Русская Америка. Место под солнцем

Глава 17

Приготовления к выступлению закипели немедленно. Пока Луков и Обручев занимались сбором ударного отряда и инспекцией артиллерии, я отправился к причалу, где стоял «Святой Пётр». Корабль, лишённый части пушек, но всё ещё внушительный, уже походил на растревоженный улей. Команда Крутова сновала по палубам и в трюмах, готовя судно к необычной для него роли — плавучей батареи и десантного транспорта.

Едва я ступил на скрипучий трап, как ко мне подошёл вахтенный, молодой ещё матрос с озабоченным лицом.

— Павел Олегович, на подходе к берегу опять лодки. С южного берега идут, гружёные. Людей везут, скарб. Уже третья партия за сегодня. Перехватывать прикажете?

Я взглянул на синевшую вдали гладь залива. Действительно, несколько тёмных точек медленно ползли по воде в сторону противоположного, южного берега. Беженцы. Те самые испанские поселенцы, которых методично и беспощадно выдавливали с насиженных мест воины Великого Ворона.

— Нет, — ответил я твёрдо. — Не трогать. Пусть уходят. Наша цель — форт, а не резня безоружных. Сосредоточьтесь на корабле. Скорость и точность — вот что сейчас важно.

Матрос кивнул, явно облегчённый. Никому из наших моряков, людей сугубо мирного, торгового плавания, не хотелось превращаться в каперов, расстреливающих утлые челноки.

Но поток беженцев был лишь одним, самым заметным признаком масштабного переворота, творившегося на земле. Индейские гонцы приходили беспрерывно, сменяя друг друга у моего порога как в карауле. Они появлялись беззвучно, их лица, раскрашенные под боевую вылазку, оставались невозмутимыми, но в глазах горел ликующий, хищный огонь. Сообщения были однотипными, но от этого не менее ошеломляющими.

«Деревня у Белой Скалы пуста. Испанцы бежали на рассвете, бросили два плуга и стадо коз».

«На ранчо у Пересохшего Ручья оказали слабое сопротивление. Пятеро стреляли из дома. Дом сожгли. Остальные сдались, теперь идут пешком на юг».

«Миссия Санта-Клара оставлена. Священники уехали первыми, на повозке. Люди разбежались по лесу. Мы взяли муку и железные котлы».

Казалось, вся испанская колониальная структура к северу от Сакраменто рушилась как карточный домик от одного решительного толчка. Сопротивление было спорадическим, неорганизованным. Видимо, известие о разгроме отряда Васкеса, дополненное паническими слухами о «тысячах дикарей, вооружённых огненными палками», парализовало волю к обороне. Люди предпочитали бегство неминуемой, как им казалось, смерти. Они бросали нажитое годами имущество, скот, даже оружие. Страх оказался сильнее жадности и привязанности к земле.

Каждый такой доклад укреплял уверенность в правильности выбранной стратегии, но одновременно наваливался новой тяжестью ответственности. Мы развязали силы, которые теперь нелегко будет контролировать. Индейцы, окрылённые лёгкими победами и богатой добычей, явно выходили за оговорённые рамки. В докладах всё чаще мелькали расплывчатые намёки на «огонь» и «кровь». Я отдавал приказы через Токеаха и оставшихся с нами воинов: брать в плен, не трогать женщин и детей, щадить сдающихся. Но как проверить исполнение за десятки вёрст, в хаосе точечных стычек? Оставалось верить, что авторитет Великого Ворона и трезвый расчёт удержат союзников от тотальной резни.

Пока разведчики приносили вести с суши, на борту «Святого Петра» шла своя, не менее интенсивная работа. Крутов, превратившийся в сгусток нервной энергии, лично руководил переоборудованием. С орудийных портов сняли заглушки, вычистили и смазали механизмы наведения. В трюмы подняли двойной запас ядер и картечи. Но главной задачей была подготовка к высадке. Пять больших вёсельных шлюпок, обычно висевших на шлюпбалках, спустили на воду. Их днища проконопатили и осмолили заново, вёсла проверили на прочность. Это были наши десантные средства. Хлипкие, уязвимые, но других не было.

Именно со шлюпками связалась самая сложная часть подготовки — тренировка десанта. Никто из нас, включая меня, не имел ни малейшего опыта в высадке под огнём. Даже бывшие солдаты воевали на твёрдой земле. Моряки умели управлять лодками, но не драться, спрыгнув в воду по пояс. Нужно было создать хоть какое-то подобие слаженности.

Мы выделили для тренировок тихую заводь в устье нашего ручья, скрытую от глаз высокими камышами. Каждый день, как только позволял свет, туда отправлялись две группы: двадцать отобранных русских бойцов под началом Лукова и тридцать индейских воинов, которых оставил нам Кайен. Я присоединялся к своим.

Учения были примитивными и изматывающими. Сперва просто садились в шлюпки, все пять сразу, и отрабатывали синхронность гребли. Крики гребцов, плеск вёсел, нервные команды рулевых. Потом — высадка. По свистку Лукова мы должны были бросаться за борт, не дожидаясь, пока лодка коснётся дна, и бежать через мелководье к условному «берегу», отмеченному на песке колышками. Первые попытки напоминали балаган. Люди толкались, падали, путались в ногах, ружья и сумки норовили соскользнуть в воду. Индейцы, непривычные к скученности и жёсткой дисциплине, действовали ещё более хаотично.

Луков не давал ни секунды передышки. Его голос, хриплый от постоянного напряжения, резал воздух как бич.

— Не кучковаться! Интервалы! Из лодки — прыжком, а не по очереди! Ты, Артём, куда ствол направил? Товарища зацепить хочешь? На берегу — сразу в цепь, не жди команды! Быстрее! Быстрее, чёртовы дети!

Мы мокли, падали, поднимались, снова лезли в лодки. Руки стирались в кровь о вёсла, мокрая одежда натирала кожу, солёная вода щипала глаза. Я, как и все, проделывал этот путь снова и снова, стараясь заглушить голос рассудка, который нашёптывал о бессмысленности этой суеты перед лицом настоящего пушечного и мушкетного огня. Но делать было нечего. Даже иллюзия порядка была лучше полного хаоса.

Особое внимание уделяли индейцам. Их стремительность и индивидуальная отвага в лесу были бесспорны, но здесь требовалось иное. Мы учили их простейшим командам на русском: «Вперёд», «Стой», «Огонь». Показывали, как не загораживать друг друга при стрельбе из фузей, как перезаряжать в тесноте. Они учились молча, с каменными лицами, но я видел, как постепенно их движения становятся более осмысленными, менее порывистыми. Их природная наблюдательность и желание победить брали верх над недоверием к чуждой тактике.

Вечерами, когда измождённые люди расходились по домам, а я, едва держась на ногах, возвращался в свой сруб, наступало время для последних приготовлений. С Луковым и Обручевым мы сверяли часы, уточняли детали плана на большой карте. Обручев, наш минер, демонстрировал заряд — огромный, туго набитый чёрным порохом холщовый мешок с запалом. Его нужно будет пронести под самые стены и заложить в основание. Рискованная работа, но иного способа быстро проломить каменную кладку у нас не имелось.

Крутов докладывал о готовности корабля. «Святой Пётр» мог дать бортовой залп из четырёх оставшихся шестифунтовок. Этого должно было хватить, чтобы подавить немногочисленную артиллерию форта и накрыть его двор картечью. Главное — не подойти на расстояние эффективного ответного огня. Капитан, морской волк, скептически хмыкал, глядя на наши наземные манёвры, но своего дела не спускал.

Наконец наступил день, назначенный для атаки. Ночь перед выступлением я почти не спал. В голове снова и снова прокручивались все возможные сценарии катастрофы. Но когда первые проблески зари окрасили восток в свинцово-серый цвет, сомнения отступили, уступив место ледяному, операционному спокойствию. Пора.

Мы выдвинулись затемно. «Святой Пётр», с потушенными огнями, тихо отошёл от причала, подхваченный слабым отливным течением. На его борту, помимо команды, находился расчёт из двух карронад, снятых с укреплений, — их планировалось использовать уже на берегу. Вслед за кораблём, держась в его тени, потянулись пять шлюпок, тяжело гружённые людьми, оружием и роковым мешком Обручева.

Я плыл на головной шлюпке вместе с Луковым и десятком наших лучших стрелков. Тишина, нарушаемая лишь приглушённым скрипом уключин и тяжёлым дыханием гребцов, была звенящей. Воздух над заливом стыл, пахло водорослями и чем-то металлическим — предчувствием крови. Впереди, на южном берегу, постепенно вырисовывался тёмный, угловатый силуэт форта Эль-Пресидио. Ни огня, ни движения. Спали или ждали?

Корабль занял позицию в полуверсте от цели, развернувшись лагом. Мы в лодках замерли, прижавшись к его высокому борту, невидимые с берега. Секунды тянулись как часы. Я взглянул на Лукова. Он кивнул, его лицо в предрассветном мраке казалось высеченным из гранита.

На палубе «Святого Петра» мелькнул огонёк — фитиль натрубки. И грянул гром.

Первый залп корабельной артиллерии был ослепительным и оглушительным. Жёлто-красные всполохи вырвались из портов, клубы густого белого дыма расползлись по воде. Через мгновение до нас донеслись глухие удары ядер о каменную кладку — сухой, дробящий звук. Ещё один залп, и ещё. Крутов вёл огонь методично, без спешки, стараясь бить по одним и тем же точкам — по угловым башням, где предположительно могли стоять орудия форта.

Ответа не последовало. Лишь после четвёртого залпа где-то на стене вспыхнула крошечная огненная точка — мушкетный выстрел. Затем ещё один. Гарнизон проснулся, но его реакция была вялой, запоздалой. Ни одной пушечной вспышки. Значит, расчёт Крутова оказался верным — дистанция была для испанских фальконетов чрезмерной, либо их артиллеристы застигнуты врасплох.

— Пошёл! — рявкнул Луков, и наш рулевой резко рванул румпель.

Пять шлюпок разом выскочили из-за корпуса корабля и устремились к берегу. Теперь нас было видно. Сразу же со стен участилась беспорядочная стрельба. Пули с противным визгом шлёпались в воду вокруг, одна ударила в борт с глухим стуком. Кто-то из индейцев в соседней лодке вскрикнул и рухнул на дно. Но остановиться или свернуть было нельзя. Гребцы, с лицами, искажёнными нечеловеческим усилием, налегали на вёсла, выжимая из утлых судёнышек последнюю скорость.

Казалось, этот бросок через открытую воду длился целую вечность. Вот уже под килем заскрежетал песок. Луков первым спрыгнул в воду, по пояс, и побежал вперёд, высоко подняв ружьё.

— Высаживайся! За мной!

Мы посыпались за ним, спотыкаясь о камни, хлюпая сапогами по мокрому песку. Берег здесь был пологим, открытым. Пули выбивали брызги из луж, стучали по прибрежным валунам. Ещё один индеец, уже на суше, дёрнулся и упал, сражённый в голову. Но дисциплина, вбитая неделей тренировок, дала плоды. Люди не сбивались в кучу, не метались. Рассыпавшись в редкую цепь, они бежали к условленному укрытию — к низкой каменной гряде в пятидесяти шагах от воды.

Я добежал, спрыгнул за валун рядом с Луковым, переводя дух. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Осмотрелся. Высадились почти все. Потери: двое индейцев убиты, один русский ранен в руку. Остальные были на позициях, отстреливаясь в сторону стен. Огонь испанцев, сначала хаотичный, теперь становился организованнее. Со стен вели огонь уже десятка полтора мушкетов. Нам нужно было двигаться.

— Обручев! — закричал я.

Инженер, прижав к груди свой драгоценный мешок, выполз из-за камня. Его лицо было белым от напряжения, но руки не дрожали.

— Готов. Нужно пройти вдоль стены к восточному углу. Там грунт ниже, кладка выглядит старше.

— Прикроем. Луков, дави на них огнём! Не давать голов поднять!

Наши стрелки, выбравшиеся на гряду, усилили огонь. Особенно эффективны были штуцера Семёна и ещё нескольких егерей — их пули, хоть и реже, но с убийственной точностью находили бойницы. Один за другим умолкли несколько испанских мушкетов. Этого момента и ждал Обручев. Согнувшись в три погибели, в сопровождении двух гренадер с пистолетами, он рванул вперёд, к подножию монументальной каменной стены.

Мы продвигались за ним, перебежками от укрытия к укрытию, ведя непрерывную перестрелку. Испанцы, видимо, наконец опомнились и сосредоточили огонь на нашей группе. Пули свистели в воздухе, откалывали куски камня от стены. Один из гренадер, прикрывавших Обручева, вскрикнул и упал, хватаясь за раздробленное колено. Но инженер не остановился. Он дополз до восточного угла, где стена действительно выглядела более обветшалой, с трещинами у основания.

Там, в мёртвой зоне, куда с верхнего яруса стрелять было невозможно, он начал работу. Помощник и я сам, подползший следом, стали тесать кирками сырую землю и глину, пытаясь сделать подкоп. Работа адская, под постоянным грохотом выстрелов и криками. Но через несколько минут удалось образовать неглубокую нишу прямо под кладкой. Обручев заложил туда свой мешок, тщательно расправил бикфордов шнур.

— Готово! Отход!

Мы рванули назад, к основной группе, падая на землю за теми же валунами. Обручев, весь в грязи и поту, вытащил из-за пазухи трут и огниво.

— Прикройте! — только и успел выкрикнуть он.

Луков скомандовал залп. Все, кто мог, высунулись из-за укрытий и дали беглый огонь по стенам, стараясь отвлечь внимание. В этот миг Обручев чиркнул огнивом. Трут вспыхнул, он поднёс его к чёрному шнуру. Тот зашипел, заискрился и пополз вперёд, оставляя за собой тонкую струйку дыма.

— Всем вжиматься в землю! Рты открыть!

Мы прильнули к камням, зажмурились. Тиканье горящего шнура в сознании растянулось в вечность.

Взрыв оказался страшнее, чем я ожидал. Не столько громкий, сколько сокрушительный по силе. Земля дёрнулась под нами, как в лихорадке. Над восточным углом форта взметнулся чудовищный фонтан из камней, пыли и дыма. Грохот обрушивающейся кладки перекрыл на секунду все звуки боя. Когда пыль немного осела, мы увидели результат. Не просто брешь, а огромный, зияющий пролом. Полчаса артиллерийского обстрела не добились бы такого эффекта.

В наступившей на мгновение тишине раздался дикий, многосотенный рёв. Это закричали индейцы. Они увидели свою цель. И прежде чем кто-либо успел отдать приказ, они поднялись как один и ринулись вперёд. Не цепью, не строем — стремительной, неудержимой лавиной, с томагавками и ножами наголо. За ними, спохватившись, бросились и наши.

— Вперёд! За ними! — заорал Луков, и мы все поднялись в последнюю, решающую атаку.

Через пролом хлынул поток людей. Внутри форта началась свалка. Испанцы, оглушённые взрывом и видом рухнувшей стены, пытались организовать оборону в узком дворе. Зазвучали командные крики, затрещали залпы в упор. Но порыв атакующих был неудержим. Индейцы, ведомые яростью и жаждой мести, не считались с потерями. Они лезли на плечах друг другу, чтобы добраться до стрелков на внутренних галереях. Русские, действуя более скученно, но и более дисциплинированно, выбивали испанцев из укрытий штыками и прикладами.

Я влетел в пролом следом за всеми, с тесаком в руке. Картина внутри была апокалиптической: дым, пыль, сплошной гул рукопашной схватки, хрипы, крики, звон стали. Испанский офицер, молодой лейтенант, пытался строить горстку солдат в каре у входа в казарму. Луков, увидев это, швырнул в их строй гранату — одну из трёх, что мы прихватили с корабля. Оглушительный хлопок, и каре рассеялось.

Бой распался на отдельные очаги. Где-то дрались в тесных коридорах, где-то на лестницах. Я с небольшой группой наших пробивался к главному зданию — комендатуре, над которой ещё развевался потрёпанный испанский флаг. У входа стояли трое: два солдата с алебардами и старый сержант с пистолетом. Семён, не сбавляя хода, выстрелил почти в упор. Сержант упал. Остальные бросили оружие и подняли руки.

Я втолкнул плечом дверь. Внутри, за простым столом, сидел пожилой, седой человек в мундире полковника. Он не пытался бежать или сопротивляться. Просто сидел, уставясь на карту на столе. На стене висели шпага и пистолеты в кобурах. Он поднял на меня глаза. В них не было страха, лишь глубокая, неизбывная усталость и горькое понимание.

— Сдаю форт, — сказал он на ломаном, но понятном французском. — Пощадите людей.

Я кивнул, переводя дыхание.

— Прикажите прекратить сопротивление. Сложить оружие во дворе. Офицеров — сюда.

Он медленно поднялся, вышел на крыльцо и что-то крикнул хриплым, надломленным голосом. Его слова не сразу, но подействовали. Звуки боя стали затихать. По двору поползли крики: «Сдаёмся! Оружие долой!»

Всё было кончено. Я вышел из комендатуры на внутренний двор, залитый утренним солнцем. Повсюду лежали тела — испанские, индейские, наши. Раненые стонали. Победители, запыхавшиеся, окровавленные, собирали трофеи, сгоняли пленных в центр. Над каменными стенами больше не клубился пороховой дым, только медленно оседала пыль от взрыва.

Взгляд упал на древко с обрывками испанского стяга, валявшееся у стены. Что-то ёкнуло внутри. Я подошёл, поднял его, отломил сломанную часть. Затем обернулся к одному из своих, молодому парню из ополчения, который стоял рядом с трофейным барабаном.

— Дай сюда.

Он недоумённо протянул свёрток. Я развернул его. Свежая, пахнущая краской ткань — трёхполосное бело-сине-красное полотнище.

Потом, не говоря ни слова, я начал подниматься по грубой каменной лестнице на главную башню форта. Ноги были ватными, сердце стучало в висках. Ступени казались бесконечными. Но вот и площадка. Отсюда открывался вид на весь залив, на наш далёкий, невидимый отсюда берег, на дымящиеся развалины стены и на людей внизу.

Я воткнул древко в расщелину между камнями парапета и расправил полотнище. Утренний бриз, врывавшийся с океана, лениво потрепал ткань, и она распрямилась, зашелестела, заиграла знакомыми цветами на фоне бескрайнего калифорнийского неба.

Снизу, со двора, сначала робко, а потом всё громче, поднялся гул. Не крик, не рёв победы, а именно гул — низкий, мощный, исходивший из десятков грудей. Русские, индейцы, все, кто мог стоять, смотрели вверх. На их закопчённых, усталых лицах читалось нечто большее, чем радость. Это было изумление. Изнеможение. И гордость. Мы сделали это. Мы взяли каменное гнездо. Ценой крови, но взяли.

Я стоял на башне, держась за древко, и смотрел, как наше знамя полощется на ветру. Это был не конец. Это было только начало новой, ещё более сложной игры. Впереди — переговоры, дележ добычи, укрепление позиций, возможный ответ из глубины испанских владений. Но в этот миг, под шум прибоя и приглушённые звуки затихающей резни внизу, я позволил себе ощутить нечто вроде победы. Мы застолбили своё право на эту землю. Не бумагой, не приказом из далёкого Мадрида или Петербурга, а железом, порохом и кровью. И поднятый здесь флаг был тому зримым, неоспоримым доказательством.