Русская Америка. Место под солнцем

Глава 13

Работа на полях, казалось, поглотила всё моё внимание, силы и мысли. Ритмичный гул людей, стук инструментов, покрикивания погонщиков — всё это слилось в единую музыку созидательного труда. Но спокойствие, выстраданное за зиму, оказалось хрупким, как утренний лёд в начале весны прямо на мелких лужицах. Этот лёд растоптал одинокий бегун, появившийся со стороны леса прямо на краю пашни, весь взмыленный и раскрасневшийся от долгого бега. Это был Степан, отпросившийся на охоту для пополнения общих котлов.

Он бежал, не скрываясь, его лицо, обветренное и обычно невозмутимое, было искажено не усталостью, а сосредоточенной тревогой. Заметив меня у повозки с семенами, он резко свернул, почти спотыкаясь о комья земли и едва не повалившись на месте, обронив перевязку с несколькими белками и двумя дикими зайцами, которую нёс перекинув прямо через шею.

— Павел Олегович! — его голос сорвался на хриплый шёпот, хотя рядом никого не было. Он оглянулся через плечо, как бы проверяя, не тянется ли за ним невидимая угроза. — В лесу, верстах в пяти к востоку от ручья, у старого дуба-великана… Лагерь.

Я отложил мешок, почувствовав, как внутри всё сжимается в холодный комок.

— Охотники? Старатели? Давай точнее, чтоб тебя!

— Нет, — Степан твёрдо покачал головой, и в его глазах, видавших пороховой дым при Бородине, вспыхнул холодный, профессиональный огонь. — Солдаты. Человек десять, не меньше. Палатки поставлены по-армейски, ровным рядом. Кони на приколе, виделась сбруя казённого образца. У двоих у костра — ярко-синие куртки, такие носят в крепости у них, в заливе. Не разглядывал близко, но походка, выправка… Это не искатели. Это патруль. Или разведка. По выправке не французы, конечно, но солдатскую науку они точно знают.

Слова повисли в воздухе, тяжелее свинца. Испанцы. Не бродячие старатели, а именно военные, с ближайшего поста. И всего в пяти верстах. Они не просто блуждали — они целенаправленно остановились так близко. Разведка перед визитом. Или приготовление к чему-то более решительному.

Мысль пронеслась со скоростью пули: мирной передышки больше не будет. Время тихого обустройства закончилось. Теперь решались вопросы права на землю и силу.

— Молодец, что не полез ближе и сразу вернулся, — отрывисто бросил я, уже разворачиваясь и ища глазами Лукова. — Кто ещё в лагере видел?

— Никто. Шёл один.

— Так и оставь. Пока ни слова никому. Ступай к Обручеву, скажи, чтобы срочно шёл ко мне в сруб. Ищи Лукова — пусть бросает всё и является. Маркова тоже. И отца Петра не забудь.

— А священник зачем?

— Чтобы людей успокоить успел.

В срубе собрались через четверть часа. Луков вошёл последним, с лицом, на котором проступили резкие тени от плохо скрываемого напряжения. Обручев, ещё перепачканный землёй, нервно потирал ладонь о ладонь. Марков уже доставал из сумки блокнот, инстинктивно готовясь к худшему.

Я кратко изложил суть доклада Степана. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи.

— Десять человек. Вероятно, из Пресидио, — первым нарушил молчание Луков. Его голос был сух и лишён эмоций, словно он докладывал о погоде. — Значит, про нас знают. Возможно, следили давно, ждали, пока обоснуемся. Или просто патруль наткнулся. Но лагерь так близко — это демонстрация. Проверка сил.

— Или подготовка к атаке, — мрачно добавил Обручев. — Чтобы разом выбить.

— Не факт, — возразил я, разминая онемевшие пальцы. — Если бы хотели бить сразу и наверняка, прислали бы больше людей, подошли бы ночью. Это скорее показательная сила. Вызов. Они хотят поговорить. С позиции силы.

— Тогда надо встречать с ещё большей силой, — тут же отреагировал Луков. — Показать, что мы не овцы для стрижки. Пушки с корабля уже на берегу, но не все расчёты готовы. Нужно поднять всех, кто учился. Частокол — он против диких зверей и одиночек, против залпа из ружей не спасёт. Нужны насыпи, бойницы.

— Насыпи, бойницы, — выдохнул я, щёлкая костяшками пальцев. — Нет у нас на это времени. Долго строить, а они всего в пяти верстах. Не уверен, что сегодня подойдут, но завтра уж совершенно точно. — Ладно. Слушайте, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Первое: с этого момента в поселении военное положение. Луков, твоя задача — оборона. Немедленно поднять всех ополченцев. Пушки на мысах расчехлить, поднести ядра и картечь к самым лафетам. Расставить людей по всему частоколу, усилить посты втрое. Организовать смену через каждые четыре часа. Все мужчины, способные держать оружие, получают его из арсенала. Женщин и детей — в самые крепкие срубы в центре, под охрану. Второе: Обручев. Все строительные работы прекращаются. Все силы — на укрепления. Нужно насыпать земляные валы изнутри у наиболее уязвимых участков частокола. Сделать подставки для стрелков, чтобы могли вести огонь поверх бревен. Проверить запасы воды на случай пожара. Набрать песка в мешки для тушения. Третье: Марков. Готовь перевязочные пункты в трёх местах — у ворот, в моём срубе и в лазарете. Кипяти воду, готовь бинты, инструменты. Четвёртое: я вызываю к себе Токеаха.

Луков нахмурился.

— Индеец? Сейчас его привлекать?

— Именно сейчас, — отрезал я. — Он наш связной. Ему нужно идти к своему племени. Не для того, чтобы вступать в бой — мы не можем и не имеем права требовать этого. Но они должны знать: между нами и испанцами может вспыхнуть конфликт. Их вождь сам говорил, что испанцы — общие враги. Пусть наблюдают. И если увидят, что к нам движется крупный отряд с юга — предупредят. Это может дать нам несколько лишних часов. Кроме того, — я сделал паузу, — если всё пойдёт плохо, он должен будет сообщить своему народу, что случилось. Чтобы знали, с кем имеют дело испанцы.

— А если они захотят вмешаться? — задал резонный вопрос отец Пётр. — Будут лишние жертвы. Не стоит этого допускать.

— Если захотят, то останавливать я их не буду. В конце концов, испанцы много зла им сделали — по земным законам они вправе ответить.

Приказы были отданы чётко, без лишних слов. Все разошлись, лица окаменели в сосредоточенной решимости. Машина колонии, только что занятая мирным трудом, со скрипом, но неуклонно начала перестраиваться на военный лад.

Токеаха нашли у загона с лошадьми, где он, как часто бывало, просто наблюдал за животными. Я объяснил ему ситуацию жестами и с помощью тех десятков слов, что успели выучить за недели. Нарисовал на земле схему: наши дома, частокол, и точку в лесу — лагерь в синих куртках. Потом изобразил бой, стук прикладов, указал на него и сделал жест бега в сторону холмов, откуда он пришёл.

Он слушал, не моргая, его скуластое лицо было непроницаемо. Но когда я закончил, он кивнул — один раз, коротко и твёрдо. Понял. Он взял свой плащ и копьё, которое никогда не выпускал далеко из рук, и, не оглядываясь, исчез в проёме ворот, растворившись в вечерних сумерках, наступавших на лес.

Следующие сутки прошли в лихорадочной, но упорядоченной деятельности. Колония преобразилась. Строительный гул сменился иными звуками: скрипом тачек, нагруженных землёй, сухими ударами кирок и лопат, вбивающих колья, отрывистыми командами Лукова, обучавшего расчёты скоростному заряжанию карронад. На плечах людей лежала не паника, а тяжёлая, сосредоточенная готовность. Они молча рыли, таскали брёвна, чистили ружья. Даже дети притихли, чувствуя грозовую атмосферу.

Я лично обошёл все позиции, проверил размещение стрелков, запасы пороха у орудий, убедился, что у каждой амбразуры стоит вёдро с водой и ящик с песком. Луков докладывал лаконично: периметр под контролем, все на местах, пушки готовы к стрельбе. Обручев, превратившийся в начальника инженерных работ, показывал свежевырытые траншеи за частоколом — неглубокие, но способные задержать пехоту. Марков развернул свои пункты, на лицах его помощниц — девушек из переселенок, которых он обучил азам, — читалась бледная решимость.

Мы ждали. Это ожидание было хуже любого действия. Но оно закончилось на рассвете вторых суток.

Дозорный с северо-восточной вышки просигналил тремя короткими свистками: замечено движение. Вскоре они показались на опушке леса, у края нашего поля. Десять всадников в синих и белых мундирах, с мушкетами за спиной. Они шли не спеша, строем, выставляя напоказ свою организованность. Впереди ехал офицер в шляпе с пером, его поза излучала уверенность и превосходство.

Они остановились в двухстах шагах от частокола, вне эффективной дальности ружейного залпа, но хорошо на виду. Офицер что-то сказал одному из солдат, тот выкрикнул что-то по-испански. Смысл был ясен: требуют выхода начальства.

Я был уже у ворот. На мне была простая походная куртка, но за поясом — два пистолета. В руках — длинная фузея, та самая, с которой ходил на охоту. Рядом, скрытый за стеной частокола, стоял Луков с парой лучших стрелков. Начнётся заварушка — и эти наверняка смогут добить на дистанцию. Не просто так я лучших вооружал нарезным оружием. Каждый мог поразить если не белку в глаз, то утку отстрелить за пару сотен шагов точно умудрится.

— Открывай калитку. Только для меня, — тихо приказал я ополченцу у ворот. — Как зайду обратно — сразу на засов.

Калитку со скрипом отворили. Я вышел в одиночестве, оставив её открытой за спиной — жест, который можно было прочитать и как доверие, и как вызов. Прошёл десяток шагов вперёд и остановился, уперев приклад фузеи в землю.

Офицер, увидев, что вышел один человек, слегка удивился, но затем надменно улыбнулся. Он тронул коня и подъехал ближе, остановившись в двадцати шагах. Его люди остались на месте, но руки их небрежно лежали на затворах мушкетов.

— ¿Habla español? — крикнул он, его голос, звонкий и высокий, резал утренний воздух.

«Вы говорите по-испански?»

Мой испанский был скуден, но для базовых фраз хватало.

— Un poco. Hablais.

«Немного. Говорите.»

Он окинул меня оценивающим взглядом, полным снисходительного презрения к моей простой одежде и одинокому виду.

— Soy el capitán Álvaro de Salvatierra, comandante del fuerte Presidio de San Francisco. ¿Con permiso de quién se atrevió a construir sus chozas en tierras pertenecientes a Su Majestad el rey de España?

«Я — капитан Альваро де Сальватьерра, комендант форта Пресидио-де-Сан-Франциско. По чьему разрешению вы осмелились строить свои лачуги на землях, принадлежащих Его Величеству королю Испании?»

Я сделал паузу, будто обдумывая ответ, хотя слова были готовы давно.

— ¿Tierra, capitán? Sólo vemos la costa salvaje. Y en la ciudad de México, como sé, ya se escuchan voces sobre la independencia de la corona. De quién es la tierra es una gran pregunta.

«Земли, капитан? Мы видим лишь дикий берег. А в Мехико, как мне известно, уже звучат голоса о независимости от короны. Чьи это земли — большой вопрос.»

Его лицо мгновенно потемнело от ярости. Вероятно, тема мятежа в колониях была болезненной.

— ¡No importa lo que hablen en México! Aquí en California, la ley uno es la ley de Madrid. Y dice que ustedes son colonos ilegales, invasores. Tienes dos días para sumergirte en tus barcos y salir de esta bahía. De lo contrario, serás expulsado por la fuerza.

«Неважно, что болтают в Мехико! Здесь, в Калифорнии, закон один — закон Мадрида! И он гласит, что вы — незаконные поселенцы, захватчики. У вас есть два дня, чтобы погрузиться на свои корабли и убраться из этой бухты. В противном случае вас вышвырнут силой.»

Я медленно покачал головой.

— No nos vamos, capitán. Venimos en paz. Ofrecemos comercio, intercambio mutuamente beneficioso. ¿Tu fuerte necesita herramientas, hierro? Tenemos. Necesitamos productos que no están aquí. ¿Por qué derramar sangre si se puede negociar?

«Мы не уйдём, капитан. Мы пришли с миром. Предлагаем торговлю, взаимовыгодный обмен. Вашему форту нужны инструменты, железо? У нас есть. Нам нужны товары, которых нет здесь. Зачем проливать кровь, если можно договориться?»

Его улыбка стала откровенно издевательской.

— ¿Negociar? ¿Con una banda de marineros fugitivos y vagabundos? Eres gracioso. No tienes nada que interese a la corona. Solo tienes la audacia. Y está a punto de terminar. ¡En nombre de su Majestad, le ordeno que deponga las armas y se rinda! ¡Esta es la Última advertencia!

«Договориться? С бандой беглых моряков и бродяг? Вы смешны. У вас нет ничего, что могло бы заинтересовать корону. У вас есть только наглость. И она сейчас кончится. — Он выпрямился в седле, и его голос зазвенел сталью. — От имени Его Величества приказываю вам сложить оружие и сдаться! Это последнее предупреждение!»

Он жестом отдал приказ своим людям. Солдаты дружно, с отлаженным движением, сняли оружие с плеч. Стволы опустились в нашу сторону. Капитан обвёл меня победным взглядом, ожидая капитуляции.

Он допустил две ошибки. Первая — недооценил нашу решимость. Вторая — подъехал слишком близко.

У меня не было времени на долгие раздумья, на переговоры, на поиск компромисса. Всё, что нужно было понять, я уже понял: этот человек не верил в диалог. Он верил только в силу. И любая слабость с нашей стороны стала бы приглашением к немедленному уничтожению. В условиях фронтира, на краю карты, прав был тот, кто стрелял первым, если дипломатия исчерпана.

Мой выстрел прозвучал неожиданно резко, разорвав напряжённую тишину. Я не целился долго — просто вскинул фузею, поймал в прицел широкую грудь капитана поверх синего мундира и нажал на спуск. Отдача ударила в плечо. Капитан де Сальватьерра дёрнулся, как от невидимого толчка, его лицо исказилось в гримасе глубочайшего изумления. Он выпустил поводья и медленно, почти грациозно, съехал с седла на землю.

Наступило мгновение ошеломлённой тишины со стороны испанцев. Они замерли, не веря своим глазам. Их командир лежал в пыли, не двигаясь.

Этот миг паралича стал для нас решающим. С частокола грянул первый залп — не сплошной, а выборочный, от лучших стрелков Лукова. Два испанских солдата рухнули с лошадей. Остальные, наконец, опомнились. Раздались крики, ответные выстрелы, но они были поспешными, неточными. Пули с визгом ударялись в брёвна частокола или пролетали над головами.

— Орудия! Картечь по коням! — закричал я, отступая к калитке и перезаряжая фузею на ходу.

С мысов, обрамлявших вход в бухту, грохнули почти одновременно наши карронады. Залпы были не для убийства — мы целились в землю перед отрядом и в скопление лошадей. Грохот был оглушительным, облака пыли и дыма взметнулись перед испанцами. Кони, не привыкшие к такой канонаде, взбесились от ужаса. Они стали биться, вставать на дыбы, сбрасывая седоков, рваться в стороны.

Испанский строй рассыпался в одно мгновение, превратившись в хаотичную группу перепуганных людей, пытающихся удержать обезумевших животных. Ещё несколько метких выстрелов с частокола — и они, поняв, что засели в ловушке под перекрёстным огнём, начали отступать. Не как армия, а как толпа: кто пешком, увлекая за собой коня, кто пытаясь вскочить в седло и ускакать. Они бросили тела капитана и двух убитых солдат, отползая назад, к лесу.

— Прекратить огонь! Не преследовать! — скомандовал я, уже внутри частокола. Дымившиеся пушки замолчали. Стрельба со стен стихла.

Мы наблюдали, как остатки отряда скрываются среди деревьев. Поле перед нами осталось пустым, если не считать трёх неподвижных тёмных пятен на земле. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Пахло порохом, пылью и чем-то едким — страхом и адреналином.

Я обошёл позиции. Потерь не было. Лишь у Лукова оказалась прострелена навылет куртка в районе плеча — пуля прошла в сантиметре от тела, лишь слегка задев кожу. Он отмахивался, как от назойливой мухи, его лицо было сосредоточено на организации дозоров — вдруг это отвлекающий манёвр.

Марков уже выбежал со своими помощницами, но его помощь не понадобилась. Он лишь осмотрел царапину у Лукова, промыл её и заклеил пластырем.

Я поднялся на помост у ворот, откуда была видна вся колония. Люди высыпали из укрытий, в их глазах читалась смесь ужаса, облегчения и дикого возбуждения. Мы выстояли. Первую атаку отбили. Но все понимали — это только начало.

— Внимание! — мой голос, охрипший от команд, постарался звучать твёрдо и громко. — Первое столкновение позади. Но расслабляться рано. Это был лишь авангард. Теперь они знают, что мы вооружены и готовы драться. Ждите ответа. Военное положение продолжается! Все на свои места! Дозоры удвоить! Раненых к Маркову! Остальных — по укреплениям, проверить оружие, поднести боеприпасы!

Люди, ещё минуту назад бывшие на грани шока, снова пришли в движение, подхваченные жёсткой волей необходимости. Победа была, но она не принесла радости — лишь трезвое понимание, что пламя войны, которое мы только что разожгли, уже не потушить одним залпом. Теперь нужно было тушить его, имея на руках лишь ведро воды и стальную решимость. Или быть им испепелёнными.