Русская Америка. Место под солнцем

Глава 9

Вернувшись в активно строящийся город под утро и проверив находящихся на постах бойцов из ополчения, смотрящих по сторонам на случай подхода гипотетического врага, я осознал: конечно, во многом была именно моя ошибка, что главнокомандующий и фактический глава колонии отсутствовали одновременно, и оборону пришлось бы возглавить военному инженеру Обручеву. Но на этот раз беда обошла нас стороной. Хотя конфликт только-только должен был начаться — если такова будет моя воля.

С Луковым оттягивать переговоры не стали. Уже на рассвете я созвал в свой сруб тех, кому доверял безраздельно. Воздух в низком помещении, пропахшем смолой и дымом, быстро накалился от более чем словесных баталий.

Луков, опёршись ладонями о грубый стол, говорил тихо, но каждое слово падало как гвоздь в крышку жизни старателей золота:

— Двое. Возможно, их больше. Они уже намывают. Каждый день, что они там копаются, — это день, когда мы теряем контроль. Малым отрядом, быстро и жёстко. Выбиваем их с ручья, захватываем лагерь. Пока они не укрепились и не позвали подмогу.

Андрей Андреевич выдохнул:

— Ещё неизвестно, знают ли жители окрестных деревень о том, что их мужчины моют золото, и ещё менее понятно, знают ли они о том, где они вообще. Если их регулярно проверяют, то нужно устранять их как можно быстрее. Они могут посчитать нас за большую опасность и тогда ударят первыми, посчитав угрозой именно нас.

— И какой им смысл? — спросил Марков с беззаботностью вчерашнего студента. — Два жалких старателя ничего не смогут сделать с нашим поселением? У нас оружия в два раза больше, чем людей. Думаете, мы не сможем от них отбиться?

— Им нет никакого смысла перебивать всех нас, — Луков хлопнул ладонью по грубому, нетёсаному столу. — Думаете, что наше убийство — единственный выход? Они могут сжечь наши дома, подпалить склады, выпустить зверей. Любая диверсия, любой их агрессивный шаг в нашу сторону поставит колонию на грань вымирания. Вы же хотите спасти людей? Вы же давали клятву Гиппократа? Если они унесут жизни наших людей, то в чём тогда вообще смысл? К тому же никто не заставляет нас их убивать, но первый удар должен быть за нами!

Обручев, чьи пальцы нервно перебирали угольный набросок карты, поддержал его с неожиданной солдатской прямотой:

— Андрей Андреевич прав. Это вопрос безопасности. Если они наткнутся на нас — конфликт неизбежен. Лучше выбрать место и время самим. Мы сильнее в организованном ударе. Захватим точку, установим посты. Ручей станет нашим, как и гипотетический источник золота.

Их позиция была ясна, как приказ по полку. Но ей немедленно воспротивился Марков. Он не встал, сидел прямо, его худые руки лежали на коленях.

— Убивать? За что? За подозрения? Они не нападали на нас. Мы — пришельцы здесь. Первая кровь, пролитая нами, ляжет несмываемым пятном. И она даст им все права ответить тем же. Легитимный повод для войны, если они связаны с миссиями или гарнизоном. Мы должны попытаться договориться, наблюдать, но не лезть с оружием. Они могут пойти на нас всеми силами. Когда мы подходили к порту, то видели их крепость. Сможем ли мы сражаться с целым отрядом испанцев?

— Они не идиоты, — вновь продолжил чеканить Луков. — Испанцы знают о том, что у нас корабли с пушками. Попрут на нас — мы ответим сразу из всех стволов. Разметаем испанцев на мясной фарш.

Отец Пётр, до этого молившийся в углу перед складным образом, обернулся. Его лицо, измождённое плаванием, было строгим:

— Грех начинать с насилия. Страх и жадность — плохие советчики. Мы пришли строить, а не разорять. Можно найти иной путь. Напугать, предложить обмен, на худой конец — изгнать, не проливая крови. Но выстрел первый — это отречение от всех наших слов о новом начале.

Я слушал, чувствуя, как внутри завязывается тугий узел. Оба лагеря были по-своему правы. Луков с Обручевым мыслили категориями силового поля, где промедление смерти подобно. Марков и священник — категориями долгосрочных последствий и хрупкой морали нашего предприятия. Но был и третий, не озвученный факт: наше присутствие здесь уже было актом агрессии против испанских владений. Любой инцидент мог стать спичкой, брошенной в бочку с порохом. Однако и позволить разрастись сторонней золотодобыче у самого порога было самоубийством.

— Договориться с бродягами, не знающими нашей силы, — это показать слабость, — жёстко парировал Луков. — Они воспримут это как знак, что можно торговаться или вернуться с большей силой. Тишина и скрытность — наше главное оружие. Его нужно сохранить. Испанцы живут здесь значительно дольше нас, и в войне в долгую мы определённо проиграем. Даже пусть у них будет меньше бойцов на передовой, но им хватит того, что они просто перекроют нашей группе доступ к дополнительному провианту. Эту зиму мы ещё сможем прожить на старых запасах, но тогда весной придётся затянуть пояса.

— А кровь на руках сохранит скрытность? — спросил Марков. — Раненый или бежавший всё расскажет.

Спор мог длиться часами. Время текло, и там, на ручье, люди с лотками продолжали свою работу. Нужно было действовать. Принимать решение.

— Хватит, — сказал я, и в наступившей тишине мой голос прозвучал отчётливо. — Никакого немедленного захвата. Но и оставлять всё как есть нельзя. Я иду на разведку. Не для переговоров, а для оценки. Нужно понять, сколько их на самом деле, как они вооружены, откуда приходят. Луков, ты со мной. Возьмём ещё двоих. Не зелёных парней, а тех, кто видел виды. Кто воевал с тем же Наполеоном. Есть такие?

Луков мрачно кивнул, понимая, что это компромисс, но и в нём видя возможность. Марков хотел что-то сказать, но сдержался, лишь тяжело вздохнул. Отец Пётр перекрестился.

Выбор пал на двух бывших солдат из числа переселенцев: Фёдора, коренастого молчаливого артиллериста, и Семёна, длинного, жилистого егеря с шрамом через бровь. Оба прошли через двенадцатый год, будучи призванными сначала для защиты столицы от возможного наступления «маленького корсиканца», а затем отправились на войну с Великой Армией; оба умели обращаться с оружием и, что важнее, умели слушать и не терять голову. Весь день ушёл на подготовку. Проверили оружие — два штуцера и два пистолета. Упаковали минимальный запас: сухари, воду, верёвку, тёмную ткань для маскировки, мешок для возможных трофеев. Инструменты добычи нас не интересовали — только информация и, возможно, образцы породы.

Мы отчалили на двух лодках с последними лучами солнца. Я с Луковым в одной, Фёдор с Семёном — в другой. Гребли почти беззвучно, используя течение и короткие, аккуратные гребки. Ночь была безлунной, берега тонули в густой, чёрной массе. Ориентировались по памяти и слабому отблеску воды на поворотах. Спустя несколько часов напряжённого молчаливого пути я узнал очертания впадающего ручья. Оставили лодки в тростнике в полуверсте ниже, дальше двинулись пешком, вдоль воды.

Подход к лагерю занял больше часа. Двигались как тени, замирая при каждом шорохе. В воздухе пахло дымком — слабым, приглушённым. Значит, костёр ещё тлел. Вот и поляна. Времянка смутно чернела среди деревьев. Ни голосов, ни движения. Казалось, всё спит.

Луков жестом распределил задачи. Он и Семён должны были зайти с тыла, ко входу. Я с Фёдором — прикрывать с фланга, на случай, если кто-то спит не внутри. Договорились на захват: по возможности живыми, без шума. Сигнал — сова Лукова.

Мы замерли в двадцати шагах, за стволами толстых сосен. Луков и Семён бесшумно растворились в темноте. Прошла минута, другая. Тишина стояла абсолютная, давящая. И тут из-за уголка времянки, прямо к ручью, вышел человек. Тот самый коренастый бородач. Шёл спросонья, пошатываясь, расстёгивая штаны.

План рухнул в мгновение ока. Луков, уже подобравшийся почти вплотную ко входу, оказался у него почти за спиной. Но старатель, обернувшись, чтобы вернуться, увидел тёмную фигуру. Он не закричал — он рыкнул, как зверь, и рванулся не в сторону лагеря, а к стволу дерева, у которого, как я потом заметил, стояло прислонённое ружьё.

— Держи его! — сорвался с губ Лукова приглушённый, но резкий окрик.

Семён выскочил из-за укрытия. Коренастый успел схватить ружьё. Раздался оглушительный, раскатистый выстрел, осветивший поляну на миг жёлто-красным всполохом. Пуля ударила в дерево над головой Семёна, осыпав его щепками.

Дальше всё пошло по наихудшему сценарию. В времянке взметнулась суматоха. Высокий добытчик вывалился наружу с ножом в руке. Он увидел Семёна и бросился на него. Фёдор, не раздумывая, выстрелил из своего штуцера. Высокий дёрнулся, отлетел к стенке времянки и осел на землю. Коренастый, отбросив ружьё, рванул из-за пояса пистолет. Луков выстрелил почти в упор. Второй человек рухнул, не успев выстрелить.

Но выстрелы уже подняли на ноги ещё кого-то. Из глубины леса, с того края поляны, где мы не проверяли, донесся испуганный окрик, и третий человек, молодой парень, мелькнул между деревьями. Он побежал не к нам, а вверх по ручью. Семён, присевший после первого выстрела, вскинул ружьё, поймал беглеца на мушку и нажал на спуск. Тот споткнулся и упал лицом в папоротник.

Внезапно наступившая тишина оказалась громче выстрелов. В ушах звенело. Пахло гарью и порохом, и ещё чем-то медным и тёплым — кровью. Я оттолкнулся от дерева и вышел на поляну. Луков уже стоял над телом коренастого, проверяя пульс. Он мотнул головой: нет. Фёдор подошёл к высокому — тот тоже не дышал. Семён, бледный как полотно, проверял третьего.

— Готов, — глухо сообщил он.

Четвёртого, того самого парня из времянки, мы нашли внутри. Он сидел, прижавшись в угол, дрожа всем телом, широко раскрытыми глазами смотря на ствол пистолета Лукова. Жив. Не ранен. Видимо, самый младший, он не решился выскочить на перестрелку.

— Свяжите его, — приказал я, и голос мой прозвучал чуждо и сухо.

Пока Фёдор с Семёном занимались пленным, я с Луковым быстро обыскали лагерь. Времянка была убогой: грязные одеяла, оборванные куски ткани, старые ящики, немного сухарей, мутные стеклянные бутылки из-под какого-то алкоголя. Это место больше напоминало не логово старателей, которые старались хоть немного, но обустроить собственный быт. Однако под грубой подстилкой из высушенных листьев нам всё же удалось найти то, что мы искали. Это было три небольших мешочка из кожи, туго набитых. Развязал один — и в свете факела заблестела рассыпчатая жёлтая смесь: золотой песок, мелкие золотые самородки и даже несколько штук золота побольше, размерами в фалангу пальца. Не самое большое богатство — если переплавить всё и сразу, то, может, выйдет меньше трёх сотен граммов золота неизвестного качества.

— Всё, — коротко сказал Луков. — Забираем это и его. Остальное?

Я окинул взглядом поляну. Три тела. Шум выстрелов мог разнестись далеко в ночной тишине. Но делать уже было нечего.

— Топоры, — распорядился я. — Быстро. Унесём в лес, закопаем. Лагерь разрушим до основания. Следы нужно стереть.

Работали молча, лихорадочно. Фёдор и Семён, справившись с первоначальным шоком, действовали методично. Оттащили тела в чащу, выкопали неглубокую, но широкую яму. Сбросили туда не только их, но и окровавленную землю с поляны, обломки лотков, всё, что могло служить уликой. Саму времянку разобрали, жерди и брезент утопили в глубоком месте ручья. Очаг разбросали, камни раскидали. Через час от лагеря осталась лишь примятой трава, которую первый же дождь должен был скрыть.

Пленника, с кляпом во рту и связанными руками, посадили в лодку. Мешочки с золотым песком я зашил в подкладку своей куртки. Обратный путь казался бесконечным. Гребли из последних сил, прислушиваясь к каждому звуку с берегов. Рассвет застал нас уже на знакомой воде, недалеко от колонии. Подплыли не к основному пляжу, а к пустынному участку берега ниже по течению, где заранее договорился встретить нас Обручев с парой верных людей.

— Всё чисто? — сразу спросил он, видя наши лица.

— Не совсем, — бросил я, вылезая из лодки. — Есть пленный. И есть добыча. Трое убиты. Лагерь ликвидирован.

Обручев молча кивнул, его взгляд скользнул по бледному, испуганному лицу пленного испанца, потом по нашим запачканным землёй и копотью одеждам. Без лишних слов он помог вытащить лодки и скрыть их в кустах.

— Его в изолированную землянку, — приказал я. — Под охрану Лукова. Никто не должен видеть или знать. Понятно?

— Понятно, — отозвался Обручев. — А вы?

— Я разберусь с этим, — я похлопал по груди, где лежало золото. — И потом нужно поговорить.

Пока Луков и его люди уводили пленного в заранее подготовленную яму-карцер на окраине строящегося частокола, я направился к своему срубу. Внутри запер дверь на засов, только тогда позволил себе дрожь, пробежавшую по спине. Достал мешочки, высыпал содержимое на стол. Золото. Причина, по которой только что погибли трое людей. Причина, которая может погубить всех нас или же вознести на самую вершину колониального могущества в западной части Северной Америки. Мне было прекрасно понятно, что если получится грамотно разрекламировать наличие в округе золота, то будет возможность привлечь к себе ещё больше возможных переселенцев. Я собрал его обратно, спрятал в потайную нишу под половицей. Потом вышел, чтобы умыться ледяной водой из кадки.

К полудню ко мне пришли Луков и Обручев. Маркова я пока звать не стал — его реакция была предсказуема, а время для моральных оценок ещё не пришло.

— Пленный, — доложил Луков, — молодой, лет девятнадцати. Называет себя Хуанито. Говорит, они были вчетвером, наняты каким-то торговцем из Монтерея на разведку ручьёв к северу от залива. Тот снабдил их инструментом, пообещал долю. О золоте знали лишь в общих чертах, искали уже месяц, намыли немного. О наших кораблях или поселении не ведали. Шли наугад.

— Торговец из Монтерея, — повторил я. — Значит, он ждёт результатов.

— Ждать будет долго, — мрачно заметил Луков. — Группа пропала в лесу — такое бывает. Могут искать, но вряд ли далеко от последнего известного места уйдут. А его мы стёрли.

— Это купца не остановит, если он уверен, что золото есть, — сказал Обручев. — Он найдёт других таких же бродяг и отправит снова. Или пошлёт более серьёзных людей.

— Значит, ручей теперь на замке, — заключил я. — Мы не можем там работать открыто, но и допускать туда других нельзя. Нужно минировать подходы, выставить скрытые посты наблюдения. Сделать это место проклятым — где пропадают люди. Слухи — наш лучший страж.

Луков согласно кивнул:

— Посты организую. Проходы завалю, ловушки поставлю. Без проводника теперь там делать нечего.

— А пленный? — спросил Обручев.

Вопрос висел в воздухе. Просто так отпустить нельзя — расскажет всё. Держать вечно — лишний рот и риск. Луков смотрел на меня, ожидая решения, в котором читалась готовность выполнить любой приказ.

— Пока держим, — сказал я после паузы. — В изоляции. Кормить, не трогать. Он может быть нам полезен как источник сведений о Монтерее, об испанцах здесь. Позже… позже видно будет. Возможно, удастся завербовать или использовать в обмене, если что.

Они ушли, чтобы исполнять. Я остался один, глядя на карту, где теперь была отмечена не просто точка, а первая кровь. Операция, задуманная как разведка, обернулась бойней. Мирный путь, за который ратовали Марков и отец Пётр, был отрезан пулями. Силовой вариант Лукова принёс временный результат, но посеял семена будущей опасности. Мы не просто скрыли следы — мы создали тайну, которую придётся охранять всегда.

Но иного выбора у меня в тот момент на ручье не было. Или мы, или они. Законы фронтира, границы, были жестоки и однозначны. Теперь предстояло жить с последствиями. Укреплять колонию, расширять дозоры, готовиться к тому, что однажды с юга могут прийти вопросы. И где-то в тайнике, под полом, лежало жёлтое доказательство нашей первой, тёмной победы. Оно было нужно для будущего, но цена его уже казалась непомерно высокой. Однако путь назад был отрезан. Оставалось лишь двигаться вперёд, неся этот груз и скрывая пятна на руках под слоем повседневных, неотложных дел по строительству дома в новом, безжалостном мире.