Мастер стихий 4

Глава 10

Продолжается судебный процесс над военным преступником генералом Смирновым обвиняемым по ста восемнадцати статьям уголовного кодекса Евроатлантического союза, и тридцати четырём статьям Международного Морального Кодекса, принятого всеми цивилизованными странами.

Суд уже заслушал показания двухсот тридцати пяти свидетелей, посмотрел больше тридцати часов видеозаписей и заслушал десятки экспертов, приглашённых по этому делу.

Сам Смирнов конечно же отсутствует в зале суда так как суд заочный, но по слухам он предлагал приехать лично в Гамбург, где находится штаб-квартира Высшего Уголовного суда, но суд отказался принимать Кирилла Смирнова, посчитав это прямой угрозой суду, внёс в список его преступлений ещё один пункт — угроза суду.

Таймс 30 сентября.

Совещания силовой верхушки страны — с искромётной креативностью прозванные «малым советом обороны» — всегда проходили в защищённой переговорной вне зависимости от серьёзности обсуждаемой темы. В этот раз закрытость была полностью оправдана: на кону стояло куда больше, чем привычные бумажные расчёты. В комнате, запах которой напоминал смесь вощёных столов и крепкого кофе, собрались министр обороны — генерал‑лейтенант Суворин, министр внутренних дел Дмитрий Николаевич Зубатов, министр промышленности Астафьев, министр иностранных дел Завойский, министр по чрезвычайным ситуациям Павел Ступин, шеф внешней разведки генерал‑полковник Дмитрий Фёдорович Исаев, председатель правительства Виктор Курбатов, министр госбезопасности генерал‑полковник Иванович, начальник разведки флота вице‑адмирал Никитин и, конечно, председатель Верховного Совета Пётр Сергеевич Громов.

Первым выступал руководитель аналитической группы, незаметный мужчина среднего роста в штатском костюме — Дмитрий Семёнович Булочкин. Он всегда скрывал глаза за простыми очками, избегал скоплений людей и предпочитал проводить вечера с котами во множестве жившими в его доме. Но его разум был острее бритвы что доказывали десяток орденов за вскрытых агентов иностранных разведок, схем вывода капиталов и саботажа.

Булочкин встал чуть в стороне между столом и экраном, убедился, что все слушают, и кивнул.

— Здравствуйте, товарищи. Полученный нами материал был проанализирован всеми доступными и подходящими методами, и я представляю выводы нашей группы.

На экране возникли кадры боя унгори с ульем первой категории: вспышки заклинаний, удары узорами и ровные ряды боевых магов.

— Итак, — начал он ровно, — по результатам анализа можно сделать несколько ключевых выводов. — Он переключил видеоролик. — Сила магов Унгори невысока; в среднем её мы оцениваем, как в полтора — два раза меньшую, чем у наших мастеров и архонтов. Это значит, что при тех же условиях наши специалисты, вероятно, бы смели верхние слои некрополиса. Группы наших магов высшего уровня численностью в тридцать–сорок человек способны уничтожить тварь первого уровня что потребовало бы больше времени и сил, но поле боя однозначно останется за нами. — Он поставил следующий ролик — и присутствующие увидели нанесение удара по личу главой Совета.

— Однако у них есть как минимум один маг высшего уровня, способный свалить некродракона первого уровня одним ударом. По силе он приближается к архиграндам, но, по всём параметрам, уступает генералу Смирнову. Это видно и по видеокадрам его атаки и по сопутствующим эффектам. — В сухом остатке: унгори не способны полностью зачистить буферный мир от проявлений некротики собственными силами; они плохо противостоят техноимперии Тарвала. На сегодняшний день мир Унгори находится в критическом положении и сжимается под давлением империи Тарвал. — Он сменил кадр — техника Тарвала, выжженная равнина, горящий лес, налёт штурмовиков на передний край унгори.

— Что касается Тарвалской империи: у нас нет детальной информации о её внутреннем устройстве, но по доступным материалам можно сказать следующее. Используется техника на уровне примерно шестидесятых–семидесятых годов двадцатого века — с местными особенностями и вариативностью. Двигатели внутреннего сгорания, турбины и пороховые пушки. На поле боя у встречаются многобашенные танки, двухфюзеляжные самолёты в трёх вариантах –два бомбардировщика и штурмовик, а также передвижные огневые точки с уклоном в мобильность, а не в защитные качества. — Булочкин переключил ролик и на экране показали поле, изрытое ямами детонировавших зарядов. — Специализированных средств ПВО мы не зафиксировали, но бронетехника оснащена орудийными модулями с возможностью вести огонь по воздушным целям под большими углами. Ударных наземных роботов и микроавиации — нет. И наконец — у них отмечены отсечные минные поля. Из этого можно сделать вывод, что их армия в настоящих, полноценных сражениях либо не участвовала, либо действует по другим стандартам ведения войны. — Он повернулся к собранию.

— Наш прогноз по столкновению российских ударных подразделений с армией Тарвала — позитивный. Их тактические возможности уступают нашим ударным средствам на три–четыре поколения в ключевых нишах. Однако это не означает, что можно действовать лоб в лоб без подготовки. У них есть массовые — пусть и примитивные — решения для локальных прорывов, и при ошибках в тактике мы можем получить тяжёлые потери. — Булочкин сделал паузу, затем перешёл к предложению от аналитической группы.

— Последовательность действий, которую мы рекомендуем, такова. Первое: нарастить численность магов и войск в буферном мире для ускорения зачистки некроочагов. Второе: построить форпосты с радиолокационной и разведывательной аппаратурой — стационарные и передвижные — для контроля пространства, не допуская повторных образований некрополисов и отслеживая аномалии. Третье. Начать полноценные поисковые операции и исследовательские работы для обнаружения полезных ископаемых и ресурсных биологических материалов. Четвёртое. По согласованию с унгори отправить в их мир экспедиционный корпус в размере ударного батальона или полка, для проведения разведки боем и получения точных данных об армии Тарвала включая захват техники и старших офицеров. Важно: во всех случаях присутствие генерала Смирнова обязательно, как фактора стабилизации и возможности срочной эвакуации в форс‑мажорных обстоятельствах. — Он сделал акцент на последней строке, чтобы слово «обязательно» прозвучало более основательно.

— Кроме того, — добавил Булочкин, — предлагается пара мер экономического и научного характера: разработать и запустить программы совместного мониторинга биологических и агрокультурных технологий унгори (если они готовы к обмену); открыть ограниченные торговые коридоры для отбора ресурсов, потенциально полезных для восстановления наших пострадавших экосистем; и создать резервные юридические механизмы для санкций в случае нарушения унгори договорённостей.

В зале зашумели. Кто‑то перевёл взгляд на Громова, кто‑то — на Исаева.

— На этом у меня всё, — закончил Булочкин. — Вопросы?

После доклада Булочкина в воздухе повисла тяжёлая пауза. Не столько от фактов, сколько от предложений: «войти» в буфер, нарастить силы и отправить экспедиционный корпус на территорию Унгори. В зале запахло кофе и нервами; лица собравшихся сузились, кто‑то машинально потер подбородок — все понимали: речь шла о прямом военном вмешательстве в дела чужой цивилизации. Началось не столько обсуждение, сколько настоящая полемика, где каждый из присутствующих выстраивал свою рациональность и страхи.

Министр обороны генерал‑лейтенант Суворин выступил первым из «ястребов», его тон звучал ровно, но бескомпромиссно.

— Мы не имеем права ждать, пока некротическая зараза дорастёт до наших границ. Буфер — это наш щит, но щит мягкий, как ничейная земля а Унгори не в силах отбить атаку. А значит долг армии — вмешаться и взять инициативу. Военная логика проста: контролируем пространство, уничтожаем очаги, не позволяем противнику (Тарвалу) использовать его как плацдарм. Экономические потери от бездействия будут выше, чем риски экспедиции.

Суворин опирался на расчёты Булочкина о технологическом отставании Тарвала и указывал на превосходство российских ударных средств. Для него военное вмешательство — инструмент профилактики и скорой, заметной выгоды. За ним тихо, но твёрдо встал министр по чрезвычайным ситуациям Павел Ступин:

— С точки зрения МЧС, чем раньше начнём зачистку, тем меньше будет катастроф на нашей территории. Прорывы и последствия разрушений у нас на плечах — и чем дольше мы медлим, тем больше простых людей окажутся в зоне риска. Нам нужны базы в буфере, чтобы предупредить и локализовать. Это не агрессия — это спасение.

Против этой линии поднялся министр внутренних дел Дмитрий Николаевич Зубатов, чей голос всегда отличался реализмом и упрощённым взглядом на проблему.

— Если мы зайдём во внутренние дела другого мира вооружённым корпусом, мы автоматически становимся участниками их гражданской катастрофы. Унгори не просто партнёр — это чужая цивилизация со своими институтами. Наши войска на их земле — это оккупация в глазах тех же унгори. Где гарантии, что это не развернётся в партию протестов и террористических актов?

Завойский, министр иностранных дел, подхватил ноту дипломатической опасности.

— Это создаёт международный прецедент. Даже если сейчас унгори кажутся нам «вменяемыми», вмешательство может быть использовано Тарвалом как повод предъявить претензии и мобилизовать третьи силы. Нам нужны какие-то механизмы, мандаты, механизмы контроля — простая «зачистка» без согласия Унгори может превратиться в дипломатическую катастрофу.

А шеф внешней разведки, генерал‑полковник Исаев, добавил.

— Мы не знаем устойчивости их политической структуры. Действующее руководство может просидеть ещё тысячу лет, а может рухнуть в любой момент. Вмешиваться сейчас — значит, делать ставку на текущий режим. Если он падёт, мы останемся заложниками чужой нестабильности. К тому же — у нас совершенно нет агентуры и глубоких данных, чтобы проводить комплексные операции по «удержанию» территории на годы.

Председатель правительства Курбатов как всегда озвучил экономическую и внутриполитическую сторону:

— Наш народ не примет длительную оккупацию чужой цивилизации ради неопределённых выгод. Бюджет, кадры, поддержка — всё это идёт под прицел. Нам нужно понять, есть ли поддержка населения, парламента и индустрии. Кроме того, как мы объясним потерю солдат и ресурса в операции «для кого‑то ещё»?

Министр госбезопасности генерал‑полковник Иванович мрачно напомнил:

— Любая военная операция — это ещё и информационная война. Если мы ошибёмся, последствия будут жестоки: диверсии на территории, удары по логистике, политическое давление внутри. Мы рискуем дать Тарвалу, и их потенциальным союзникам, идеологический плацдарм против нас.

Начальник разведки флота, вице‑адмирал Никитин, и представитель Генштаба Цветков привели обстоятельные технические аргументы: нужны надежные линии снабжения, безопасные порталы, резервные плацдармы, контроль за потоками ресурсов. Без этих гарантий экспедиция рискует оказаться изолированной.

— Пока не отработаем логистику и станем уверенно контролировать портал, — заявил Никитин, — я не подпишусь под переброской корпуса. Это не «поход на соседний хутор». Пути снабжения должны находится под нашим контролем.

В итоге весьма напряжённой дискуссии присутствующие выработали консолидированную позицию.

1) Этапность. Начать с расчистки буфера силами ограниченных контингентов и магов под строгим контролем; затем в зависимости от результатов — расширять операции. Это снизит риск «влезания» в чужую политику сразу.

2) Комбинированные структуры. Создать совместный командный пункт (комбинированный штаб), где военные и маги работают по единым протоколам с правом вето на критические решения, как обсуждалось ранее. Это отвечает на вызовы ответственности.

3) Экономический «подкуп». Параллельно развивать торговые и научные проекты с унгори (агро‑технологии, медицина) — это даст местным элитам стимул сотрудничать и снизит риск сопротивления.

4) Запасной план. Подготовить «план B»: эвакуационные коридоры, автономные базы и механизмы отключения порталов, если ситуация выйдет из‑под контроля.

Громов подытожил полемику кратко и жестко:

— У нас нет морального права ждать, но и нет права без оглядки влезать в авантюру. Решение — это всегда выбор риска: либо мы действуем сейчас и вкладываем ресурсы в быстрый контроль буфера, либо сидим и готовим ответ на следующий удар Тарвала. Оба варианта дороги. Делать ставку на Унгори — значит принять их риск как свой.

А Исаев добавил.

— Мы подготовим пакет решений и соответствующих им «страховых» мер. Но четкой и риск‑свободной гарантии не даст никто.

Кирилл несмотря на генеральское звание и подавляющую мощь удара в совещаниях подобного рода не участвовал. Не вышел ни лицом, ни рангом. Зато у него появилась другая, очень редкая для него роскошь — возможность походить на учёбу, спокойно проводить время с подругой и просто жить. Без оглядки на мировые проблемы и прочие сложности, которые в последнее время шевелились где‑то далеко и громко.

А девочки продолжая возиться с захваченными в Италии ценностями порадовали обнаружением прибора, позволяющего поставить стационарный портала с четырьмя мобильными точками выхода, и сразу же приспособили его к работе, поставив главные ворота между участками Кирилла и Дмитрия, а ещё четыре в городские квартиры и дома в Крыму. И это сразу невероятно упростило жизнь, так как появилась возможность после учёбы пойти искупаться в ещё тёплом море, оттуда выйти в Москве, и посетить концерт или спектакль, а может просто погулять и поужинать в ресторане.

Плюс к этому, Дмитрий обещал разобраться в структуре артефактов и сделать ещё несколько выходов, добавив к локациям Байкал, Петроград, Мадагаскар и Форт-Артур.

Новая транспортная сеть изменила ритм их повседневности. Утро начиналось в Москве с лекций, после занятий они проводили пару часов на в Крыму а вечером — спектакль или концерт в столице. Переезды, раньше отнимавшие часы, теперь измерялись наносекундами.

Побочные, но приятные мелочи — запах моря, песок под ногтями, песня чаек, жар на коже — воспринимались как обещание вечности. Вечерние прогулки по мокрой брусчатке после спектакля казались сценой из счастливой жизни, где нет завтраков с тревожными заголовками и срочных совещаний. В такие минуты Кирилл позволял себе забыть о браслете, о связях с магами и о том, что от этой видимой идиллии тянутся нити войны. Елена, опершись на его руку, смеялась и говорила мелочи, которые теперь казались важными: «Знаешь, это как будто кто‑то отсыпал нам пригоршню счастья».

Практически в то же время что и на Земле, на Унгори собирались старейшины Совета на внеочередное заседание. Люди живущие сотни лет конечно имели весьма разнообразный опыт включая интриги и организацию всяческих гадостей.

За предыдущие десять дней у Хараго Енори, выдалось много забот и неприятностей. Несколько его верных сторонников в Совете погибли, пока не приняли экстраординарных мер безопасности, но и Енори умел играть остро.

Оппозицию возглавлял Тубао Орси и три дня назад, в его лаборатории внезапно взорвался автоклав, унеся жизнь славного сына народа унгори. Именено так и сказал Енори выступая на телевидении, по поводу похорон члена Совета.

За ним, в дестабилизированном портале погиб его соратник — Мирао Ларги, и к месту назначения прибыл даже не труп, а мелкодисперсная взвесь, уделав весь приёмный узел и людей, стоявших в очереди на перемещение. Следом погиб самый молодой и подающий надежды член Совета, разбившись на воздушных гонках, что случалось чаще чем хотелось бы.

Так или примерно так закончили жизнь ещё десяток сторонников и организаторов оппозиции, и всё что они сейчас могли представить — едва ли тянуло на сопротивление. Но скандал конечно, попытаются устроить и тут нужно держаться наготове.

Человек ставший лидером оппозиции — Шинго Туран, ничего собой не представлял и явялся фигурой паллиативной и «зиц-председателем» Но надувался от гордости, внешне демонстрируя презрение к сторонникам Енори и покровительственное отношение к своим людям. Это безумно раздражало как тех, так и других, что в перспективе станет концом его карьеры в Совете.

Хараго Енори вошёл в амфитеатр как повелитель — тихо, словно ступая по чужим воспоминаниям. Белоснежное шало спадало с его плеч, капюшон бросал тень на строгий профиль, а знак Светоча на груди мерцал холодным, властным светом. Величие его не выглядело театральным, а отточено годами, потеряно и снова обретено в крови и страхе. В зале, где обычно слышались оживлённые споры, внезапно опустилась подавляющая тишина: даже шорохи воспринимались как крики.

Он оглядел зал. Каменные лица присутствующих не скрывали напряжения. Нарвадо Вури, владелец тысяч предприятий, сидел неподвижно, словно учитель, утративший веру в учеников. Созданная в его лаборатории капсула с мощнейшим ядовитым препаратом — внезапно обнаружилась на его рабочем столе, хотя никак, даже теоретически не могла там появиться. И это событие прошлось холодом по всем нервам. Он уже не считал, что победа близка и осталось лишь одно движение.

— Света Унгори, — произнёс Хараго, и зал откликнулся хором, но в голосах слышалась не радость, а испуганная солидарность: «Света… света…». Слова звучали как заклинание, которое необходимо произнести перед тем, как вступить в темноту.

Он сделал длинную паузу, и никто не смел нарушить её. В этом молчании слышалось всё: страх, подозрение, готовность к удару и пустота потерь.

— Вначале, — сказал он, — я прошу почтить память ушедших.

Стена негромкого шёпота прокатилась по залу; головы склонялись, глаза закрывались. Лицо Хараго Енори оставалось спокойным, но в спокойствии этом звенела сталь.

— Три дня назад, — его голос стал холоднее, — в лаборатории Тубао Орси произошёл взрыв автоклава. Погиб его сын, а сам он едва выжил.

Он видел, как по толпе прошла волна. Шепот, интонации, вопросы, которые никто вслух не формулировал. Тубао Орси сидел в первом ряду; его лицо было бледно‑белой маской, глаза — пустыми, как две дыры. Енори специально смешивал в кучу смерти своих и чужих сторонников, словно спрашивая у врагов ответа в двойном размере.

— Затем, — продолжал Хараго, — в дестабилированном портале погибает Мирао Ларги. На месте приёма осталась не тело, а пыль. Следом — молодой член Совета, разбившийся на гонках в небе.

Слова тихо падали в людей, словно холодные капли. Каждое имя — удар по хрупкой ткани доверия. Оппозиция, казалось, таяла: те, кто вчера громко топтал каблуками коридоры Совета, теперь прятали глаза и старались сделаться меньше.

— Это не серия случайностей. — сказал Хараго напрямик, и в его голосе не было жалости. — Это — послание.

Зал замер. Нарвадо Вури сжал губы, даже его маска спокойствия дала трещины. Перед глазами у него всплывала картина — капсула на столе, её металлический блеск, — результат уверенного взлома системы безопасности. Тот, кто смог доставить токсин до кабинета владельца — мог пойти и дальше.

— Шинго Туран, — произнёс Хараго Енори, — вы говорили о справедливости и праве на голос. Где эта ваша справедливость сейчас? Кто пойдёт на смерть за ваши речи? Вы говорили об оппозиции как о морали и законе, а теперь — что вы видите?

Зал наполнился гулом негласного возмущения. Туран вздрогнул, его губы дрогнули. Он упрямо словно ребёнок встал и попытался ответить ворохом слов, которые звучали слабее, чем требовалось.

— Мы требуем проведения расследования. Мы требуем раскрытия причин. Мы не станем молчать.

— Расследование? — Хараго усмехнулся холодно. — Кто будет расследовать, если одни умирают, а другие внезапно превращаются в пыль? Кому вы планируете доверить ключи от порталов? Кому дадите силу обвинять и карать?

Вопрос прозвучал как приговор. Некоторые члены Совета, проработавшие годы в тайных операциях, смотрели друг на друга с новой тревогой: кто из нас следующий? Кто из нас станет последним?

Тубао Орси поднялся. Его руки дрожали, но голос был ровен, хрипловат и остр:

— Я требую правосудия! — его слова были как удар в оголённый металл. — Я требую независимой комиссии, общественных наблюдателей и публикации всех фактов! Вы говорите «послание», но молчите, когда должны говорить правду! Среди погибших намного больше наших стороников чем ваших!

Хараго смотрел на него, и в взгляде древнего мага сквозило не только власть, но и усталость.

— Нам незачем кого-то убивать. Наша позиция прочна и понятна всему народу Унгори. А вот тем, кто убил заслуженных членов совета, как с нашей стороны, так и со стороны оппозиции вероятно требовался кровавый фарс для подрыва авторитета власти.

Атмосфера в зале накалялась. Публика, не имея права голоса, смотрела, как ещё вчера авторитетная и могучая оппозиция стремительно теряет опору в ситуации неопределённости, умело созданной Енори. Кто‑то шёпотом обсуждал варианты: «подставные убийства», «внутренний саботаж», «вмешательство третьей стороны», «попытка дискредитации». В этих словах слышалась паника, но и расчёт: унгори не привыкали бросаться вперёд лобовой атакой — они считали шаги, каждый раз измеряя последствия.

— Я предлагаю, — продолжил Хараго, — создать комиссию. Но она будет особой. Не внешней, а внутренней. Люди, которыми мы доверяем не по словам, а по делам. Люди, умеющие работать тихо и эффективно. И — слушайте меня — никто не будет делать громких заявлений до тех пор, пока у нас не будет неопровержимых доказательств.

Оппозиция заметалась, но ставок больше не принималось. Хараго не только предложил механизм, он подчеркнул тон — молчание — это власть. А власть, как всегда, требовала жертв, и у оппозиции уже не осталось иллюзий относительно того, кто станет этой жертвой.

Хараго, выходя из зала, молча посмотрел на Нарвадо Вури. Их взгляды пересеклись: один — хищный и уставший, другой — хищный и аккуратно опасливый. Они могли понять друг друга без слов: игра, начатая олигархом, поменяла правила, и он в ней оказался в роли проигравшего.