Русская Америка. Место под солнцем

Глава 2

Проход через Ла-Манш оказался делом нервным, но, вопреки опасениям, спокойным. Погода стояла морозная, с резким, но ровным норд-остом, который наполнил наши паруса и гнал суда на юго-запад с хорошей скоростью. Видимость была отличной. Взяв подзорную трубу, я долго разглядывал постепенно приближающийся и затем уходящий за кормой белесый берег Англии — Дуврские скалы, похожие на гигантские меловые зубы, торчащие из свинцовой воды. Не увидел ни одного военного вымпела — ни британского, ни французского. Только несколько рыбацких лодок да угрюмый пакетбот, спешащий в Кале. Видимо, зима и недавние потрясения наполеоновских войн заставили даже самых ретивых каперов и адмиралов отсиживаться в портах. Мы прошли пролив за двое с половиной суток, ни разу не снизив хода.

Обогнув мыс Лизард и выйдя в Бискайский залив, флотилия встретилась с долгожданным солнцем. Холодный, колкий воздух смягчился, море из свинцово-серого превратилось в густо-синее, покрытое короткой, резвой волной. Смена обстановки сразу же отразилась на людях. Переселенцы, бледные и измотанные после шторма и качки, начали понемногу выбираться на палубы, щурясь на непривычно яркий свет. Их движения стали увереннее, в разговорах появились нотки, отдалённо напоминающие интерес к происходящему вокруг, а не только к собственному страху.

Активность проявил отец Пётр. Он обратился ко мне с почтительной, но настойчивой просьбой — выделить место для небольшого походного иконостаса. Не видя в этом угрозы, а лишь потенциальную пользу для морального состояния, я согласился. На корме «Святого Петра», у грот-мачты, соорудили нечто вроде навеса из парусины. Под ним установили складной киот с несколькими иконами, привезёнными из России. С этого момента утренние и вечерние молитвы стали неотъемлемым ритмом корабельной жизни. Я наблюдал, как люди собираются на короткую службу — сначала робко, по принуждению старост, затем всё более охотно. Для них это был якорь, островок привычного мира в бесконечной и враждебной водной пустыне. Я не разделял их веры, но уважал её практическую функцию.

Однако расслабляться было преступно. Эти воды, особенно по мере продвижения на юг, славились не только торговыми путями. Пираты берберийских эмиратов, базировавшиеся в Сале, Алжире и Тунисе, всё ещё были грозной силой. К ним добавлялись «вольные охотники» — каперы всех национальностей, чьи патенты давно истекли, но жажда лёгкой добычи — нет. Луков, не дожидаясь моих указаний, ужесточил режим. На всех судах были усилены дозоры. На «Святом Петре» и шхунах круглосуточно дежурили наблюдатели с лучшими подзорными трубами на марсах. Пушки, особенно на «Удалом» и «Надежде», где располагалась основная часть нашей огневой мощи, содержались в постоянной готовности к бою: зарядные ящики стояли рядом, банники и шомпола лежали на положенных местах, расчёты провели несколько учебных тревог. Луков лично проинструктировал своих ополченцев, разъяснив основы стрельбы из ружей в морском бою — задача неблагодарная, но необходимая.

Я прекрасно понимал, что в прямом сражении с профессиональными флотоводцами у нас не будет и малейшего шанса. Военные корабли умеют стрелять из пушек, а на воде дело это очень сложное, так что если начнётся бой, то шансы на выживание у нас крайне маленькие. В лучшем случае стоит рассчитывать на абордаж. Тогда, быть может, получится откупиться или, на самый крайний случай, разрядить ружья прямо вплотную. Пули могут и не пробить плотные деревянные доски, но большего у нас всё равно не было, а залп из нескольких десятков ружей нанесёт врагу хоть сколько-нибудь значительный урон.

Дни потекли размеренно, превратившись в череду вахт, тренировок, молитв и ремонтных работ. Обручев возился с такелажем, пытаясь усовершенствовать некоторые узлы крепления. Марков наладил регулярный осмотр людей, опасаясь вспышек цинги, и хотя наши запасы лимонного сока и квашеной капусты были ещё велики, он уже вёл учёт. Я проводил ежедневные летучки с капитанами, сверяя курс по картам и секстанту, изучая сведения из лоций, купленных в Петербурге за немалые средства. Мы держались в виду берега, но на почтительном расстоянии, чтобы не сесть на мель и не привлекать лишнего внимания со стороны португальских или испанских властей.

Инцидент произошёл на рассвете десятого дня после выхода из Ла-Манша. Мы уже миновали мыс Финистерре и взяли курс строго на юг, вдоль побережья Португалии. Небо только начинало светлеть, окрашиваясь на востоке полоской холодного зеленоватого света. Я находился в своей каюте, просматривая судовой журнал, когда услышал гулкий, напряжённый крик с марса:

— Паруса! На горизонте! Два судна! Правый борт!

Сердце ёкнуло, ударившись о рёбра. Я выскочил на палубу, на ходу натягивая сюртук. Воздух был ледяным и влажным. На мостике, окутанный паром от дыхания, уже стоял Крутов, впиваясь в подзорную трубу. Луков, словно из-под земли, возник рядом со мной, его лицо было каменным, глаза сузились до щелочек.

— Где? — спросил я коротко.

— Там, — Крутов не отрывал глаз от трубы и кивнул на юго-восток. — Идут с пересечением курса. Я руку готов на отсечение дать, но уверен, что они военные. Другие бы так маневрировать точно не стали.

Я взял вторую трубу, навёл в указанном направлении. В предрассветной дымке действительно виднелись два силуэта. Небольшие, двухмачтовые, с косыми парусами. Шхуны. Они шли не как купеческие суда — неторопливо и по прямой. Их курс был зигзагообразным, словно они что-то выслеживали или перекрывали нам путь.

— Луков, боевая готовность, — скомандовал я, не опуская трубы. — Спокойно, без паники. Переселенцев — в трюмы. Ополчение — по местам, как тренировали. Канонирам — к орудиям, но не открывать портов без моего приказа.

— Понял, — Луков развернулся и зашагал прочь, его тихие, отрывистые команды тут же заставили палубу ожить.

На «Надежде» и «Удалом» тоже заметили угрозу. На их палубах замелькали фигуры матросов. Сигнальщик на нашем бриге выбросил флажный сигнал «Приготовиться к обороне». Ответные флаги взвились на шхунах почти мгновенно. Наши суда, не сбавляя хода, начали медленное перестроение, сближаясь друг с другом, чтобы прикрыть более уязвимые транспорты флагманом.

Переселенцев, поднятых с нар резкими, но не крикливыми окриками старост и матросов Лукова, поспешно, но без давки, начали спускать в трюмы. Женские всхлипы и испуганный плач детей быстро стихли, заглушённые тяжёлыми люками. На палубе остались только члены экипажей, вооружённые ополченцы Лукова и мы с Крутовым.

Я остался на корме, прислонившись к кожуху штурвала, стараясь дышать ровно и демонстрировать полное спокойствие. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Мысль о пиратах или каперах, о возможном бою, о потере людей и груза ещё до выхода в Атлантику проносилась в голове, но я гнал её прочь. Сейчас нужен был только расчёт и контроль.

Незнакомцы приближались быстро, используя попутный ветер. Теперь уже невооружённым глазом было видно, что это лёгкие, быстроходные шхуны, явно построенные для погони. На их палубах тоже копошились люди. Я не увидел развевающихся чёрных флагов — но это мало о чём говорило.

Крутов, не отрывая глаз от приближающихся судов, внезапно хмыкнул — короткий, сухой звук, больше похожий на кашель.

— Португальские каперы, — процедил он сквозь зубы. — Смотрите на корму правой шхуны. Видите вырез? И оснастка — местная, лиссабонская. Идут в связке, охотятся.

Я навёл трубу. Действительно, на корме ближайшей шхуны угадывались какие-то особенности формы, а такелаж выглядел иначе, чем на наших судах или на британских кораблях, виденных в Ла-Манше.

— На кого охотятся? — спросил я.

— На кого угодно, кто послабее. Но в этих водах сейчас их главная добыча — нелегальные работорговцы, — пояснил Крутов, наконец опуская трубу. Его лицо было сосредоточено, но без паники. — У португальцев монополия на вывоз живого товара из своих африканских факторий. Тех, кто нарушает, они топят или захватывают. Мы для них — неопознанная цель. Три судна, идём с севера, без опознавательных…

— Так португальцы же отменили у себя работорговлю, — не понял я, с удивлением смотря на Крутова.

— Это вы с чего так подумали? Белыми и у себя на территории отменили, но колонии — это дело всегда другое. Китайцами, правда, торговлю не ведут, но вот чёрных как за «здравствуйте» продают и на плантации во все страны продают. Говорят, что американские плантаторы одни из самых частых их клиентов. — Крутов цокнул языком, продолжая смотреть на приближающиеся корабли. — Нигры нигров своих же ловят, потом продают за оружие, чтобы с другими ниграми воевать. Можете считать, что это такой круговорот нигров в природе, а точнее — треугольнике. Португальцы, французы, англичане и иже с ними возят в Африку оружие, спирт, лошадей, обменивают там всё это на людей, которых через Атлантику в колонии везут. Там на сырьё нигров меняют, которое обратно в Европу и везут. Вот вам и прибыльное дело самое.

Он не договорил, резко обернувшись к боцману, — Поднять кормовой флаг! Торговый российский и гильдейский! Быстро!

Через минуту над кормой «Святого Петра» взвился большой триколор российского торгового флота, а под ним — прямоугольное полотнище с символами первой купеческой гильдии, которое я заказал ещё в Петербурге. Сигнальщик продублировал приказ на шхуны. Вскоре наши флаги затрепетали и на их мачтах.

Эффект не заставил себя ждать. Две пиратские шхуны, уже приблизившиеся на расстояние пушечного выстрела, резко изменили курс. Они не побежали, но и не пошли на сближение. Одна, видимо флагманская, легла в дрейф, вторая описала широкую дугу, продолжая изучать нас.

Прошёл напряжённый час. Мы не меняли курса, продолжая идти на юг с прежней скоростью, но все пушки были наведены на незваных гостей, а мушкеты в руках ополченцев Лукова держались наготове. Наконец, одна из шхун — та, что поменьше, — рискуя, направилась прямо к нам, сокращая дистанцию.

— Приготовиться, — тихо сказал я, но Крутов отрицательно мотнул головой.

— Не будут атаковать. Разведка. Сейчас попробуют поговорить. Главное, что у нас пушки есть, а уж то, что мало стрелков — они этого не знают, но в перестрелку не вступят.

Он оказался прав. Чужая шхуна приблизилась на расстояние голоса — около пятидесяти саженей — и также легла в дрейф. На её палубе, у борта, собралась группа людей. Один из них, в синем кафтане и треуголке, поднёс к лицу рупор.

Раздался окрик. Я не знал португальского, но язык, на котором кричали, был явно романским, с хриплым акцентом.

— Quel navire? D’où venez-vous? — донёслось до нас. Французский, но ломаный, грубый.

Крутов, не обращаясь ко мне, взял рупор у нашего боцмана. Его французский был далёк от совершенства, но понятен.

— Российское торговое судно «Святой Пётр» из Санкт-Петербурга! С флотилией! Следуем в Южную Америку с коммерческим грузом!

На том конце последовала пауза. Видимо, информация переваривалась.

— Marchandises? Esclaves? — прогремел новый вопрос. Прямой и грубый. «Товары? Рабы?»

Крутов даже бровью не повёл.

— Нет рабов! Товары! Железо, инструменты, ткани! — Он выкрикнул это с такой отвратительной интонацией, будто сама мысль о работорговле была для него оскорбительна. — Имеем разрешение от нашего правительства! Императорского!

Ещё одна пауза. Каперы что-то оживлённо обсуждали между собой. Я видел, как капитан в синем кафтане жестикулирует, явно не уверенный в своих дальнейших действиях. Он смотрел на наши флаги, на внушительные борта «Святого Петра», на видимые орудийные порты на шхунах. Рисковать, атакуя три хорошо вооружённых судна под флагом мощной, хоть и далёкой империи, ради сомнительной добычи, было глупо. Особенно если мы не были их главной целью — нелегальными невольничьими кораблями.

Наконец, с чужой шхуны донёсся финальный, небрежный окрик:

— Passez! Bon voyage!

Рупор опустили. Шхуна резко развернулась, ловко поймав ветер, и понеслась назад, к своему напарнику. Вторая шхуна тоже развернула паруса. Через полчаса оба судна превратились в точки на горизонте, а затем исчезли вовсе.

На нашей палубе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только свистом ветра в снастях. Затем кто-то из матросов тяжело выдохнул. Луков, стоявший у борта с неизменным каменным выражением лица, медленно опустил пистолет, который всё это время держал наготове у бедра.

— Ушли, — констатировал он без эмоций.

Я тоже почувствовал, как напряжение начинает спадать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях. Но сейчас было не время для слабости.

— Отбой тревоги, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. — Постепенно выводить людей из трюмов. Луков, оставь усиленные посты ещё на четыре часа. Капитан Крутов, наш курс?

— Без изменений, — отозвался Крутов, уже снова глядя вперёд, на расстилающийся перед нами океан. — Идём дальше.

Я кивнул и спустился вниз, чтобы лично удостовериться, что с переселенцами всё в порядке. В трюмах было душно и пахло страхом. Люди сидели, прижавшись друг к другу, широко раскрытыми глазами глядя на спустившегося к ним «начальника». Я прошёл между рядами, стараясь говорить спокойно и твёрдо:

— Всё кончено. Чужие корабли ушли. Мы под защитой нашего флага и наших пушек. Никто не пострадал. Сейчас можно будет подняться на палубу.

В их взглядах читалось недоверие, смешанное с облегчением. Но порядок, который сохранился во время тревоги, отсутствие паники — всё это работало на нас. Старосты, получив от меня подтверждение, начали поднимать своих людей.

Вернувшись в каюту, я сел за стол, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, сменяясь глубокой усталостью. Этот инцидент, разрешившийся без единого выстрела, был важен. Он показал уязвимость флотилии в этих водах, но также доказал правильность принятых мер: боевая готовность, чёткие флаги, демонстрация силы. Крутов проявил себя блестяще — его опыт и мгновенная идентификация угрозы сэкономили нам нервы и, возможно, жизни.

Я сделал запись в судовом журнале, сухо изложив факты. Затем вызвал к себе Лукова и капитанов шхун. Совещание было коротким. Мы решили, не отклоняясь от курса, держаться ещё дальше от берега, особенно по ночам, когда риск внезапного нападения выше. Тренировки ополчения и артиллерийские учения решено было продолжить с удвоенной интенсивностью. Пассивного наблюдения было недостаточно — люди должны были привыкнуть к мысли о возможном бою, отработать действия до автоматизма.

Выйдя после совещания на палубу, я увидел, что жизнь на судне уже возвращается в обычную колею. Люди, отогревшись на солнце, занимались своими делами. Слышались даже редкие смехи. Отец Пётр у своего иконостаса служил благодарственный молебен, и вокруг него собралось больше людей, чем обычно. Они молились уже не только о спасении души, но и о благодарности за избавление от конкретной опасности.

Я подошёл к борту и долго смотрел на бесконечную водную гладь, уходящую на юг. Мы миновали очередную точку на карте, прошли через очередное испытание. Океан был спокоен, почти дружелюбен. Но я больше не обманывался его кажущейся безмятежностью. Впереди были тысячи миль, мыс Горн или Магелланов пролив, испанские владения, незнакомые течения и ветра. И, как показал сегодняшний день, человеческая угроза могла появиться в любую минуту, из-за любого горизонта. Моя задача была не в том, чтобы героически отражать каждую атаку, а в том, чтобы сделать нашу флотилию настолько крепким орешком, чтобы у потенциальных агрессоров просто не возникало желания его раскусить. Сегодняшний урок был усвоен. Система оповещения и реагирования сработала. Но её предстояло продолжать отлаживать, день за днём, до самого конца пути. Пока же солнце пригревало спину, ветер ровно наполнял паруса, и три наших судна, выстроившись в кильватерную колонну, неуклонно продолжали двигаться вперёд, разрезая тёплые, синие воды Атлантики.