Русская Америка. Место под солнцем

Глава 22

Возвращение в Русскую Гавань было мрачным и молчаливым. Струги скользили по тёмной воде, а у меня в голове, вместо планов разработки рудника, бушевала холодная ярость. Бессильно отступить под дулом чужих ружей — этот щелчок по носу после громкой победы над испанцами был непозволительной слабостью. Сейчас на этой земле сила и воля решали всё. Малейший признак колебаний мог стать приглашением для новых посягательств. Ждать и готовить долгие переговоры означало терять темп, а главное — авторитет, который мы с таким трудом заработали у своих же новых граждан, у индейцев Белого Лебедя. Дипломатия — инструмент мощный, но бесполезный, если за ней не стоит готовность к мгновенному и жёсткому ответу.

Едва причалив, я не пошёл в резиденцию, а сразу отдал приказания. Гонец помчался к Лукову и Черкашину с вызовом на срочный совет. Другой — к Токеаху, с требованием собрать всех крещёных индейских воинов, которые уже прошли хотя бы начальную подготовку под руководством штабс-капитана. Время на раскачку не отводилось.

В моём срубе собрались через полчаса. Лица у всех были напряжённые — слухи о стычке у пещеры уже разнеслись. Я изложил ситуацию кратко, без эмоций.

— Они поставили ультиматум. Приказали уйти. Мы ушли. Теперь вернёмся. Не для разговоров. Цель — уничтожить эту группу, показать, что наши границы и наши интересы неприкосновенны. Задача — не допустить утечки информации об открытом месторождении до того, как мы там закрепимся. Исключаем любые переговоры.

Луков молча кивнул, его профессиональный взгляд уже оценивал силы. Черкашин хмурился, но в его глазах читалось понимание. Он, как человек пусть и сибирского, но фронтира, знал этот закон: отбить охоту нападать первым разом.

— Силы? — отрывисто спросил Луков.

— Все твои казаки, Черкашин. Все, кто в седле и с ружьём. Плюс два десятка лучших наших ополченцев с штуцерами. И индейцы — только те, кого ты сам подготовил и кому доверяешь. Не больше тридцати человек от них. Общий отряд — около шестидесяти. Быстрота, внезапность, максимальная жестокость. Берём их лагерь, если он есть, и стираем в труху.

— Проводники? — спросил Черкашин.

— Те двое, что были с нами, пойдут. И ещё возьмём нескольких охотников из племени Белого Лебедя. Они должны знать, откуда пришли эти воины.

Подготовка заняла меньше трёх часов. Работала отлаженная машина, которую мы выковали за месяцы постоянной готовности. Казаки проверяли коней, оружие, набивали патронташи. Луков лично отбирал ополченцев — брал только ветеранов недавних стычек, людей с твёрдой рукой и хладнокровным взглядом. Индейская группа, приведённая Токеахом, строилась отдельно. Эти два десятка человек сильно отличались от своих диких соплеменников: в их позах читалась попытка держать строй, взгляды были направлены на Лукова, ждали команд. Простые рубахи и штаны, выданные из наших запасов, заменяли традиционные плащи. На многих уже висели наши фузеи. Дисциплина, пусть и примитивная, уже пускала корни.

Мы погрузились на струги ещё до заката. На сей раз это был не разведывательный отряд, а десантная флотилия: шесть плоскодонок, гружёных людьми, оружием, припасами на несколько дней. Плыли быстро, почти не отдыхая, сменяя гребцов. Я сидел на корме головного струга, рядом с Черкашиным и одним из старых проводников. Карта ущелья лежала перед нами, но главным ориентиром были теперь не скалы, а знания индейцев. Проводник, которого звали Быстрая Река, тихо пояснял, показывая пальцем на восток:

— Люди с раскраской смерти. Приходят с восхода солнца, из-за высоких гор. Охотятся на оленя и… на людей. Воины сильные, злые. Духи гор их не любят. Живут малыми группами, кочуют. Та, что вас прогнала, — одна из таких.

— Где их стоянка? — спросил я, не отрывая взгляда от реки.

— Недалеко от пещеры духов. На высоком берегу, где сосны растут. Место скрытое. Мы найдём.

Мы нашли. На вторые сутки, оставив струги под охраной небольшого заслона в укромной протоке, основная группа двинулась по суше. Индейские следопыты выскользнули вперёд, растворившись в сером осеннем лесу. Мы шли следом — казаки бесшумно, как тени, ополченцы — с некоторым скрипом, но в непривычной для врага тишине. Луков вёл арьергард, гася любой звук.

Быстрая Река вернулся через час. Его лицо, обычно непроницаемое, было сосредоточено.

— Лагерь. В полуверсте. На поляне. Человек пятнадцать. Может, больше в вигвамах. Стоят спокойно, костры курят. Охраны нет. Думают, вы испугались.

— Раскраска? — уточнил Черкашин.

— Белая, как кость мёртвого зверя. И красные знаки — как кровь. У вождя на груди — рука, красная.

Больше расспрашивать не было нужды. Мы двинулись в последний бросок. Лес редел, сквозь стволы уже виднелась полоска света — поляна. Рассредоточились по цепочке, заняли позиции на опушке. Я приник за толстым стволом кедра и наконец увидел их.

Лагерь действительно напоминал временную стоянку. Несколько низких, наскоро сколоченных вигвамов из жердей и шкур. Трое мужчин сидели у костра, что-то разделывая. Ещё несколько виднелись у реки. Но поражала не обстановка, а их вид. Это были высокие, жилистые воины. Их тела, насколько это было видно в прохладный день, были покрыты причудливой, пугающей раскраской. Фон — густая белая глина, делающая их похожими на призраков или живых мертвецов. По этому белому полю шли узоры кроваво-красного цвета: зигзаги, спирали, отпечатки ладоней. У одного на груди, как и говорил проводник, была изображена растопыренная красная рука, будто след от кровавого прикосновения. Волосы, заплетённые в косы с вплетёнными костями и перьями. Оружие — не только луки и копья, у нескольких за спиной виднелись старые, но грозные мушкеты, которым, по виду, было не меньше сотни лет. В их движениях, в манере молча сидеть чувствовалась дикая, необузданная агрессия, совсем не похожая на сдержанное достоинство племён с нашей стороны хребта.

Их было примерно пятнадцать — семнадцать. Наши шестьдесят. Но дело было не в численности. Нужно было сделать это быстро, безжалостно и показательно.

Я встретился взглядом с Черкашиным, стоявшим метрах в двадцати справа. Он коротко кивнул, готовый. Луков, слева, поднял руку, сжимая в кулаке ветку — сигнал для индейцев и ополченцев. В воздухе повисла та особая, звенящая тишина, что бывает лишь перед ураганом.

Я опустил руку.

Первыми ударили штуцера наших егерей. Сухие, отрывистые хлопки разорвали лесной покой. Двое воинов у костра дёрнулись и рухнули. Мгновенная паника в лагере сменилась яростью. Белые призраки с красными узорами вскочили, дико закричали, хватая оружие. Но у них не было ни секунды на организацию.

Следом грянул залп казачьих карабинов — не в воздух, а прицельно, по группе у реки. Ещё несколько тел упало. И тогда мы пошли в атаку. Не с криком, а с низким, сдавленным рёвом, вырвавшимся из шестидесяти глоток.

Казаки действовали с пугающей эффективностью. Это был не просто натиск — это была отлаженная тактика фронтира. Они не бежали толпой, а двигались парами и тройками, прикрывая друг друга. Один перезаряжал — двое прикрывали огнём из пистолетов. Потом менялись. Их длинные кавалерийские шашки сверкали в косых лучах осеннего солнца, обрушиваясь на томагавки и копья с силой, против которой дикарская ярость была бессильна. Я видел, как Черкашин, могучий и стремительный, парировал удар копья, подмял под себя воина с окровавленной рукой на груди и одним точным ударом покончил с ним, пробив грудь шашкой.

Наши индейцы, ведомые Луковым, дрались иначе. Они не стеснялись, не пытались копировать строевую тактику. Они использовали то, что знали, — ловкость, знание леса, жестокость. Но делали это теперь не в одиночку, а как часть целого. Один отвлекал, двое других сваливались с фланга. Видел, как Токеах, сбив противника с ног ударом приклада фузеи, не стал скальпировать его, а добил выстрелом из пистолета и сразу же повернулся, прикрывая спину товарищу, который перезаряжался. В их глазах, помимо азарта боя, читалось нечто новое — уверенность в силе строя, в том, что рядом свой, которого не бросят.

Бой был коротким и страшным. Сопротивление, отчаянное и яростное, было подавлено за считанные минуты. Неравенство в вооружении, дисциплине и внезапности решило всё. Ни один из «белых призраков» не попытался сдаться — они дрались до последнего вздоха с каким-то животным, лишённым страха смертельным упорством. Когда смолкли последние выстрелы и крики, на поляне лежали семнадцать тел в жуткой раскраске. С нашей стороны — двое раненых: один казак с глубокой, но не смертельной раной в плечо и один индеец с рассечённым бедром, которое тут же перетянули марлей. Рана неприятная, но Марков сможет зашить — практики после битвы с испанцами у него было с достатком. Потери были минимальны, почти невероятны.

Я обошёл поле боя, ощущая под ногами мягкий мох и хруст веток. Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, методичную пустоту и осознание простой истины: воевать с профессионалами — иное дело. Казаки, эти природные воины пограничья, сделали то, на что наше ополчение, даже закалённое в боях с испанцами, потратило бы больше времени и крови. Их слаженность, взаимовыручка, умение действовать в лесу малыми группами — вот тот ресурс, который теперь стал нашим главным военным активом.

Крещёные индейцы, собравшись в кучку, смотрели на казаков с нескрываемым, почти мистическим уважением. Они видели, как действует настоящая военная машина, подчинённая единой воле. Их собственная ярость была хаотичной, индивидуальной. А здесь — сила коллектива, умноженная на умение. Это впечатляло куда больше громких слов и обещаний.

Именно тогда, глядя на их лица, я принял решение. Оно родилось не из кровожадности, а из холодного расчёта. Нужно было закрепить урок. Не только для этих воинов, но и для всех, кто мог услышать о произошедшем в этих горах. Закон фронтира понимал только один язык.

— Черкашин, — позвал я, и мой голос прозвучал чересчур громко в наступившей тишине. — Головы. Всем павшим. Насадить на колья. Выставить по периметру бывшего лагеря и на подходе к пещере. Пусть видят те, кто придёт сюда после.

Казак, вытиравший клинок о траву, на мгновение замер. В его глазах мелькнуло что-то — не отвращение, а скорее оценка жестокости приказа. Затем он коротко кивнул:

— Будет сделано.

Индейцы из нашей группы не дрогнули. Для них такой акт был частью воинской культуры, знаком абсолютной победы и предупреждения. Они лишь переглянулись, и в их взглядах я прочёл не ужас, а усиливающееся почтение. Вождь, который не боится проливать кровь и демонстрировать свою мощь самым доходчивым образом, был в их понимании сильным вождём.

Пока казаки выполняли мрачную работу, остальные обыскали вигвамы, собрали трофеи — несколько мушкетов, порох, ножи, амулеты. Ценного мало, но сам факт был важен. Затем мы подожгли стоянку. Чёрный, едкий дым поднялся к небу, разнося весть о нашей мести.

Следующие два дня ушли на то, чтобы окончательно зачистить округу. Разъезды казаков и индейских следопытов прочёсывали ущелье на пять вёрст вглубь. Больше встреч не было. Видимо, эта группа была одиночной, выдвинувшейся далеко на запад. Но урок, высеченный в виде ряда страшных трофеев на кольях, теперь говорил сам за себя.

Убедившись в безопасности, я приступил ко второй части плана. К пещере с рудой был вызван струг с первой партией рабочих — неполный десяток русских мужиков, отобранных Обручевым, самых крепких и не болтливых. Индейцев в эту партию я не взял, опасаясь не столько саботажа, сколько культурных конфликтов и возможной утечки информации о точном месте. Если конфликты между двумя основными частями нашего поселения можно было без особенных проблем остановить приказами или банальным авторитетом, то в таком отдалённом месте всё может быстро перерасти в полноценную поножовщину, а лишних смертей хотелось избежать. Работать индейцы будут на общих основаниях позже, когда здесь появится постоянный охраняемый посёлок.

Мы начали с укрепления. На небольшой площадке перед входом в пещеру, на том самом месте, где нас остановили, теперь поднялся частокол. Невысокий, но плотный. Внутри поставили один общий барак, рядом установили склад для руды. Ниже по течению, в более удобном месте, соорудили причал для стругов, усилили его сваями и настилом. По приказу Черкашина оставили там троих казаков для охраны и помощи остающейся здесь бригаде.

Параллельно началась разработка. Работа была каторжной. В пещеру внесли факелы на деревянных стойках. Обручев, сбросив инженерскую важность, сам взял в руки кирку, показывая, как правильно подрубать жилу, чтобы не обрушить свод. Звон железа по камню, скрежет ломов, сухой треск откалывающейся породы — эти звуки теперь наполняли древнюю пещеру. Руду грузили в крепкие плетёные корзины и волоком вытаскивали на свет, затем перегружали на струги. Первую партию, несколько десятков пудов бурой тяжёлой массы, я отправил вниз по реке с одним из казаков уже на третий день.

Возвращаясь в город через неделю после выступления, я вёл за собой уже не просто военный отряд, а начало промышленной артерии. В стругах лежали первые плоды нашей победы — мешки с рудой, а в голове — новые, не менее сложные задачи. Железо было найдено и отвоёвано. Теперь предстояло самое сложное — заставить его плавиться.

Русская Гавань встретила нас привычным уже гудением стройки, но для меня теперь этот шум приобрёл новый оттенок. Это был звук не только роста, но и будущей индустрии. Я сразу же вызвал к себе Обручева и кузнеца, мужика по имени Гаврила, бывшего уральского мастерового, оказавшегося у нас по воле судьбы в последней партии переселенцев.

В кузнице, пахнувшей углём и озоном, мы разложили образцы руды на верстаке.

— Ну что, Гаврила? — спросил я, наблюдая, как тот вертит в мозолистых руках бурый камень, царапает его гвоздём, нюхает.

— Руда… Руда есть, — неспешно вымолвил кузнец. — Не хуже, чем у нас на Урале встречалась. Но, барин, одно дело руду иметь, другое — железо из неё добыть. Процесс тот ещё.

— Говори.

— Нужна печь. Настоящая, домница, хоть и малая. Не горн кузнечный. Чтобы дутьё было сильное, жар до той степени, чтобы камень расплавился. Нужен уголь. Много угля. Древесный пойдёт, но его тоже жечь надо, заготовлять. Место, где всё это ставить. Не в городе — чад, огонь, опасно. Руды возить к печи или печь к руде — тоже вопрос. Да и люди, которые сие дело знают.

Обручев, стоявший рядом, уже что-то чертил углём на дощечке.

— Печь можно построить в двух верстах вниз по реке от рудника. Там пологий склон, есть глина для кладки. Руду — сплавлять. Уголь… Лесу вокруг — море. Нужно организовать углежогов. Это ещё десяток рабочих. И охрана там тоже понадобится.

Голова шла кругом. Одно цеплялось за другое. Чтобы добыть металл, нужны печь и уголь. Чтобы построить печь и заготовить уголь, нужны люди и охрана. Чтобы содержать людей и охрану, нужны запасы еды и организованный подвоз. Замкнутый круг, который можно разорвать только одновременным движением по всем направлениям.

— Делаем так, — сказал я, отчеканивая слова. — Обручев, твоя задача номер один — проект малой доменной печи. Черти, считай, что нужно. Завтра дай мне список материалов: кирпич, глина, камни, меха для дутья. Гаврила — ты отвечаешь за технологию. Вспоминай, как на Урале делали. Собирай себе помощников, кого сочтёшь способным обучать. Я даю тебе право брать любого с любой работы. Работаем, парни!