Русская Америка. Место под солнцем

Глава 15

Мы вернулись в город после того, как передали послание, а к тому времени Обручев сумел ещё сильнее укрепить поселение. Однако же все понимали, что придётся либо сражаться до последнего, либо бежать. Большинство жителей, включая даже женщин, твёрдо подтверждали, что готовы сражаться. Они уже свыклись с мыслью о том, что теперь это их земля, а значит, за неё необходимо сражаться.

— Они не поняли вашего послания.

Индеец появился на моём пороге на третий день после возвращения в город. Его народ сейчас едва ли не в полном составе занимался тотальной разведкой, проверяя каждую тропу, каждый подход к нашему развивающемуся городу. Индейцы понимали, что самим им не справиться с испанскими частями, а потому все свыклись с мыслью о том, что нужно дать совместный бой либо в поле, либо когда кольцо осады охватит наш город со всех сторон.

— Давай точнее.

Индеец развернул передо мной одну из карт, которые мои бойцы успели спереть во время рейда на испанскую деревню. Палец индейского разведчика прошёлся по одной из известных нам тропинок, показывая путь.

— Вот здесь. Испанцы. Не меньше сотни. Везут на телегах пушки.

Вот это уже было плохо. Если нападать на город обычной пехотой было опасно ввиду наличия у нас приличного количества нарезного оружия, отчего мы могли начать стрелять на приличном, недоступном для испанцев расстоянии, то с пушками ситуация резко разворачивалась совершенно иначе. Пушками они могут удалённо разобрать наше поселение по брёвнышкам, и не будет особенной необходимости проводить полномасштабный штурм. А если им всё же захочется пойти на приступ, то частокол точно не сможет выдержать удар даже самых обычных чугунных ядер.

— Что предлагаешь?

— Предлагаю выступить к ним навстречу. Они могут прибыть через несколько суток, если не будут торопиться. — Токеах выдохнул, а я увидел на его волевом лице напряжение. — Мы можем атаковать их первыми, встретить прямо в поле. Если нам придётся действовать, то лучше делать это как можно быстрее. Есть несколько возможных вариантов, где мы можем встретить противника.

Индеец несколько раз ткнул пальцем, указывая то на ручьи, то на проделанные людьми просеки, то на пути между холмов. Всё приходило к тому, что у испанцев есть несколько путей, через которые вражеское войско может пройти, но то, что конфликта избежать не получится, становилось совершенно очевидным.

— Думаешь, получится?

— Да. Наши разведчики сейчас скрытно сопровождают испанцев. Вскоре точно станет понятно, по какому пути они двинутся. Там мы и расположим нашу засаду. Уничтожим их до последнего.

Сборы заняли меньше часа. Мы выступили налегке: оружие, боеприпасы, топоры, пилы, верёвки. Никаких лишних вещей. Индейские разведчики метнулись вперёд, чтобы окончательно отследить маршрут испанцев и держать нас в курсе. Мы двигались почти бегом, стараясь не терять драгоценного времени. Лес встречал нас знакомой, уже почти родной тишиной, но теперь она казалась зловещей, полной ожидания.

Место, выбранное для засады, оказалось даже лучше на местности, чем на схематичной карте. Дорога, скорее даже наезженная тропа, вилась здесь между двумя поросшими лесом склонами, образуя естественное дефиле. Густые заросли дубов, мадронов и колючего чапараля подступали к самой кромке пути, обеспечивая отличное укрытие. Свежие следы на земле говорили о том, что испанский авангард уже прошёл здесь — глубокая колея от колёс, конский навоз. Значит, основные силы где-то позади.

Работа закипела с лихорадочной, почти панической скоростью. У нас не было времени на сложные фортификации. Каждая минута была на счету. Под руководством Лукова и Кайена люди бросились рыть неглубокие ямы-ловушки прямо на тропе, маскируя их ветками и прошлогодней листвой. Их задача была не убить, а замедлить, опрокинуть, создать хаос в рядах наступающих. Другие, самые крепкие, с дикой яростью принялись подпиливать у основания несколько крупных дубов, стоявших на склоне прямо над тропой. Звук пил, заглушаемый плотной листвой, казался мне невыносимо громким. Третья группа, под началом Мирона, сооружала примитивные завалы из валежника и срезанных ветвей, которые можно было бы обрушить в последний момент, отсекая хвост колонны.

Я лично проверял расстановку стрелков. Наши люди и индейцы, вооружённые фузеями, были рассредоточены по склону в шахматном порядке, укрытые за стволами и в естественных углублениях. Каждому был отведён сектор огня, указана первоочередная цель: артиллеристы, офицеры, кавалеристы. Огнестрел у индейцев был новинкой, но они оказались способными учениками — их движения были экономны, взгляд цепок. Они понимали суть: один точный выстрел в начале боя ценнее десяти беспорядочных.

— Токеах, твои люди должны держаться до команды, — жёстко сказал я, отыскав его среди суеты. — Никакой стрельбы по авангарду. Пропускаем его вглубь. Бьём по основной массе.

Он кивнул, но в его тёмных глазах горел нетерпеливый, хищный огонь.

— Конница опасна. Если они проскачут вперёд, раздавят нас.

— Конница пройдёт с авангардом. Они — глаза колонны. Лишатся глаз — ослепнут. Пропускаем.

Едва мы успели закончить основные приготовления, как из чащи бесшумно выскользнул один из разведчиков — молодой индеец по имени Быстрый Змей. Его лицо было влажным от пота, дыхание сбилось. Он что-то быстро, сбивчиво сказал Токеаху, делая отрывистые жесты руками.

— Авангард близко, — перевёл индеец, его голос стал низким и напряжённым. — Десять всадников, двадцать пеших. Идут быстро, смотрят по сторонам. Основные силы — в полуверсте позади.

Сердце заколотилось где-то в горле. Мы не успели до конца. Не все ловушки были замаскированы, завалы стояли рыхлые, заметные глазу опытного воина. Но отступать было некуда.

— Все по местам! Полная тишина! — сдавленным шёпотом скомандовал я, и сигнал пошёл по цепи, передаваясь жестами и прикосновениями.

Мы замерли, вжимаясь в землю, в кору деревьев, сливаясь с лесным полумраком. Я забрался за мощный корень старого дуба, откуда открывался хороший обзор на тропу внизу. Рядом прилёг Луков, его каменное лицо было неподвижно, лишь глаза сузились, превратившись в две щелочки. Он медленно, беззвучно взвёл курок своей длинной винтовки.

Сперва мы услышали их — отдалённый топот копыт, лязг железа, приглушённые голоса. Затем в просветах между деревьями замелькало движение. Вот они. Авангард. Всадники в потёртых синих куртках, впереди молодой лейтенант с усами. Они ехали неспешно, но внимательно, их головы поворачивались из стороны в сторону, мушкеты лежали поперёк седел. За ними, переступая по пыльной земле, шли пехотинцы — такие же усталые, запылённые, но держащие строй. Их взгляды скользили по опушке леса с профессиональной настороженностью.

Каждый мускул в моём теле напрягся до боли. Я видел, как один из кавалеристов замедлил коня, вглядываясь в заросли как раз там, где прятались двое наших с подпиленным деревом. Его рука потянулась к мушкету. Наступил момент вечности. Но затем он что-то крикнул лейтенанту, махнул рукой и двинулся дальше. Они прошли. Ничего не заметили. Или посчитали подозрительные бугры и срезы на деревьях следами работы лесорубов, а не солдат. Авангард, грохоча и позвякивая, скрылся за поворотом, углубившись в нашу ловушку.

Следующие минуты ожидания были пыткой. Мы слышали, как звуки авангарда затихают впереди, и тут же, с противоположной стороны, нарастал новый гул — более тяжёлый, разноголосый, перемешанный со скрипом колёс. Основные силы.

И они появились. Это была не стройная колонна регулярных войск, а именно ополчение, сборище, как я и предполагал. Впереди, на неуклюжем гнедом коне, ехал грузный мужчина в мундире с потускневшими позументами — команданте Мануэль Фернандес Васкес. Его лицо было багровым от жары и напряжения. За ним тянулась пёстрая, нестройная масса людей. Солдаты в синих куртках, но их было меньше половины. Остальные — поселенцы в поношенных штанах и холщовых рубахах, вооружённые кто старыми мушкетами, кто алебардами, кто просто большими ножами. Посреди колонны, запряжённые усталыми лошадьми, тащились две небольшие пушки на деревянных лафетах — фальконеты. Возле них суетилась кучка артиллеристов. Общее впечатление было не армии, а вооружённой толпы, движимой приказом и, вероятно, обещанием добычи.

Они втягивались в дефиле, заполняя собой узкое пространство между склонами. Шум был оглушительным: топот, бряцанье, громкие разговоры, окрики погонщиков у пушек. Их уверенность была настолько полной, а бдительность настолько притуплённой, что у меня в груди закипела странная смесь злорадства и леденящего ужаса. Они шли прямо в расставленную петлю.

Я поднял руку, сжимая в кулаке ветку. Луков, видевший мой жест, кивнул, передавая сигнал дальше. Всё замерло в ожидании.

Голова колонны с команданте уже поравнялась с нашим укрытием. Хвост ещё не до конца вошёл в зону завалов. Пора.

Я резко опустил руку.

Первый выстрел, сухой и резкий, разорвавший тишину, сделал Луков. Его пуля ударила ближайшего артиллериста прямо в грудь. Тот отлетел к колесу пушки и рухнул. И в тот же миг лес ожил. Склон озарился десятками огневых вспышек, воздух наполнился оглушительным грохотом выстрелов, свистом пуль, дикими криками. Дым моментально затянул тропу.

Эффект был сокрушительным. Первый же залп, проведённый почти в упор, выкосил целый ряд людей в голове колонны. Пули били по сгрудившимся у пушек артиллеристам, по всадникам вокруг команданте, который от неожиданности едва не слетел с седла. Крики ужаса смешались с воплями боли. Лошади взбрыкнули, понесли, сбивая пеших с ног. В стройной колонне мгновенно возник хаос.

Но это было только начало. Почти сразу раздался треск и тяжёлый удар — одно из подпиленных деревьев, подрубленное нашими людьми, с грохотом обрушилось поперёк тропы позади основной массы ополченцев, отсекая путь к отступлению. Вслед за ним рухнуло второе, поднимая тучи пыли и щепок. Паника стала всеобщей.

— В атаку! — закричал я, вскакивая на ноги и выхватывая тесак. Мой голос потонул в общем рёве, но жест был понятен всем.

Индейцы, выждавшие свой момент, поднялись как один. Их пронзительные, леденящие душу боевые кличи прорезали гул выстрелов. Они не стали перезаряжать свои фузеи — сделав один выстрел, они бросили их или воткнули в землю и ринулись вниз по склону, обнажив томагавки, ножи, копья. Их движение было стремительным, неудержимым, как лавина.

Вслед за ними, срываясь с позиций, побежали и наши. Мирон, ревя что-то нечленораздельное, вёл группу в сабельную атаку с фланга. Луков, отбросив винтовку, выхватил палаш и пистолет, слившись с общим потоком.

Я тоже бросился вперёд. Адреналин выжег все сомнения, всю усталость. Осталась только пронзительная, ясная ярость и желание сокрушить, уничтожить угрозу, нависшую над нашим домом. Я спрыгнул на тропу, едва не угодив под копыта обезумевшей лошади, и оказался в самом центре ада.

Дым, пыль, крики, стоны. Всё смешалось в кровавом хаосе ближнего боя. Испанцы, ещё секунду назад бывшие уверенными в себе захватчиками, теперь метались, разрозненные, деморализованные. Некоторые пытались построиться, дать отпор, но их ряды тут же рассекались стремительными атаками индейцев. Те действовали молниеносно и смертоносно, используя знакомый им лес как второе оружие. Они появлялись из-за деревьев, сваливались со склонов, били и исчезали.

Я увидел здоровенного ополченца с копьём, который, оправившись от шока, замахнулся на упавшего с коня русского солдата. Не думая, я прыгнул вперёд, парируя удар своим тесаком. Сталь звякнула, отдача отдалась болью в запястье. Ополченец ошарашенно уставился на меня, и этого мгновения хватило — я нанёс короткий рубящий удар в шею. Он захрипел и осел.

Рядом с грохотом опрокинулась одна из пушек — обезумевшие лошади понесли лафет, давя своих же. Кавалеристов, тех немногих, что остались в сёдлах, уже окружили и стаскивали на землю. Команданте Васкес, с лицом, искажённым бешенством и страхом, пытался организовать оборону вокруг себя, рубился саблей, но кольцо вокруг него сжималось.

Бой длился, наверное, не больше двадцати минут, но время растянулось в вечность. Постепенно отдельные очаги сопротивления гасли. Кто-то из испанцев, видя безнадёжность положения, бросал оружие, падал на колени, поднимал руки. Другие пытались бежать, но натыкались на завалы или на скрытых в лесу индейских стрелков. Немногие прорвались и скрылись в чаще.

Вдруг я осознал, что вокруг стало тише. Оглушительная канонада сменилась отрывистыми командами, стенаниями раненых, тяжёлым дыханием победителей. Я стоял, опираясь на окровавленный тесак, грудь вздымалась, в ушах звенело. Вокруг лежали тела, дым медленно рассеивался в лесном воздухе, смешиваясь с запахом крови, пороха и сырой земли.

Луков, с окровавленным палашом в руке, подошёл ко мне, тяжело дыша.

— Основные силы разгромлены. Авангард, судя по выстрелам впереди, попал в ловушки и частично перебит, частично бежал. Пленные есть. И команданте.

Я кивнул, с трудом переводя дыхание.

— Потери?

— У нас — трое убитых, семеро раненых, двое тяжело. У индейцев — пятеро убитых, несколько раненых. Они сражались… — он замолчал, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнуло что-то вроде уважения, — они сражались как черти.

Токеах появился рядом. Его лицо и руки были в крови, не своей, судя по уверенным движениям. В его взгляде горел холодный, безрадостный огонь свершённой мести.

— Пленных ведут. Ваш приказ?

— Собрать всех выживших. Раненых — своих и их — нести в лагерь. Маркову работы прибавится. Оружие, припасы, лошадей — всё собрать. Пушки… пушки особенно. Они теперь наши.

Мы медленно, через усеянную обломками и телами тропу, пошли к месту, где наши люди уже сгоняли пленных испанцев в кучу. Их было человек тридцать, не больше. Остальные лежали мёртвыми или умирали. Среди пленных, на коленях, с разбитым в кровь лицом, но с всё ещё вызывающим взглядом, сидел Мануэль Фернандес Васкес. Его мундир был порван, эфес сабли сломан.

Он поднял голову, увидев меня, и что-то хрипло выкрикнул по-испански. Я не стал вслушиваться. Значение было ясно: проклятия, угрозы, требования.

Я остановился перед ним, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя ледяную, методичную пустоту. Победа. Не в войне — она только начиналась. Но победа в этом сражении. Первая крупная победа. Мы доказали, что нас нельзя просто стереть с карты силой одного приказа. Мы показали зубы и когти. Мы стали силой, с которой придётся считаться.

— Свяжите его, — тихо, но отчётливо сказал я, глядя поверх головы команданте на дымящийся лес, на наших уставших, но стоящих людей, на индейцев, собирающих трофеи. — Отведите в лагерь. Охранять как зеницу ока. Он нам ещё пригодится.

И, обернувшись к своим, я повысил голос, стараясь, чтобы он звучал уверенно и твёрдо, хотя внутри всё дрожало от свалившегося напряжения:

— Молодцы! Сделали дело! Теперь домой. Там нас ждёт работа. Эта победа — только первый шаг. Но мы его сделали. Теперь они знают, с кем имеют дело.

Они смотрели на меня — русские мужики с закопчёнными лицами, индейцы с непроницаемыми взглядами. И в этих взглядах, помимо усталости и боли, читалось нечто новое — не просто покорность судьбе, а зародыш гордости, осознание собственной силы, добытой в жестокой схватке. Мы выстояли. Мы нанесли удар. И мы будем стоять дальше.