Русская Америка. Место под солнцем

Глава 14

Следующие несколько дней я только и занимался тем, что постоянно проверял наш лагерь, надеясь удостовериться в том, что наше ополчение сможет хоть что-то противопоставить испанским воинам. Как ни посмотри, а долгое время они жили в условиях прямых столкновений с местными индейскими племенами и просто дикой природой. Если столько лет они проживали на этой территории, то нам нужно было привыкать к жизни здесь.

— Надо действовать, Павел Олегович. Если мы тут сидеть будем, то испанцы успеют собрать войска с поселений — и тогда не получится нам здесь усидеть.

Луков продолжал продавливать идею наступления. Мы сидели внутри укреплённого лагеря, укрытого разве что обычным частоколом, а потому бывший штабс-капитан старался протолкнуть мысль о необходимости наступления. Нельзя сказать, что его предложение было абсолютно бессмысленным: ведь испанцы почти наверняка ожидают, что мы станем отсиживаться внутри поселения, надеясь настолько закрепиться, чтобы выбить нас было невозможно даже при помощи артиллерии. Сейчас мы делали именно это — окапывались, закреплялись, готовились сражаться.

— Поймите же. — Луков вскочил со скамьи, на которой только что сидел, покачиваясь на месте от нервов и возбуждения. — Испанцы не готовы к тому, что мы выйдем за стены и атакуем первыми. У нас есть оружие, хорошее оружие. У нас есть союзники из индейцев. Не просто же так вы смогли с ними договориться. — Взгляд главы службы безопасности колонии метнулся к Токеаху. — Ты сможешь провести нас до деревень?

Индеец кивнул. По его спокойной позе можно было понять, что бойца племени нисколько не пугает факт будущей войны. Он будто бы ждал именно этого момента, когда у племён коренных жителей окажется хоть малейшая возможность ответить латинским переселенцам, — а именно сейчас такой шанс неожиданно и появился.

Сидящий рядом с Токеахом Обручев посмотрел на меня. Он был вторым профессиональным военным во всей колонии, пусть сражался не столько на самой передовой, но это не мешало ему иметь понимание войны. Да, сейчас нам придётся сражаться не с линейной тактикой под бой барабанов и уханье пушек, но их опыт сейчас был ключевым. Я, как человек сугубо гражданской жизни, хотел бы спрятаться, зарыться как можно глубже, но вот военные могли понимать картину намного шире, куда лучше, чем я.

— Говорите, Николай Александрович. — кивнул я инженеру, нервно теребящему пальцами рукоять торчащего из кобуры пистоля. — Вижу, что у вас имеется стоящая мысль.

— Есть. — Обручев несколько раз кивнул, мотнув отросшими волосами. — Я соглашусь с Андреем Андреевичем. Нельзя нам здесь сидеть. Да, мы можем просто сидеть здесь, надеясь на пушки, которые должны нас защитить. Но смогут ли они это сделать? Испанцам незачем торопиться. Они возьмут, соберут достаточные силы для полной блокады нашей деревушки и просто возьмут нас в кольцо. — Обручев, не выдержав, поймал трубку от горящей свечи, слабо освещающей сейчас единственную комнату моего деревянного дома. — Понимаете, о чём я говорю? У них будет время отыскать наши склады, дома, пристреляться. А мы даже не сможем эвакуировать людей. Два из трёх кораблей ушли, остался лишь один. У нас есть команда, у нас есть люди. Нам нужно показать свои зубы, свои клыки, собственные силы.

— Согласен. — неожиданно для всех подал свой голос Марков. — Сейчас мы выглядим как одна большая мишень, сделанная из людских тел. Все мы взяли ответственность за тех людей, которые сейчас живут в колонии, а я пока не научился воскрешать мёртвых и вообще не уверен в том, что это даже гипотетически возможно. Вот и остаётся нам сделать так, чтобы была возможность сделать хоть что-то, чтобы большинство наших людей выжило. Никогда бы сам не подумал о том, что буду согласен первым начинать сражение, но раз такова стала реальность, то ничего иного нам не остаётся.

— Отец Пётр. — я посмотрел на священника, что мирно сидел в углу, сжимая в ладонях простой крестик. — Есть что сказать?

— Боюсь, что мои слова не убедят вас в том, чтобы решить вопрос мирно. — Служитель культа посмотрел в потолок, шевеля одними губами, а затем обвёл взглядом всех, кто сидел в комнате. — Я буду молиться за ваши жизни и за жизни тех, кто будет сражаться с их стороны. Просто помните мою просьбу — не убивайте тех, кто будет без оружия или решит сдаться. Пусть на ваших руках будет меньше крови.

— Так или иначе, вам придётся решать, Павел Олегович. — вставил своё слово Мирон. — Вы подарили нам возможность жить спокойно, без барского гнёта, так что нет у нас никаких возможностей не согласиться с вашим решением.

— Значит, будем сражаться. — кивнул я. — Токеах, у тебя в племени есть воины, которые решатся помочь нам в этом деле? Нам нужны проводники по окрестным землям, чтобы мы смогли атаковать эффективно, со всех сил. Если мы будем топтаться на одном месте, то толку от нашей затеи не будет. А если они смогут нас разбить, то дальше возьмутся за вас. Они почувствуют запах крови, и тогда ничего их остановить не сможет.

— Да. — коротко ответил индеец. — Я найду людей, а вы найдите оружие для нас.

— Только не привлекай к этому весь твой народ. Предприятие у нас опасное, малыми силами придётся сражаться, так что без фанатизма.

— Не я решать буду. Нам людей в бой послать придётся, а то только старейшина решить может, и никак не я.

— Хорошо, пусть так будет. Иди, Токеах. Луков, бери оружие. Выдай им два десятка кремневых фузей из нашего запаса, патронов вдоволь, пороха столько, сколько нужно, а ещё пыжей в достатке дай, чтобы стрелять они могли без экономии.

— Но…

— Нет никакого смысла экономить. — я выдохнул. — Если мы проиграем, то толку нам от запасов в наших погребах вообще никакого не будет, а сейчас они наши союзники, так что отдай спокойно оружие и одного коня, да и помоги ему всё закрепить так, чтобы ни одного мешочка, ни одной крупинки из пороховницы не выпало. Понял?

— Понял. Чего уж тут не понять. Разрешите действовать?

— Разрешаю.

— Мирон, нам нужно десятка полтора бойцов. Из охотников или ветеранов войны с Наполеоном. Пусть возьмут у Лукова оружие и будут готовы выступать по первому же моему приказу. — я выдохнул, чувствуя прошибающую меня дрожь. — Обручев, на тебе останется защита лагеря. Прикажи, чтобы моряки приготовили судно и были готовы к отплытию при первой же необходимости, загрузив все вещи людей.

— Бежать?

— При первой же необходимости. Если наша авантюра не окажется удачной, то придётся бежать. Увезём людей в Петропавловск-Камчатский, а там уже судьба решит их жизни. Мой отец должен будет прислать деньги им на помощь, так что дай мне обещание, что выполнишь все указания.

— Обещаю. — Обручев помолчал. — Клянусь честью офицера.

— Отлично. Готовимся. Скоро будем выступать.

Приказ был отдан. Решение, тяготившее меня все эти часы, наконец выкристаллизовалось в чёткий, жёсткий план. Теперь не оставалось места для сомнений — только для действий. Внутреннее сопротивление, эта глухая тошнота при мысли о неизбежных смертях, было заперто на самый дальний замок сознания. Его время могло наступить позже. Сейчас же требовалась холодная, расчётливая жестокость. Не ради удовольствия, а ради выживания всех, кто доверил мне свои жизни.

Лагерь закипел иной, лихорадочной активностью. Луков исчез вместе с Токеахом, уводя того в оружейный склад — низкий бревенчатый сруб у подножия холма, охраняемый двумя ополченцами с заряженными мушкетами. Я наблюдал, как они выносят оттуда тяжёлые, завёрнутые в промасленную холстину связки — фузеи. Двадцать стволов. Целое состояние в нашем положении. Но Мирон был прав: если мы проиграем, эти стволы всё равно достанутся испанцам. Лучше уж отдать их тем, кто сможет направить их против общего врага.

Я покинул свой сруб и направился к площади у ворот, где уже формировалась ударная группа. Мирон, его лицо стало резким и сосредоточенным, обходил выстроившихся в шеренгу мужчин. Их было пятнадцать. Не толпа — именно отряд. Я узнавал лица: коренастый, молчаливый Фёдор-артиллерист; долговязый егерь Семён со шрамом; несколько бывших солдат, чей взгляд уже утратил растерянность переселенца и приобрёл знакомую, стёртую временем привычку к опасности. Остальные — лучшие из охотников, те, кто не терялся в лесу и чья пуля редко била мимо цели. Все они уже держали в руках своё личное оружие — кто штуцер, кто добротную винтовку, — но теперь к ним добавлялось и стандартное вооружение: по два пистолета за поясом, сабля или тесак, нож.

— Павел Олегович, — Мирон отдал мне честь, грубоватым движением приложив руку ко лбу. — Отобрал, как приказывали. Все бывалые. Двое — мои земляки, с Наполеоном прошли от Смоленска до Парижа. Остальные — глаз верный, рука твёрдая. Слушать будут.

Я прошёл вдоль шеренги, встречаясь взглядом с каждым. Не было ни бравады, ни страха. Была та же сосредоточенная готовность, что и на пашне, только теперь объектом приложения сил становился не пласт земли, а живой противник.

— Вы знаете, зачем мы идём, — начал я, не повышая голоса. Говорить громко не было нужды — они слушали, затаив дыхание. — Сидеть в осаде — значит обречь всех на голодную смерть или на штурм, который мы можем не выдержать. Мы ударим первыми. Не для завоевания, а для того, чтобы показать нашу силу. Чтобы заставить их говорить с нами с позиции уважения, а не с высоты седла. Задача — войти в их поселение, захватить ключевые точки, взять под контроль старшего. Без лишней крови, если возможно. Но если придётся стрелять — стреляйте на поражение. Ваша жизнь и жизнь товарища рядом — дороже всего. Вопросы есть?

Вопросов не возникло. Лишь Семён, перекладывая с плеча на плечо свою длинную винтовку, хрипло спросил:

— Пленных брать будем?

— Только если сдадутся сразу и без хитростей, — отчеканил я. — У нас нет ни людей для конвоя, ни лишнего времени. Наша цель — не уничтожение, а демонстрация. Но любой, кто поднимет оружие, — враг. Понятно?

Ряд кивков был ответом.

Тем временем Луков вернулся. За ним шёл Токеах, но не один. Рядом с ним двигались ещё двое индейцев — такие же высокие, скуластые, в плащах из оленьих шкур, с длинными копьями в руках. На их лицах читалась холодная, хищная целеустремлённость. Они молча осмотрели наш отряд, и один из них, самый старший, с седыми прядями в чёрных волосах, коротко переговорил с Токеахом.

— Это Кайен, — Токеах указал на седовласого, а затем на более молодого, — и его сын, Ловец Ветров. Они придут с нами. Другие… другие будут ждать в лесу. Если гром грянет — ударят с флангов.

Союз был более чем ощутимым. Индейцы не просто давали проводников — они вкладывались в операцию своими лучшими бойцами. Это значило, что их старейшина воспринял ситуацию всерьёз и был готов к эскалации. Значит, и нам отступать было некуда.

Луков начал распределять снаряжение. Из склада вынесли ящики с патронами — не экономя, как я и приказывал. Каждый боец получил по два десятка заранее отмеренных зарядов в бумажных цилиндриках, пороховницу, пульную сумку. Выдали сухари и по фляге с водой — операция могла затянуться. Я лично проверил свой набор: два пистолета, проверенных Луковым, длинный кавалерийский тесак, компактный подзорный бинокль. И, конечно, заветный разговорник — ключ к переговорам.

Подготовка заняла меньше часа. Солнце уже начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени от частокола. Время для наступления было идеальным — сумерки могли скрыть наше движение, но светило ещё оставалось для решительных действий.

Обручев, получивший командование обороной, подошёл на прощание. Его обычно энергичное лицо было серьёзным.

— Корабль готов к отплытию, Павел Олегович. Команда на борту, запасы погружены. Если… если что-то пойдёт не так — сигнал три ракеты. Мы заберём всех, кого успеем.

— Постараюсь, чтобы ракеты не понадобились, — ответил я, пожимая его руку. Хватка у инженера была крепкой, уверенной. — Держи периметр. И помни: если увидишь приближение крупных сил испанцев с юга, не жди — уводи людей. Спасение колонии важнее этой вылазки.

Он кивнул, но в его глазах читалось: он не уйдёт, пока не убедится в нашем поражении. Я не стал настаивать. Время спорить кончилось.

Я дал последний взгляд на колонию: на дымки из труб, на женщин, прячущих детей в домах, на знакомые силуэты срубов. Всё это нужно было защитить. Ценой чего угодно.

— Отряд, за мной! — скомандовал я, и наша группа в двадцать человек — пятнадцать русских, трое индейцев, я и Луков — бесшумно выскользнула через боковую калитку в частоколе, оставив за спиной затихающий шум приготовлений.

Токеах и Кайен повели нас не по открытой местности, а по едва заметным звериным тропам, петляющим в густых зарослях чапараля и между гигантских дубов. Мы двигались быстро, почти бесшумно. Индейцы шли впереди, их ступни, обутые в мягкие мокасины, не оставляли почти никакого следа. Мы шли следом, стараясь ступать так же осторожно, но грубые сапоги всё равно хрустели по сухой траве и щебню. Луков замыкал колонну, его опытный взгляд постоянно скользил по флангам и тылу.

Дорога заняла около двух часов. Мы углубились в холмистую местность к востоку от залива, поднимаясь на пологие склоны и спускаясь в овраги. Кайен иногда останавливался, поднимая руку, и прислушивался, его ноздри чуть вздрагивали, словно выискивая в воздухе чужие запахи. Он вёл нас без карты, по памяти, с точностью, которая внушала одновременно уважение и лёгкую тревогу — насколько хорошо они знали эту землю и какую угрозу могли бы представлять, будь они врагами.

Наконец мы вышли на край леса, откуда открывался вид на долину. Внизу, у извилистой ленты небольшой речушки, лежало поселение. Оно было совсем не похоже на нашу плотную, обнесённую стеной колонию. Это были десяток разбросанных по склону белых одноэтажных домиков из сырцового кирпича с черепичными крышами, несколько более крупных строений, похожих на склады или конюшни, и в центре — каменная, приземистая церковь с крестом. Виднелись загоны для скота, огороды. Никаких укреплений, кроме низкого глинобитного забора вокруг самой церкви, не наблюдалось. Это была не крепость, а именно миссия или небольшое ранчо. Дымок висел над одной-двумя трубами, по улицам изредка сновали фигурки людей. Спокойная, почти идиллическая картина, которую мы собирались нарушить.

Луков прилёг рядом со мной на краю оврага, снимая с плеча подзорную трубу.

— Народу немного, — прошептал он, изучая поселение. — Вижу человек тридцать, не больше. В основном женщины, старики. Вооружённых… вон, двое у коновязи. Ещё один на крыльце большого дома. Мушкеты есть, но выглядят расслабленно. Охраны по периметру нет.

— Идеальная цель для демонстрации, — тихо ответил я. — Но именно поэтому нужно быть осторожным. Расслабленность может быть приманкой.

Мы разработали простой план. Основная группа под командой Лукова и Кайена скрытно подходит к поселению с востока, со стороны леса, и блокирует возможные пути отступления, а также занимает позиции у конюшен и складов. Моя задача с Токеахом и тремя лучшими стрелками — выйти на центральную площадь у церкви и потребовать к себе руководителя. Сигналом к началу действий должен был стать выстрел в воздух из моего пистолета.

Мы разделились. Луков с основной группой, слившись с тенями, начал сползать вниз по склону, используя для прикрытия редкие кусты и неровности рельефа. Я с небольшой командой — Семёном, Фёдором и ещё одним охотником по имени Артём — двинулся прямо к центру поселения, следуя за Токеахом. Индеец вёл нас не по дороге, а по задворкам, мимо загонов и огородов. Мы крались, прижимаясь к стенам сараев, замирая, когда где-то раздавались голоса или лай собаки. Нервы были натянуты до предела. Каждый неверный шаг, каждый звук могли спровоцировать преждевременную тревогу.

Нам повезло — или испанцы здесь были настолько уверены в своей безопасности, что не выставляли даже элементарных постов. Мы вышли на пыльную площадь перед церковью, оставаясь в тени длинного навеса у стены одного из домов. На площади было пустынно. Лишь у колодца возилась пожилая женщина в тёмном платье, да на скамье у церковной стены дремал седой старик в широкополой шляпе. Никакой реакции на наше появление. Мы были для них призраками, материализовавшимися из ниоткуда.

Я выдохнул, сжав в потной ладони рукоять пистолета. Пора. Я выступил из тени на солнцепёк, мои люди — полукругом сзади, стволы ружей опущены, но пальцы на спусковых крючках. Токеах стоял чуть в стороне, его копьё было воткнуто в землю, но правая рука лежала на рукояти томагавка за поясом.

Женщина у колодца подняла голову и замерла, её лицо исказилось немым ужасом. Старик на скамье открыл глаза, смотрел на нас несколько секунд, не понимая, потом медленно, с трудом поднялся. Раздался первый крик — пронзительный, женский, где-то из глубины улицы. Затем ещё. Поселение начало пробуждаться.

Я поднял пистолет и выстрелил в небо. Резкий хлопок разорвал тишину, эхом покатившись по долине. Это был сигнал. И одновременно — объявление о нашем прибытии.

Из домов начали выбегать люди — испуганные, недоумевающие. Мужчины, многие без оружия, в простых рабочих рубахах. Женщины хватали детей и тянули их внутрь, захлопывая ставни. На мгновение воцарилась паника.

Именно в этот момент у большого дома, того самого, что мы отметили как вероятную резиденцию начальника, распахнулась дверь. На крыльцо выскочил мужчина в потрёпанном офицерском мундире, но без шляпы. За ним — двое солдат с мушкетами. Офицер что-то крикнул, указывая на нас, и солдаты, не целясь, почти инстинктивно вскинули оружие. Это была ошибка.

Мои люди были готовы. Два выстрела прозвучали почти одновременно — сухие, чёткие. Это работали Семён и Артём. Пули ударили в деревянные стойки крыльца в сантиметрах от голов солдат, осыпав их щепками. Этого оказалось достаточно. Солдаты отпрянули, один из них выронил мушкет. Офицер застыл с открытым ртом.

В тот же момент с противоположной стороны площади, у конюшен, раздались ещё несколько выстрелов и короткие, резкие окрики на испанском — это Луков и его группа брали под контроль ключевые точки. Мы слышали топот копыт, крики погонщиков, но всё это быстро стихло. Сопротивление, если его можно было так назвать, было подавлено в зародыше.

Я двинулся через площадь к офицеру, не убирая пистолета, но опустив ствол. Мои люди шли за мной, образуя живой коридор. Испанцы, высыпавшие на улицы, отступали, прижимаясь к стенам, их глаза были полны страха и ненависти. Никто больше не пытался атаковать. Шок от внезапного, молниеносного появления вооружённого отряда в самом сердце их мира сделал своё дело.

— Capitán? — спросил я, останавливаясь у подножия крыльца и глядя на офицера. Тот был бледен, но пытался сохранить остатки достоинства. Он кивнул, коротко, резко.

— ¿Qué quieren? — его голос дрогнул. «Чего вы хотите?»

Я сделал знак рукой: «Следуй за мной». Затем указал на дверь его же дома. Переговоры нужно было вести не на улице, на глазах у всей паствы. Он колебался секунду, затем, бросив взгляд на своих деморализованных солдат и на моих непроницаемых бойцов, пожал плечами в бессильной злобе и повернулся, чтобы войти внутрь. Мы последовали за ним — я, Луков и Токеах. Остальные остались снаружи, контролируя площадь.

Внутри было просто, даже бедно: грубый стол, пара стульев, полки с бумагами, складное походное распятие на стене. Офицер, представившийся как лейтенант Мигель де Саласар, смотрел на нас, скрестив руки на груди, в его позе читалась загнанная в угол, но не сломленная гордость.

Я не стал тратить время на долгие предисловия. Достал разговорник, но говорил сам, подбирая слова, стараясь, чтобы они звучали весомо и неоспоримо.

— Escucha, teniente. «Слушай, лейтенант». Мы — русские. Colonia al norte de la bahía. «Колония на севере залива». Tu capitán, de Salvatierra… — я сделал жест, будто нажимаю на спусковой крючок, — atacó. Exigió rendición. «Напал. Требовал сдачи». Nosotros no queremos guerra. «Мы не хотим войны». Pero… — я ударил кулаком по столу, заставив его вздрогнуть, — si nos obligan, lucharemos. Hasta el final. «Но если нас заставят, мы будем сражаться. До конца».

Он слушал, его глаза сузились. Он понимал.

— Traemos un mensaje. Para tu comandante en el Presidio. Y para todos. «Мы приносим послание. Для твоего коменданта в Пресидио. И для всех».

Я достал из внутреннего кармана заранее подготовленное письмо. Оно было написано на двух языках — по-русски и по-испански. Испанскую часть с помощью словаря и базовых знаний составлял я сам, она была корявой, но смысл должен был быть ясен. Я положил лист на стол перед лейтенантом.

— Lee. «Читай».

Он нахмурился, пробежал глазами по тексту. Его лицо постепенно становилось багровым.

— ¡Esto es una locura! ¡Una provocación! — он отшвырнул письмо. «Это безумие! Провокация!»

В письме коротко и жёстко излагалась наша позиция. Мы, вольный город Русская Гавань, считаем северный берег залива и земли к северу от реки Сакраменто зоной наших законных интересов и промысла. Несанкционированное нападение капитана де Сальватьерры рассматривается как акт агрессии. Мы требуем: первое — официальных извинений, второе — вывода всех испанских военных постов и поселенцев из указанной зоны к северу от Сакраменто, третье — гарантий неприкосновенности нашей колонии и свободы торговли. В случае невыполнения мы оставляем за собой право ответить всеми имеющимися средствами, а также уведомляем, что заключили оборонительный союз с местными независимыми племенами, которые также считают испанцев оккупантами. Письмо было подписано моим именем и скреплено печатью.

— No es provocación. Es realidad. «Это не провокация. Это реальность», — холодно парировал я. — Tu capitán está muerto. Su patrulla, derrotada. «Твой капитан мёртв. Его патруль разбит». Podemos quemar esta misión ahora mismo. Pero no queremos. «Мы можем сжечь эту миссию прямо сейчас. Но мы не хотим». Queremos paz. Pero paz con fuerza. «Мы хотим мира. Но мира с силой». Toma la carta. Llévasela a tu jefe. «Возьми письмо. Отнеси его своему начальнику».

Я сделал паузу, давая словам впитаться. Затем продолжил, ещё более медленно и отчётливо, глядя ему прямо в глаза:

— Si en diez días no vemos que los puestos al norte se desmantelan… Si vemos otro soldado español al norte del río… «Если через десять дней мы не увидим, что посты на севере ликвидированы… Если мы увидим ещё одного испанского солдата к северу от реки…» — я обвёл рукой комнату, затем указал пальцем в его грудь, — … entonces la guerra. Guerra total. No contra soldados. Contra todo. Misiones. Ranchos. Barcos. «…тогда война. Война на уничтожение. Не против солдат. Против всего: миссий, ранчо, кораблей».