Мастер стихий 4

Глава 14

Варварское и ничем не спровоцированное уничтожение половины Европы, таким же варварским оружием как сама Россия, не подорвала дух Великой Империи живущей в Европейско — атлантическом Союзе.

Восстановление прибрежных городов, Антверпена, Роттердама, Кале, Лондона, Гавра и других, идёт полным ходом и строго по старым чертежам и сохранившимся образцам. Одновременно ревизуются все коммуникации и подземные сооружения. Мы сделаем наши города ещё лучше, а Россия так и будет пребывать во тьме своих развалин и дикости.

Таймс 25 февраля 2084 года.

Всё то время, пока русские методично чистили целый мир, превращая Навь из смертельной ловушки в контролируемое пространство, унгори, по другую сторону порталов, пытались отвоевать хотя бы кусок собственного. И кое‑в чём даже преуспели. Их война выглядела несколько беднее на ресурсы, но от этого не менее ожесточённой и яркой.

Удар, нанесённый маштари, вошёл в историю Унгори ещё до того, как отзвуки его стихли в горах. Два десятка магов ветра и воды — маштар, элита из элит, — собранные в одну ударную группу и возглавляемые самим адмаштар, обрушили на северный фас армии империи силу, к которой Тарвальская империя не была готова ни теоретически, ни практически. Один-единственный, но выверенный до мелочей удар смёл северный фас имперской армии начисто, уничтожив четвёртый и значительную часть пятого легиона.

Огромный циклонический вихрь, вызванный ими, родился далеко в океане. Воздух в его сердце остыл до минус шестидесяти, ветер срывал верхние слои воды, дробил их в ледяную крошку, летевшую вперёд, словно шрапнель. Этот вихрь шёл к побережью совсем недолго ведь его вели, направляли, подкармливали эфиром, держали на нужной траектории, чтобы не разрушить собственные берега и города. И когда он ворвался на побережье, нависая над укреплениями Тарвальской империи и прошёлся по её тылам и переднему краю, всё закончилось очень быстро.

Войска на северном фасе большей частью просто… выморозило. До звона. Открытые участки, передовые линии, склады, полевые штабы — всё оказалось в зоне, где воздух убивал быстрее меча. Люди, животные, техника, всё, что жило и двигалось, превратилось в хрупкие, звенящие при малейшем ударе фигуры. Передовой группе магоинженеров, шедшей следом, осталось только дойти до арки портала, уже наполовину засыпанной льдом и крошевом, заложить эфирные заряды в её ключевые узлы и разнести конструкцию в пыль. В прямом смысле — от некогда стратегического портала остался только обломанный камень и осколки металла.

Но любой такой удар имеет последствия — и расхлёбывать их пришлось обеим сторонам.

Маштари, вернувшись, спокойно и без лишнего пафоса объяснили Совету, что цена этого удара была огромной. Они потратили треть всех накопленных запасов энергии — не личной, а той, что хранилась в их хранилищах, камнях, контурах, алтарях. На ещё на один такой удар в полную силу их хватит. Один. Вторую треть резервов они оставляют под это. А оставшуюся треть придётся использовать на купирование неизбежных климатических изменений в горах: они объяснили, что подобное вмешательство в погоду не проходит бесследно. А от стабильности горного климата зависит жизнь примерно миллиона унгори — целые долины, реки, урожаи, города.

Совету, привыкшему в последние месяцы мыслить категориями «раздавить, добить, дожать», пришлось резко умерить свои аппетиты. Стратегии встречных ударов, наступлений вглубь территории империи и красивые стрелки на картах пришлось переписывать, считая уже не только боеприпасы и людей, но и каждый крупный эфирный манёвр. И следующий «чудо-удар» теперь измерялся не только километрами продвижения фронта, но и тем, сколько эрговатт будет на него потрачено.

Но для Тарвала последствия выглядели куда мрачнее.

Удар, уничтоживший полтора легиона, просто так в отчётах не спишешь. Это не локальная неудача и не тактическая ошибка командира — это стратегическая катастрофа. Аналитики империи лихорадочно просчитывали варианты противодействия просчитывая модели, поднимая архивы, изучая старые легенды о магических погодных войнах и в итоге смогли придумать очень немного.

В качестве ответа в штабах родились лишь три реальные меры: тепловые пушки из списанных реактивных двигателей, способных нагревать воздух и грунт вокруг позиций; термокостюмы для личного состава, чтобы хоть как-то защитить людей от резких провалов температуры; и передвижные утеплённые домики, куда солдаты могли бы спрятаться от потоков убийственного холода. Лучше, чем ничего, но это никак не отменяло простого факта: если по тебе снова ударят таким же циклонным кулаком, спасутся не все и не везде.

А главное — одновременное убытие на тот свет примерно трёхсот тысяч человек требовало не просто компенсирующих мер, а глобальной перестройки всей военной машины. Это значило, как минимум, немедленное падение Северного фасa обороны — там, где в спешке окапывались ошеломлённые и обескровленные остатки пятого легиона. И требовалось срочное усиление центрального узла фронта, где сейчас воевали первый, второй и третий легионы, понимая, что при следующем ударе к ним может просто некому прийти на помощь.

По факту, за три месяца боёв Тарвал потерял полностью три легиона. Восьмой ещё как-то сохранил офицерский корпус — командиры сумели сбежать, бросая личный состав. Четвёртый легион пал полностью — от него не осталось ни структур, ни традиций, ни скелета управления, а лишь штандарт и собственно техника. От пятого выжили только тыловые и инженерные подразделения, те, кто стоял чуть дальше от удара, и чья задача строить, снабжать, ремонтировать, а не принимать на себя первый шквал.

Учебные и полигонные части империи изначально не предназначались для восполнения таких потерь. Да, при населении в полтора миллиарда человек Тарвал мог теоретически содержать армию втрое большего размера. Мог гнать в строевые части десятки тысяч новобранцев. Но вооружённая толпа — это не армия. Это всё ещё толпа. Без обученных командиров, обкатанных сержантов, отлаженной структуры, традиций и боевого опыта все эти люди становились просто удобной целью для очередного циклона или эфирного удара.

В итоге занимаемая Тарвалом территория начала съёживаться. Медленно, но неотвратимо. На картах это выглядело как отступление линии фронта на четверть прежней глубины, но за сухими цифрами стояли сожжённые гарнизоны, брошенные склады, оставленные форпосты.

Освобождённое пространство не бросали пустым. Империя, привыкшая наступать, вынуждена была учиться обороняться. Земля, ещё вчера считавшаяся «надёжным тылом», начала покрываться защитными сооружениями. Строили подземные укрытия — глубоко, многослойно, с запасами воздуха и еды. Прокладывали крытые галереи, соединяющие опорные пункты, чтобы войска могли перемещаться, не выходя под открытое небо, ставшее внезапно опасным. Поднимали быстровозводимые купола над ключевыми позициями — временные, но крепкие, с собственной системой обогрева и поддержания климата.

Мир Тарвала менялся. Империя, привыкшая считать себя хозяевами мира, вдруг поняла, что на другом конце горизонта у неё появился противник, способный не только отвечать, но и ломать её привычные правила игры.

Пока обе стороны ломали головы, как жить дальше с новыми реалиями, Кирилл сдавал зимнюю сессию. В аудиториях пахло мокрым мелом, пылью и кофе из автомата, студенты традиционно не досыпали, списывали, переживали — и только в его зачётке между «отлично» и «зачтено» невидимыми буквами стояли Навь, некрополисы и бого-лич.

Вопрос практики встал отдельно. По всем формальным правилам он оставался студентом, и к его курсу прилагался обязательный пункт: «прохождение предвыпускной практики». Формально деканат уже почти согласовал вариант: зачесть ему службу в спецподразделении Верховного Совета — и волки сыты, и овцы целы, и от отчётов можно не сходить с ума. Но стоило кому-то вслух задать простой вопрос: «А куда, простите, можно даже формально направить на практику генерала и героя СССР?» — как даже самые бюрократически закалённые сотрудники почесали затылки. Смотрелось это, мягко говоря, криво.

И вот тут у какой-то светлой головы, сидящей на одном из высоких этажей власти, родилась, на первый взгляд, блестящая идея: учредить «Специальную посольскую миссию Верховного Совета в Унгори». Красиво, современно, дипломатично. А начальником этой миссии назначить, разумеется, Кирилла.

На бумаге всё складывалось почти идеально. Структура выстраивалась так, что во главе — формально громкий, но по сути «липовой» председатель, не имеющий права подписать ни единой серьёзной бумаги без визы советников. В советники ему планировалось дать парочку опытных дипломатов — знающих все изгибы коридоров МИДа, и способных разговаривать часами, ничего не обещая, и при этом выглядеть очаровательными. А ещё — десяток-другой «молодых перспективных кадров» из числа детей высокопоставленных работников. Для них миссия в Унгори становилась бы и «боевым крещением», и красивой строчкой в послужном списке.

Идея выглядела, как казалось авторам, абсолютно выигрышной. Молодой герой — витрина, вокруг него — опытные кураторы, сверху — контроль, снизу — подъём молодежи. Всем хорошо, все довольны.

Проблема была в том, что этот план требовалось озвучить самому Смирнову.

Когда его пригласили в начальственный кабинет и с важно-одобрительной интонацией начали излагать сценарий — с пунктами, этапами, «вы же понимаете, это большая честь» и «в ваших интересах, Кирилл Петрович» — он дослушал до середины первой пафосной фразы, слегка усмехнулся, развернулся к двери и вышел. Не сказав ни «да», ни «нет», ни «вы с ума сошли». Вышел, прервав докладчика на полуслове, оставив того с раскрытым ртом и недопитой чашкой кофе.

Дальше началось бурление.

Полился целый поток жалоб, рапортов, служебных записок и возмущённых обращений «к вышестоящим органам». Писали о «подрыве авторитета», «недопустимом нарушении субординации», «крайне нежелательном стиле общения с дипломатическим корпусом». Кейc пытались раскрутить как пример «опасного прецедента», когда герой начинает «слишком много себе позволять».

Но у этой прекрасной бюрократической атаки имелась одна маленькая, но очень глубокая проблема: предъявить самому Смирнову по факту было нечего.

МИДу он не подчинялся вообще. Формально — ни одним приказом, ни одной строкой в подчинённости. Даже Армейский Миротворческий Корпус, с которым многие связывали его деятельность, он мог вежливо (или не очень) послать на три буквы — и юридически имел на это право. Корпус существовал как отдельное формирование, к обычной армии не относясь, а значит, ни один гордый генерал или дипломат не мог вытащить из рукава бумагу с надписью: «обязан явиться и подчиниться».

Кирилл в этом странном клубке лояльностей и полномочий оставался фигурой, которую очень удобно иметь, когда надо спасать мир и чрезвычайно неудобно — когда его пытались засунуть в красивую папку с надписью «управляемый ресурс».

С председателем Верховного Совета, Громовым, у Кирилла отношения сложились странные для военного и политика — по‑настоящему доверительные и при этом строго профессиональные. Они оба чётко понимали границы. Кирилл не лез в вопросы государственного управления, хотя его к этому постоянно, настойчиво и с разных сторон подталкивали. Он сознательно ограничился функцией ферзя на поле боя — фигуры, появляющейся в самый опасный момент и полностью меняющей расклад, — и никак не пытался реализовать свой военный авторитет в гражданской жизни.

Когда Громов в очередной раз прямо предложил «войти в политику», он ответил без обиняков: у атомной бомбы тоже, вообще-то, много возможностей. Но никто в здравом уме не использует её для решения электоральных или социальных вопросов. И личных амбиций у него нет и быть не может, просто потому, что он не понимает, зачем ему этот чемодан без ручки и колёс.

— Моя мера ответственности заканчивается на поле боя, товарищ Верховный, — Кирилл пожал плечами. — Нравится это кому-то или нет. Полно же вокруг молодых, резвых и креативных. Вот пусть они и участвуют в скачках. А я, с вашего позволения, побуду вне этих баталий.

— Это понятная позиция, — Председатель с лёгкой улыбкой кивнул и подлил себе чаю. — Понятная, но неправильная. А кому мы оставим нашу страну?

Кирилл нахмурился, потом медленно, почти театрально округлил глаза.

— Ну это странный вопрос. — На мне, выходит, прям сошёлся клином белый свет? — он усмехнулся, но в голосе уже звучало раздражение. — Я, возможно, буду грубоват, но не дохрена ли страна у меня требует? У меня, в связи с этими скачками, и детства как такового не случилось. Ни детства, ни юности… А теперь вы и вовсе хотите забрать всю мою жизнь. Ради чего? Чтобы дать зонтик таким деятелям, как в том же МИДе, пожелавшим запрячь меня в свою телегу?

Он на мгновение замолчал, подбирая слова, и потом уже без всяких фильтров продолжил:

— У меня такое ощущение, что люди смотрят на меня и думают: «Эге, а прикольно он тащит этот воз. А давайте мы ему ещё пару телег прицепим, по бокам — совки, снег отгребать, на башку — фонарь, чтобы и ночью хреначил, а в задницу — грабли, чтобы после себя колею не оставлял». Знаете, сколько писем и обращений отсеивает мой ассистент по тегу «хитрозадый хрен»? Девяносто процентов. Ещё девять процентов — дамы, рассказывающие, как и что они мне сделают в постели. А остаток — официальные письма с требованиями! посетить то или иное мероприятие или заседание.

Он криво улыбнулся, но эта улыбка была больше похожа на оскал.

— Например, вчера пришло письмо от общественного совета МВД с требованием прийти на совет и что-то там объяснить. Требованием, Петр Сергеевич! И вот это всеобщее помешательство меня очень смущает. Вы хотите, чтобы я уехал из страны? Или это такая информационная провокация?

Громов молчал долго. Куда дольше, чем ожидал Кирилл. Он сидел, нахмурившись, чуть откинувшись в кресле, и, судя по редким движениям взгляда, явно работал не только головой, но и через ассистента, проверяя факты, подгружая статистику, смотря на реальные массивы обращений.

Когда он, наконец, поднял глаза, в его взгляде не было ни раздражения, ни обиды — только тяжёлое понимание. В этот момент Смирнов даже мысленно пожалел невидимых кукловодов, решивших «тихонько поиграть» его именем.

— Да, ты прав, — тихо сказал Громов. — Сварог говорит, что есть все признаки скоординированной атаки на тебя. И очень хорошо, что это всё выплыло сейчас, а не позже.

Он сделал паузу, словно фиксируя в голове какое-то решение, и добавил уже сухо, по-деловому:

— И чтобы тебя успокоить, я сейчас оформлю смену подчинения спецгруппы Верховного Совета не самому Президиуму, а лично мне. Без промежуточных инстанций. Такой вариант принимается?

Кирилл посмотрел на него внимательно, оценивая не только слова, но и то, что за ними стоит: отсечение лишних рук, которые тянутся к нему через формальную вертикаль.

— Принимается, — коротко кивнул он.

В этот момент их договорённость стала не только устной, но и политической реальностью: ферзя поля боя выводили из чужих игр и ставили под прямой, персональный контроль единственного человека, которому он ещё был готов доверять.

— Теперь по участию в войне унгори. Ты извини, но это никак иначе не оформить как участие спецназа резерва главного командования, а стало быть ты будешь командиром этого формирования. Нет у нас в составе РГК офицеров старше тебя. Но начштаба минобороны даёт очень грамотного, плюс зампотеха и начальника разведки. Там вообще случайных людей не будет, потому как мы набирали этих ребят как возможно последний заслон перед некротварями. Такой батальон размером с бригаду — три тысячи человек — шесть рот по пятьсот человек, командир роты минимально майор. Понимаю криво выглядит, но мы вынуждены действовать в ограничениях, наложенных на нас ещё чёрт знает когда. Не больше батальона и точка. До сей поры вроде и не требовалось больше, а сейчас вот забегали. И пока снимем, всё уже закончится.

Знакомство с офицерами батальона вышло простым и коротким, почти обыденным по форме и очень многозначительным по сути. Командиры, собранные в штабной палатке, держались предельно корректно — без подобострастия, но и без показной удали. Каждый из них прекрасно понимал: если дойдёт до прямого столкновения мощи, вся их храбрая толпа для Кирилла — на один зуб. И не потому, что они слабы, а потому, что мощь генерала Смирнова как самого сильного энергетика Союза а возможно и всего мира, просто не поддаётся описанию.

С другой стороны, и Кирилл прекрасно видел, с кем имеет дело. Ударная мощь части — фактически корпуса, скрытого под вывеской батальона, — была более чем внушительной. На поле общевойскового боя они могли вполне уверенно «дать прикурить» дивизии полного состава: Тактические ракеты, штурмовая авиация, артиллерийские системы, слаженные штурмовые роты из ветеранов, отработанные схемы взаимодействия. Не парадные части и не «элитные витрины», а те, кто должен заходить туда, где остальных ждёт поражение.

Плюс к этому шли приданные маги рангов архимастер и архимагистр. Не одиночки‑фанатики, а встроенные в структуру боевые специалисты с мощными накопителями и допуском к серьёзным узорам стратегического класса и огромным боевым опытом. Каждый из них отдельно представлял собой очень серьёзную силу, а вкупе с техникой и подготовкой батальона становился тем фактором, который нельзя было игнорировать ни при одном планировании.

Разговор шёл коротко, по делу. Уточняющие вопросы по взаимодействию, несколько честных замечаний насчёт зон ответственности, одна‑две жёстких правки в формулировках приказов — и всё. Никаких театральных речей, никаких попыток «продавить авторитетом».

В результате с людьми Кирилл договорился быстро. Без лишнего шума, но так, что все всё поняли. И, что особенно ценно, — к всеобщему удовольствию: офицеры получили чёткие правила игры и уверенность, что их не бросят под раздачу ради красивой галочки, а Кирилл — боевую единицу, которая не будет ломаться в самый неподходящий момент.

Мигнувший синий огонёк на портальном браслете он заметил не сразу, а как заметил, связался с Еленой объяснив, что ему нужно сбегать на «ту сторону» и он постарается быть к ужину.

Подруга лишь тяжело вздохнула, и коснувшись губами губ Кирилла молча кивнула.

На площадке перед виллой главы Совета, в тени высокого дерева его дожидалась молодая женщина и стоило Кириллу оказаться на плитах перед домом, он вскочила, поклонилась и коротким жестом создав портал, пригласила его перейти туда.

А перейдя во второй портал он оказался в холле Совета, где его снова встретили и проводили в зал где с документами и картами работали десятки унгори, в том числе и маштар похожие в своих цветистых одеждах на капустный кочан.

— А, наш юный друг. — Хараго Енори улыбнулся, и раскрыв руки, что означало высшую степень доверия к гостю, пошёл Кириллу навстречу.

— Вот друзья, рад представить вам лично, того кто в одиночку почти уничтожил южный край обороны Тарвала.

Военные на мгновение выпрямились, подняв подбородки, и склонили головы в ритуальном поклоне, а маги, трижды хлопнули ладонями.

— Вот, — Хараго подвёл Кирилла к огромной карте, где отмечались все передвижения вражеских и своих сил. — Мы смяли им северное крыло обороны, но они экстремально укрепили центр, и активно зарываются в землю. Но всё это половина беды. А собственно беда заключается в том, что они стали совершать длинные полёты на большой высоте и бомбить наши поселения и города. И мы ничего с этим не можем сделать.

— В принципе, наша страна готова оказать вам помощь в отражении агрессии, но мы хотели бы ответной помощи. — Кирилл повернулся к Енори. — Во-первых это помощь в освоении портальных технологий. Сейчас у нас весьма приличные сложности как с экономичностью порталов, так и со стабильностью их работы.

— Решаемо. — Глава Совета кивнул.

— А во-вторых, мы хотели бы методологической помощи ваших специалистов в области растениеводства и садоводства. Ну, и мы не станем выполнять никакие приказы вашего командования. — Кирилл твёрдо взглянул в глаза Хараго. — Вы выделяете нам задачу, мы её решаем. Как именно — определяем сами. Конечно без всяких экологических катастроф и серьёзного попутного ущерба.