Мастер стихий 4

Глава 19

Мы ведём наш эфир из Москвы и на русском языке и это не просто так.

Информация о том, что русские уже давно общаются с цивилизацией из другого мира буквально взорвала общественное мнение всей Земли. Но пока критики и политики упражнялись в остроумии, нам удалось договориться о встрече с одним из жителей того мира. Поэтому встречайте — житель Унгори — Алатар Инн.

Добрый день господин Инн. — Приношу свои извинения за не очень хорошее владение русским языком, но я с удивлением узнал, что унгори не владеют английским.

— А зачем нам английский? Среди тех, кто нам интересен, все разговаривают на русском.

— Но ведь английский — язык международного общения Земли?

— А с чего вы решили, что нас интересует Земля?

— Но ведь вы здесь?

— Я здесь, в России. Она нам интересна, а, например, так называемый западный мир, не интересен. Нас вообще мало интересуют бандиты и людоеды. Я уверен, что если бы порталы между нами и вам открылись на территории вашей страны, то оттуда сразу бы кинулись воевать с нами и отнимать нашу землю.

Воскресный вечер с Дэнни Карсоном.

Кирилл приходил в себя толчками, словно всплывал с глубины: короткий рывок, глоток воздуха, и снова — падение вниз, в серое, бесформенное ничто. Он на одних инстинктах подгребал руками, делал усилие, и на мгновение оказывался на поверхности, хватал новую порцию сознания, но едва выдыхал — снова погружение. Эти периоды безвременья, сначала растянутые и пугающие, становились всё короче: тонкие ниточки памяти возвращались быстрее, и однажды он вдруг распахнул глаза и понял, что находится в комнате.

Комната была чужой и точным образом запечатлела чужую логику восприятия мира. Искривлённые изогнутые стены исписаные незнакомыми знаками — линиями, дугами и острыми штрихами, которые, казалось, хотели шевельнуться, если присмотреться слишком долго. На столиках по углам тихо тлели курильницы словно сделанные из скрученной проволоки и от них поднимался сизый дымок с острым, горьким ароматом полыни, щекотавшим горло и одновременно усыпляющим. Узкая деревянная кровать, без матраса и постельного белья, была почти лишена уюта. Ровные доски, простая округлая чурка под головой а по обе стороны от узкой кровати, на подставках метровой высоты, стояли два огромных синих кристалла. Не сверкающие острыми гранями, а светящиеся внутренне, словно светильники. Толщина каждого составляла не меньше пятнадцати сантиметров, а высота около тридцати. В них будто клубилось дыхание самого помещения — то ровное, то чуть дрожащее, а в такт с ним в комнате тихо стучал барабан. Ровный, монотонный стук, как метроном, отчётливо задававший ритм всему, что здесь происходило.

Под звук этого барабана вокруг кровати крутился странный хоровод. Девицы, совершенно голые, двигались по кругу легко и свободно, не стесняя себя ни взглядом, ни прикрытием. Их движения выглядели то игриво, то обнажённо ритуально. Кто‑то расправлял пальцами волосы, кто‑то двигался в молчаливом танце.

Всё это — запахи, барабан, кристаллы, пляска — казалось частью какого‑то обряда или процедуры, не совсем понятной, но очевидно функциональной.

Ни одно из этих элементов не мешало ему приходить в себя; напротив, сочетание запаха полыни и размеренного почти гипнотического стука барабана действовало на сознание как мягкий катализатор. Его мысли медленно упорядочивались, тело переставало быть чужим грузом, а память выдавала отдельные фразы и обрывки событий. Улыбка одной из девушек мелькнула совсем близко — едва уловимая искра человеческого, чего‑то теплого в этой чуждой обстановке тоже подталкивала разум к ясности.

Но стоило ему окончательно пробудиться, открыть глаза, втянуть полный носом травяную горечь и перевести взгляд на дверной проём, как звуки тут же стихли. Девицы, будто растворившись в воздухе, исчезли из комнаты в два счёта; их шаги унеслись по коридору и перестали быть слышны. Осталась только пустота после пляски и ровное мерцание кристаллов, поддерживаемое тихим стуком барабана.

В этот момент в зал быстрым, уверенным шагом вошёл глава Совета — Хараго Енори. Властно, уверенно и размеренно. Хараго остановился, не делая излишних движений, и вгляделся в сторону одного из кристаллов, стоявших на высокой ножке. Он прищурился, словно читая сигналы, которые тот отдавал, и в его лице возникла смесь интереса и строгого расчёта.

— Почти всю грязь мы убрали. — Произнёс Хараго по‑русски, откуда‑то пододвинул стул и сел рядом, так близко, что Кирилл почувствовал сладковатый дымный запах. — Ты не только нахватал некроманы в ходе схватки, но и, когда убил тварь, получил её «последний поцелуй Смерти». Они зовут её Мать — Примиряющая.

Он помолчал, будто собирая слова, затем продолжил ровно, без излишней театральности:

— Твой друг Дмитрий, кстати великий целитель, вытащив тебя, первым делом убрал огромную часть грязи. Он сделал невозможное и вернул тебя с той стороны. Но то, что успело впитаться в эфирные каналы и в каналы связи с Матрицей Мироздания, увы, вывести куда сложнее а на вашем уровне понимания мира, практически невозможно, хотя целители Земли пытались.

Хараго наклонил голову, в его взгляде промелькнула усталость тех, кто видел слишком много.

— Мы, конечно, вычистили всё, что могли, — добавил он тише, — но… нам пришлось убрать всех личных духов. Они тоже оказались инфицированными, и с какого‑то момента по сути стали очагами интоксикации. — Но, — продолжил Хараго и внезапно в голосе появилась нотка благодарности, — втянув в себя огромное количество этой грязи, они спасли тебя. Это и есть — парадокс: забрав на себя отраву, они лишились себя. Такова плата за то, что кто‑то остался жить.

Он сделал паузу, складывая в уме картину произошедшего, и сказал почти как констатацию небывалого чуда:

— Собственно, твоя жизнь сейчас — череда почти невозможных событий. Целитель высочайшего уровня принял тебя сразу после боя, симбиоты забрали большую часть некроманы, а нам оставалось лишь стабилизировать организм и подчистить тонкие каналы. Бред и небывальщина, если всё взвесить — но факт есть факт.

Енори улыбнулся — не той улыбкой, что празднует победу, а скорее лёгким, усталым комментарием к чужой трагедии.

— Я особым образом рассказал о том, что именно ты совершил вашим руководителям, — добавил он, — чтобы ни у кого не осталось никаких иллюзий. Не уничтожь ты эту тварь, и Землю захватили бы орды нежити, и нам бы досталось широким потоком. Но видимо, Мироздание вновь хранило нас.

Старик вздохнул — долгий, немного печальный вздох человека, слишком часто наблюдавшего, как сталкиваются намерение и цена.

И вдруг, неожиданно для Кирилла, Хараго провёл чуткими пальцами по его волосам. Прикосновение было мягким, почти отеческим, лишённым официального дистанцирования. Это был жест, в котором сочетались одобрение и сожаление, благословение и одновременно напоминание о хрупкости дара.

— Твой подвиг будет отмечен золотой статуей в Великом Лесу, — произнёс он тихо, как бы говоря с самим собой и одновременно утверждая решение Совета. — Хоть я и уверен, что тебе это безразлично, но для нас это очень важно.

Кирилл почувствовал, как внутри снова что‑то смещается: не уверенный подъём гордости, а скорее тяжесть ответственности. Статуя — символ, который наверняка для унгори означал не только признание. Это делало его поступок менее личным, и частью большой машины смысла и власти.

Хараго отставил руку, посмотрел с серьёзностью, которая не терпела пустых слов:

— Отдохни, Кирилл. Ты практически здоров, но усталость будет ещё долго уходить. Тебе понадобится и сила, и терпение. А затем путь дальше. Мир, что мы защищаем, не даёт права на долгое бездействие.

Ещё неделю Кирилл валялся в лечебнице унгори, правда спал теперь на нормальной кровати, а вокруг не ходили хороводом девчонки, но возможно, что их уход стал преждевременным. Каждую ночь ему снились всякие ужасы из прежней жизни и, хотя они никак не волновали, но всё же неприятно видеть который раз сцены гибели друзей или кадры попадания магического заряда в бункер узловой обороны, когда от сооружения, заполненного сотнями людей остаётся лишь воронка.

Воспоминания о прошлом перемежались тем что собрал за эту жизнь и всяким откровенным бредом, но постепенно Кирилла «отпускало». Бред становился менее отчётливым, в нём стало больше солнца, травы и неба, а лица усопших друзей отдаляться и терять чёткость.

Да, очень неприятно оказаться вдруг без своих «сожителей». Словно лишиться разом всех домашних любимцев. Не имея полноценной личности, они тем не менее обладали чем-то вроде характера, и Кирилл их воспринимал как собственную маленькую банду котов.

Горячего и упёртого Энергетического, спокойного и уравновешенного Водяного, Твёрдого и решительного Каменного, Непостоянного и подвижного Воздушного и жёсткого словно штурмовик Огненного.

Но дух жизни с ним, а значит нужно жить.

Приятной новостью стало то, что он не превратился в обычного человека. Все улучшения организма и мозга, проделанные симбиотами остались вместе с ним, а значит сила превышающая таковую у среднего человека раза в три, примерно двукратную скорость реакции, и прочие улучшения.

Он много гулял по тропам «Запретного Леса», вокруг научного центра Енори, где деревья росли так высоко и так плотно, что внизу, на уровне земли, всегда царил влажный полумрак, рассеиваемый лишь в полдень или ночью свечением папоротника, и мерцанием камней, устилавших дорожки.

Лес удивительно живой и подвижный. Ручей пробившийся из-под корней дерева, через день мог убежать куда-то по своим делам, а заводь с шумным водопадом, превратится в бурный поток или наоборот пересохнуть, открывая дно, устланное окатышами из настоящих самоцветов, превращавшееся в полдень, когда солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, в настоящую феерию цветов.

К его удивлению, ассистент и портальный браслет пережили всю битву с некродемоном, и ассист, практически никак не ощущаясь на голове, посматривал на мир через свой объектив, время от времени радуя сообщениями что связи нет, сигналов времени нет, солнце неправильное, деревья вообще совсем неправильные и ему хорошо бы оказаться в месте где связь возможна, и во всём этом чудилось сакраментальное: «Я слишком стар для этого дерьма».

Где‑то через неделю пастораль лесных заводей и полян, освещённых двумя лунами, приелась. Но не в буквальном смысле, а в том, что ритм восстановления и внешняя идиллия больше не действовали на него, как раньше. Вечерами он всё ещё смотрел на серебристые ленты света, что ложились на листья, и пытался ловить тот редкий момент спокойствия, но мысли постоянно возвращались к тому, что было.

И однажды утром он отправил Енори короткое сообщение через больничный терминал — отчёт о самочувствии и почти сразу же включив браслет переместился на площадку перед своим домом в Крыму. Дом стоял привычно, но в нём теперь было больше движения, чем обычно. Суетились автоботы подрезая кусты и траву, где-то в глубине слышались голоса и негромко звучала музыка. Пока отмокал в горячей ванне, приводил себя в порядок, сбривая щетину и медленно смывая с себя запахи чужого мира, в доме стало подозрительно шумно: где‑то стучали, где‑то говорили, слышался смех и щебет — всё то, что обычно сопровождает людей.

Когда он вышел на порог большой гостиной то увидел, что все жители их маленького колхоза уже собрались. Елена, Дмитрий, Таня, Вера и Галина сидели, как ни в чём ни бывало, пили чай и обсуждали последние новости.

Но стоило ему появиться на пороге, как вся толпа сорвалась с мест, словно подброшенная пружиной. Их шаги, голоса и объятия будто слились во взрыв эмоций: похлопывания, поцелуи, тёплые, иногда грубые в своей искренности жесты. Они облепили Кирилла, смели с ног, обнимали, теребили плащи и одежду, щекотали и жалели одновременно. Сначала это было немного смешно и неудобно, потом — отрезвляюще приятно: быть снова среди своих после всего пережитого.

Потом начался поток рассказов — долгий, фрагментарный, сдвинутый в разные стороны, потому что каждый слышал своё и видел своё. Елена, главным образом, говорила о том, что происходило во властных структурах: о комиссиях, заседаниях, экстренных распоряжениях и людях, ходившим с каменным лицом и круглыми глазами. На удивление, официального хаоса случилось немного. Ситуацию в основном удержали от ещё больших проблем решительными мерами и войсками. Но все продолжали охреневать от масштабов случившегося катаклизма, так как половина Царицына оказалось заражена эманациями смерти, а целые кварталы требовали деактивации и санации.

Из‑за этого Круг отменил выпускные экзамены в профильных институтах, направив всех, кто мог освоить узор «очищения», в приволжские степи. Вместо лекций и семинаров, студенты и преподаватели уходили в полевые лагеря, где их умения оказались куда важнее академических званий. Работа шла круглосуточно. Группы магов и военных очищали землю квадрат за квадратом, освобождая площадки для строителей.

Само место боя решили не восстанавливать в прежнем виде. Решение стало жёстким и символичным. Оставить участок пятьдесят на пятьдесят метров с вздыбленными трубами, порванными кабелями и истлевшим асфальтом как мемориал. Его оградят и сделают объектом памяти — напоминанием о том, чего им удалось избежать. Окружающую территорию перепланировали. Часть старых зданий снесли, поскольку их деактивация оказалась дороже строительства новых и под снос пошло больше сотни домов, включая огромные многоэтажные башни но строители обещали возвести лучшее и быстрее прежнего и уже начали завозить технику на очищенные квадраты.

В разговорах вскрывалась и ещё одна неприятная правда. Неожиданно оказалось много погибших — не только от прямого взрыва и огня, но и от отравления «чернотой» и от поднятых умертвий.

Дмитрий поделился своей историей в подробностях: как он буквально вытягивал чёрную грязь из Кирилла, как сам после этого слёг от отравления у Енори — и как, к счастью, сумел запустить очистку организма. Он провалялся пару дней, но остался жив. В его рассказе было и профессиональное спокойствие, и личное потрясение. Мастера такого уровня редко бывают склонны к панике, но и они не защищены от жутких последствий контакта с некроманой.

— А демона, — с ехидной усмешкой вставила Таня, — что ты прикончил, разобрали на кусочки.

Её голос, полный тёмного юмора, вызвал одобрительный хохот у оставшихся.

— За каждый грамм шла такая борьба, — продолжила она, под общий смех, — что просто ужас. Ещё бы — материал необычный и ценный. Причём единственной частью тела, оставшейся не в виде порошка, был отсечённый орган этого… — тут Таня сделала театральную паузу, усмехнулась и продолжила. — В академических кругах Евро‑Атлантистов началась настоящая истерика. Они рвались получить образец для изучения.

— Так что они попросили, — вставил Дмитрий, — чтобы им передали его для исследований. И вот что странно: Громов дал указание снять с члена точные параметры и на каждый запрос высылать каучуковую копию.

Елена впервые с начала разговора расплылась в улыбке:

— Я говорила, что у Атлантистов была истерика? Забудь. Настоящее шоу началось, когда им стали приходить резиновые члены — в упаковках, с бирками, и с просьбой поделиться результатами исследования. А в качестве «помощи для исследований» посылали пятилитровые банки графитовой смазки. Так что там до сих пор полыхает небывало яркое зарево истерики. К счастью сам «кристалл смерти» оставшийся после некродемона удалось спрятать от общественности и сейчас его исследуют в одном из институтов Унгори объединённая группа из специалистов двух рас.

Смешное и трагичное в этой истории переплелись так тесно, что иногда смех был единственной защитой от полного отчаяния. Они говорили долго, сменяя темы, переходя от техники к бытовым мелочам, от разговоров о павших до подробностей о грядущем ремонте и реконструкции.

Кирилл слушал, отвечал коротко и в нужных местах, но внутри всё ещё чувствовал слабость и ломоту — как старый шрам, который не даёт забыть о случившемся. Ему было важно слышать голоса этих людей, ощущать, что мир продолжает двигаться, и что, несмотря на масштаб разрушений, есть те, кто готов строить и жить дальше.

— Но тут ещё тема возникла. — Елена усмехнулась. — Тебе же третьего Героя присвоили. Ну и Ветровы словно ужаленные мечутся по Москве, доказывая, что «бюст на Родине Героя» положенный тебе по статусу, должен непременно стоять во дворе их усадьбы. Так что тебе ещё предстоит эта схватка.

— Не думаю. — Кирилл усмехнулся. — Я же вообще никакого отношения к Ветровым не имею. Моя биография началась в момент смены личных данных в здании Соцслужбы. И если здраво рассудить, то бюст должен стоять там, возле здания.

— А вот это — мысль. — Елена рассмеялась, и тут же вызвала меню и на виртуальном экране выбрала абонента.

— Константин Егорыч? — Да, вот, сидит напротив. Довольный и вполне неплохо выглядит. Но я к вам не по вопросу его самочувствия, а по вопросу бюста героя. Есть предложение поставить его возле главного Дома СоцСлужбы. Там же фактически началась его новая жизнь. Он сам? Так это вообще-то его идея. Свяжетесь? Отлично. — Она закончила разговор, и сфокусировала взгляд на Кирилле. — Хорошее решение. Куда лучше, чем то, что предлагали.

— Ну есть ещё один вариант. — Кирилл с улыбкой качнул головой. — Поставить бюст в деревне откуда начался мой путь. Но это уже из серии «поглумиться над Ветровыми».

— Чего они безусловно заслужили. — Добавила Галина.

— Сам-то что планируешь? — Поинтересовался Дмитрий.

— Пока у меня отпуск по ранению, а там посмотрим. — Кирилл развёл руками. — Может уволюсь из РГК и займусь чем-нибудь. Я всё-таки юрист, хот и учился через пень-колоду.

— Технически можешь сменить статус на капа, и вообще не работать. — Уточнила Вера. — Денег у тебя полно, соцстатус зашкаливает. Так что единственный ограничивающий фактор — скука.

— А можно заплатить соцбаллами за уход на досрочную пенсию. — Елена улыбнулась. — Будешь такой молодой пенсионер. Кстати, пару дней назад связывался Ковалевский и просил тебя по возможности выйти на него. Говорит, что есть интересные предложения.

В той или иной форме, предложения поступали со всех сторон, включая руководство Армии, озвучив вариант с окончанием академии Генштаба, и продолжением уже вполне нормальной военной службы, конечно с учётом уже имеющегося генеральского звания.

Таких как Кирилл генералов всегда было немало. Врачи, отраслевые специалисты и крупные инженеры получали свои «бумажные» погоны, просто по факту занятости в сфере подлежащей мобилизации или в сфере интересов обороны страны. Ну, например, начальник городской больницы областного центра — вполне генеральская должность, и окажись такой человек в роли главы медслужбы дивизии или армии, для него ничего существенного не изменится.

Кирилл тоже получил свои погоны фактически как технический специалист, и вот теперь ему предложили стать действительным войсковым генералом.

А в стране шли довольно бурные процессы. Унгори смонтировав портальные врата во Владивостоке и Москве, уже просчитывали монтаж врат на Урале, в Сибири и в Южном Крае.

Поставили бы и больше, но стационарный портал требовал редчайших и очень дорогих металлов в частности сверхтрансуранидов, а получали их совсем непросто. Пара ускорителей, занималась этим делом, но наработка шла чрезвычайно медленно. Миллиграммы в сутки.

И даже богатейшие залежи в мире Навь, не спасали, потому как сверхтрансуранид зоны стабильности — это не просто редкий металл, а металл получившийся в силу божественного недосмотра.

Так что всеобщая портализация откладывалась, а точнее плавно размазывалась во времени и пространстве, в соответствии с наработанными граммами в ускорителях.

Кроме внезапно возникшего и весьма плотного потока людей из Дальневосточного Края в Великороссию и обратно, Унгори поработали над степями Южного Урала, и там вставали деревья, через десяток лет преобразуя практически голую равнину в огромный лесной массив.

Вообще деловитые и немногословные унгори хорошо вливались в российское общество, а россияне, строившие две атомные электростанции в Унгори, отлично влились в их общество.