Русская Америка. Место под солнцем

Глава 5

Ветер, наполнивший отремонтированные паруса после унылого штиля, казался благословением. Начался долгий, монотонный рывок на север вдоль пустынных, безжизненных берегов Чили, а затем и Перу. Это был период не столько плавания, сколько методичного восстановления всего — судов, людей, дисциплины. И именно здесь проявился новый, коварный враг: скука. Бездействие и однообразие разъедали бдительность, порождали вялость и мелкие конфликты, единожды даже перешедший в откровенный мордобой. Оный пришлось пресекать жёстко, при помощи бранного слова и крепкого приклада. Моряк и будущий колонист смотрели друг на друга волками. Наверняка, будь при них оружие, то никак бы не получилось избежать гибели людей. И ведь чем ближе мы к исходной цели, тем страшнее становилась гибель каждого человека. Нам нужны были люди, чтобы обеспечить колонию жизнью на ближайшие несколько месяцев, а то и лет.

Избежать конфликтов было сложно. Люди, несмотря на относительное сближение в ходе многочисленных проблем, откровенно устали друг от друга. Если на земле они смогли бы спокойно жить в собственных домах или хотя бы просто в комнатах доходных домов, то здесь постоянно приходилось сталкиваться друг с другом. Будь у каждого работа, то можно было бы справиться значительно проще, действуя по принципу «Чем бы солдат ни занимался — лишь бы не бездельничал», но занять людей чем-то было просто необходимо.

Бороться с этим пришлось системно. Я собрал ключевых специалистов и выдвинул идею «корабельных школ». Занятость, особенно интеллектуальная, оказалась лучшим лекарством от тоски и брожения умов.

Марков с энтузиазмом, редким для его обычно сдержанной натуры, взялся за медицинский ликбез. В свободные от вахт часы он собирал в кают-компании «Святого Петра» всех желающих, а желающими, по моему прямому указанию, стали старосты и наиболее грамотные переселенцы. Его лекции были далеки от академичности. Он показывал, как правильно бинтовать рану, используя для наглядности матроса с подставной «травмой». Объяснял признаки начинающейся цинги или лихорадки, заставляя всех осматривать друг у друга дёсны. Рассказывал о важности кипячения воды и мытья рук, рисуя мелом на грифельной доске страшные, но запоминающиеся картинки с микробами, которых, по его словам, не видно глазом, но которые «плодятся в грязи, как черви в навозе». Его аудитория сначала слушала со скепсисом, но после историй о реальных случаях спасения благодаря простым мерам, стала внимать всерьёз. Особый интерес вызвали занятия для женщин — основы ухода за детьми и больными в походных условиях. Марков, краснея, но преодолевая смущение, демонстрировал на тряпичной кукле, как пеленать младенца или делать простейший массаж при коликах. Конечно, большинству жителей это было не впервой, но многие были молоды, лишились поддержки родителей, и каждый человек понимал, что именно дети станут семенами, которые, возможно, взойдут цветами. Именно они смогут в будущем построить крепкую страну.

Обручев нашёл свою нишу в преподавании основ механики и строительства. Его «аудиторией» стала палуба, а пособиями — реальные корабельные механизмы и инструменты из наших запасов. Он не читал лекций, а водил группы по десять-пятнадцать человек вокруг брашпиля, шпиля, рулевого привода, объясняя принцип работы блоков, рычагов, воротов. Разбирал и собирал на глазах у изумлённых зрителей небольшой ручной сверлильный станок. Потом, разложив на чистом брезенте плотницкие и слесарные инструменты, рассказывал о назначении каждого, о правильном хвате, о том, как точить пилу или править топор. Его занятия быстро превратились в практикумы. Под его наблюдением самые способные из переселенцев и матросов пробовали стругать доски, выпиливать соединения «в лапу», клепать простейшие металлические скобы. Шум пил и стук молотков стал привычным фоном на стоянках в безлюдных бухтах, куда мы заходили пополнить запасы пресной воды. Обручев, с горящими глазами, говорил, что закладывает основы будущей строительной артели колонии, и люди, чувствуя причастность к важному делу, работали с невиданным рвением.

Луков подошёл к делу со своей солдатской прямотой. Муштра, необходимая на первых порах, теперь лишь раздражала. Он переформатировал тренировки ополчения в серию тактических игр и соревнований. Экипажи судов делились на «синие» и «красные» команды. Задачей могло быть «захват» определённой части палубы с использованием только муляжей оружия или верёвок, имитирующих абордажные крючья. На стоянках на берегу устраивались полосы препятствий из брёвен и камней, соревнования по скоростной сборке и разборке мушкетов, предварительно, разумеется, разряжённых. Само собой, это были тренировки не из моего века, но такая практика была отнюдь не лишней. В поле оружие всегда может испортиться, а каждая потерянная единица личного вооружения будет означать серьёзное снижение нашей обороноспособности. На первых порах пострелять наверняка придётся очень много, и мы должны были быть к этому готовы на все сто процентов.

Самым зрелищным стали стрельбы. Сбрасывали за борт на некотором удалении старые щиты и ящики, и команды по очереди, под руководством опытных матросов Лукова, вели по ним огонь из ружей. Не столько для меткости — порох берегли, — сколько для отработки слаженности действий: построение, заряжание по команде, залп. Азарт соревнования, возможность выплеснуть энергию в строго регламентированной форме творили чудеса. Ополченцы, ещё недавно бывшие замкнутыми и запуганными мужиками, теперь бурно обсуждали итоги «сражений», хвастались успехами, подначивали друг друга. Луков, стоя в стороне с каменным лицом, одобрительно хмыкал, видя, как у них появляется не просто дисциплина, а командный дух.

Сам я погрузился в навигацию. Долгие часы проводил в штурманской рубке с Крутовым и штурманами, сверяя курс по секстанту, внося поправки в карты. Мои знания, почерпнутые из иной жизни, не раз выручали. Я указывал на скрытые подводные камни у определённых мысов, о которых не было сведений в имеющихся лоциях, знал особенности сезонных течений. Когда мы приблизились к безлюдной бухте южнее Кальяо, я, сверившись с памятью, предложил зайти туда для пополнения воды, уверенно заявив, что там есть постоянный пресный источник, стекающий с гор прямо к морю. Крутов скептически хмурился, но свернул. И действительно, обнаружили не просто ручей, а мощный ключ с чистейшей водой. После этого случая скепсис в его глазах сменился настороженным уважением. Я списывал эти откровения на «показания испанских перебежчиков и редкие голландские карты», купленные за большие деньги. Миф о моей осведомлённости, о сети таинственных информаторов, рос и укреплялся, работая на мой авторитет куда эффективнее прямых приказов.

Этот длительный переход стал временем кристаллизации иерархии и взаимных связей внутри экспедиции. Прошла первоначальная паника, отступила непосредственная опасность океанской пучины. Люди привыкли друг к другу, к тяготам, к ритму жизни на корабле. Появились неформальные лидеры, помимо назначенных старост. Кто-то оказался искусным рыбаком, обеспечивавшим палубную команду свежей рыбой. Другой неожиданно проявил талант плотника, помогая Обручеву. Третья, немолодая уже женщина, стала незаменимой «бабкой-повитухой» и советчицей для молодых матерей. Система, которую я выстраивал как механизм, начинала обрастать живой тканью человеческих отношений.

У берегов Мексики иллюзия уединения лопнула. Однажды с марса доложили о парусах на дальнем горизонте. В подзорную трубу я разглядел высокобортный, тяжёлый корабль — манильский галеон, совершавший свой ежегодный путь между Филиппинами и Акапулько. Он шёл своим курсом, не обращая на нас внимания, но его появление всколыхнуло всех, как удар тока. Это был первый прямой свидетель испанского могущества в этих водах. Луков мгновенно ужесточил режим, приказав погасить лишние огни по ночам, хотя мы и держались далеко от торговых путей. Через несколько дней, уже у побережья Верхней Калифорнии, дозорный заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся с одного из островков. Миссия. Или сторожевая застава. Флотилия, будто почуяв опасность, ещё больше отклонилась от берега, уходя в туманную дымку, часто нависавшую над водой по утрам. Напряжение вернулось, но теперь оно было иного свойства — не страх перед стихией, а осторожность охотника, вышедшего на краю поляны и затаившего дыхание, чтобы не спугнуть добычу.

Именно в эти относительно спокойные дни, когда основная работа легла на плечи капитанов и штурманов, а мои «школы» работали как часы, я впервые позволил себе отвлечься от тактики. Стоя на корме «Святого Петра» под уже по-настоящему тёплым, почти жарким калифорнийским солнцем, я смотрел на бирюзовую воду, рассекаемую форштевнем, и не удерживал поток образов. Не карты и планы, а живые картины.

Я представлял не просто точку на карте с названием «залив Сан-Франциско», а конкретную бухту, защищённую от ветров, с пологим песчаным берегом. Видел не абстрактное «место для порта», а деревянные причалы, к которым будут швартоваться не только наши измученные шхуны, но в будущем — и другие корабли. Мысленно расчищал площадку на одном из холмов, где должен был встать первый дом — не бараком, а солидным, просторным срубом, который станет и моей резиденцией, и штабом, и символом. Рисовал в воображении ряды аккуратных усадеб вдоль ручья, дымки из труб, загоны для скота на зелёных склонах. Слышал не ропот испуганных переселенцев, а деловой гул стройки, стук топоров, смех детей, бегущих к воде. Страх, долгие месяцы сжимавший внутренности ледяным комом, начал таять, уступая место новому, почти забытому чувству — предвкушению. Не слепой надежде, а уверенному ожиданию финала долгого, изматывающего марафона. Мы не просто бежали от чего-то. Мы целенаправленно шли к чему-то. И этот «что-то» было уже не за горами.

Расчёты Крутова, сверенные с моими пометками, были безрадостно точны. При сохранении текущей скорости и благоприятных ветров до входа в залив оставалось от силы пять-семь суток хода. Финишная прямая. Последний, самый опасный рывок, потому что теперь риск исходил не от природы, а от людей. Испанские поселения-миссии цепью протянулись вдоль побережья. Встреча с их патрулём или любопытным рыбаком могла разрушить все планы, спровоцировать конфликт, на который у нас не было ни сил, ни права. Нужно было стать призраками, проскользнуть незамеченными в самую сердцевину ещё почти безлюдной территории.

Я собрал последнее перед высадкой совещание в своей каюте. Присутствовали все: Крутов, Луков, Марков, Обручев, братья Трофимовы. Воздух был густым от напряжённого ожидания.

— Мы приближаемся к цели, — начал я, не тратя слов на предисловия. — Карты окончательные. — Я ткнул пальцем в разложенный на столе лист, где был детально, по моей памяти, изображён залив с промерами глубин. — Входим сюда, с океанской стороны, на рассвете, чтобы солнце слепило наблюдателей с берега, если они там есть. Первая задача — разведка. Луков, готовь группу. Шесть лучших людей, включая тебя. На «Удалом», он маневреннее. Как только войдём в бухту и убедимся, что крупных судов нет, высаживаетесь здесь, на этом северном мысу. Осмотр местности в радиусе пяти вёрст. Ищите признаки присутствия: дым, тропы, строения, лодки. Любое движение — немедленно назад. Без контакта.

Луков кивнул, его глаза уже анализировали предложенную карту, мысленно прокладывая маршруты.

— Основные силы, — продолжил я, — остаются на кораблях на якоре посредине залива. Полная боевая готовность. Пушки расчехлить, но не демонстрировать без крайней нужды. Капитан Крутов, вы отвечаете за оборону флотилии на воде. Если появится чужой корабль — сигнал тревоги, построение в линию, но первый выстрел только по моей команде или в случае явной атаки.

— Понял, — хрипло отозвался Крутов.

— Марков, — перевёл я взгляд на врача, — готовь перевязочные пункты на каждом судне. На берег с первой группой не идёшь. Ждёшь сигнала. Обручев, твоё время наступит после высадки. Пока изучай карту рельефа. Нужно будет сразу определить места для лагеря, источника воды и будущих построек.

Обручев, не отрываясь от карты, лишь энергично кивнул.

— Всем ясно? — обвёл взглядом собравшихся. В ответ — ряд твёрдых, понимающих взглядов. Не было ни страха, ни лишних вопросов. Была концентрация профессионалов, готовых выполнить свою часть работы. Этот вид был лучшей наградой за все прошлые месяцы. — Тогда по местам. Последние приготовления. Тишина и бдительность.

После совещания я поднялся на палубу. Ночь была тёплой, звёздной, море — спокойным. На палубах «Надежды» и «Удалого» мелькали огоньки фонарей — шла последняя проверка оружия и снаряжения. Глухой, приглушённый смех донёсся с бака «Святого Петра» — матросы, чувствуя близость земли, не могли скрыть нервного возбуждения. Я не стал их одёргивать. Пусть немного снимут напряжение.

Сам я не чувствовал желания спать. Прошёл на нос, встал у самого края, вглядываясь в тёмную гладь океана, уходящую на север. Где-то там, за этим горизонтом, лежала точка, ради которой всё затевалось. Не просто клочок земли на другом конце света. Полигон. Испытательный стенд для моих идей, для той системы управления и жизни, которую я считал эффективной. Место, где можно было начать с чистого листа, без пут крепостного права, бюрократической косности Петербурга, интриг тайных обществ. Здесь, вдали от имперского центра, можно было вырастить нечто иное. Сильное, самостоятельное, рациональное.

Но для этого нужно было сначала закрепиться. Выжить. Построить. И первый шаг — тихо, как тать, проникнуть в предназначенную нам гавань и застолбить её, прежде чем это сделает кто-то другой.

Я посмотрел на небо, отыскав по привычке Полярную звезду. Она теперь была не путеводным знаком, а лишь точкой отсчёта. Наш истинный путь лежал здесь, по этой тёплой воде, к берегу, о котором никто в Петербурге, кроме нас, пока не думал. Последние мили. Последние часы. Агония ожидания подходила к концу.

Развернувшись, я решительно направился в каюту. Нужно было ещё раз проверить личное снаряжение: пистолет, карты, компактный дневник, тот самый секстант отца. Всё должно было быть под рукой. Завтра, с первыми лучами солнца, начиналась новая игра. И на кону в ней было уже не просто выживание в пути, а всё будущее. Я был готов сделать первый ход.

Я уже представлял, как мы войдём в залив, представлял лица местных жителей, которые неожиданно для себя увидят в заливе относительно мощный флот. Для местных жителей такие точно окажутся крайне серьёзными. Уже сейчас мне становилось понятно, что пушки придётся переместить на сушу, чтобы организовать оборону. Как ни посмотри, но своим появлением мы нарушим баланс сил в регионе. Никто, даже в Крепость-Росс не знает о том, что в испанском ещё заливе появляется новое русское поселение.

Сложно было представить, что стройка колонии будет не замечена местными жителями. В заливе их не столь много. По той информации, что мне удалось собрать ещё в Петербурге, здешних не больше полутора тысяч. По большей части они сконцентрированы в небольших религиозных миссиях, отдалённых деревнях, которые часто почти не имели прямого сообщения между поселениями. Где-то там ещё стоял небольшой гарнизон в крепости, но и их численность особо не могла ничего сделать. Наверняка они попытаются ударить или запугать, чтобы мы ушли, но я понимал, что лучшего времени для колонизации у меня не было. Испания слабеет, Мексика никогда сильной не была, так что есть возможность занять место под тёплым калифорнийским солнцем.