэл знал в этом толк.

Он оставил ее в машине, набросив сверху брезент, – он держал форму, очертания человеческого тела будут не видны, – хорошо зная, что в этот дворик вряд ли кто-то забредет. В этой части улицы, прозванной Тупиком из-за того, что здесь не было ничего примечательного, кроме пары-тройки старых домов, где жили одни старики, вообще никого не водилось.

Хэл одернул дубленку, прокашлялся в кулак, надел полупрозрачные очки и быстро вышел из «Плимута», заперев его. Затем взглянул на часы. Был уже девятый час, тьма накрывала Смирну. За группой высоких деревьев горели окна дома, куда Хэл так стремился на самом деле. Он пойдет туда только после того, как закончит здесь. Роняя длинную черную тень, он поднялся по ступенькам к единственной соседке Конни Мун. Не в его привычках было убивать старух, но сегодня особая ночь – ночь Хэллоуина, и он не гнушался ничем ради достижения единственной цели: поохотиться как следует.

Над входной дверью не горел фонарь. Похоже, здешняя хозяйка не уважала Хэллоуин. Что ж, не сложись обстоятельства таким образом, он бы и пальцем ее не тронул. Хэл холодно улыбнулся, пригладил волосы, надел свои белые перчатки и постучался в дверь. Ему пришлось ждать около пяти минут, не меньше, прежде чем в открывшуюся узкую полоску на крыльцо не упал свет из коридора. Дверь была закрыта теперь только на цепочку. Хэл увидел хмурое, обрюзгшее лицо старой соседки Конни. Правый глаз у нее был поражен катарактой. Хэл задумался, сколько в самом деле ей было лет. Выглядела она на все сто.

– Чего вам надо? – грубо спросила старуха, придерживаясь за дверной косяк. Подняв единственный видящий подслеповатый глаз на незнакомца, она удивилась, потому что глаза его сперва показались ей сияющими белым. Потом уже она догадалась: он был в очках, и свет из ее дома отражался в них так, что казалось – глазницы незнакомца просто горят пригоршнями мистического огня.

Хэл знал, что есть время разбрасывать камни, а есть время собирать камни. Пришла пора их собирать.

– Кошелек или жизнь, – сказал он тихо, и соседку накрыла его тень.

Песня All the good girls go to hell американской певицы Билли Айлиш в авторском переводе.

Антурнан – это балетный термин, обозначающий поворот или вращение во время исполнения движения. В контексте художественной гимнастики – прыжок с поворотом, часто с выполнением шпагата в воздухе.