Мастер стихий 4

Глава 11

Полученные восьмым управлением Центральной разведки ЕАС данные, неопровержимо свидетельствуют о том, что русскими удалось достичь прорыва в воспитании эфиристов нижних уровней, проходя первые три — четыре этапа за год, и достигая уровня старшего мастера к исходу первого цикла обучения и тренировок.

Самые впечатляющие успехи достигнуты в области пробуждения дара в тех, кто по европейским стандартам не мог быть отнесён к категории одарённых.

Их поднимают до уровня постигающий, что открывает для них широкие возможности по управлению техноэфирными механизмами и конструкциями, многократно расширяя кадровое основание.

Школа где происходит обучение находится в Особом административно-территориальном образовании Малышевское в районе Урала, с полностью закрытым режимом посещения, и тройным кольцом охранных систем…

Заместитель начальника 6 отдела восьмого управления полковник Закири.

— Мы проигрываем войну, — голос Хараго Енори звучал негромко и глухо, но в этой ровной монотонности слышалось не смирение, а усталость человека, слишком долго державшего на себе целый мир. Он говорил так, словно убаюкивал не собеседника, а собственную старую боль, которую уже невозможно ни заглушить, ни вытравить. — Мы воюем уже двадцать лет. Двадцать лет, Лиардо. И за эти двадцать лет мы потеряли половину континента и почти всех самых сильных магов, на которых вообще могла опираться Унгори. — Он поднял взгляд, и морщины у глаз словно прорезались глубже. — Ты спрашиваешь, зачем я отдал тому парню родовой артефакт? — в уголках губ мелькнула сухая горькая усмешка. — Да я бы ему отдал всех своих дочерей, всех до единой, если бы это хоть на шаг помогло вытащить нас из той дыры, в которой мы застряли и в которую продолжаем проваливаться каждый день. — Он немного помолчал, давая словам осесть, словно пыль после взрыва.

— Подумай сам. После эпидемии красной сыпи, начавшейся после пожара в лаборатории Тарсо Альдари, мы потеряли три четверти населения. Три четверти, Лиардо. А у нас и так было немного людей — всего пятьсот миллионов на весь огромный мир Унгори. Целая планета, раскинувшаяся от ледяных пустошей до тропических архипелагов, и всего полмиллиарда разумных. И теперь нас ещё меньше. И мы ещё более разобщены, чем раньше. — Он говорил всё тем же ровным тоном, но в каждом слове чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Да, у каждого, кто достиг совершеннолетия, есть порталы. Да, человеку ничего не стоит во мгновение ока оказаться в любой из пятисот миллионов точек нашего мира. Пятьсот миллионов дверей, ведущих куда угодно. Но скажи мне честно: часто ли они пользуются этим правом? — Хараго чуть подался вперёд. — Нет. Они сидят по своим норам, прячутся в уютных коконах, работают удалённо, а всё остальное время проводят в виртуальном пространстве. И там — тоже чаще в одиночку или среди сгенерированных, послушных, абсолютно безопасных персонажей. Мир, где всё можно, но никто ничего не хочет. — Он тяжело выдохнул.

— И вот когда к нам пришёл враг, когда в наш мир шагнули чужие армии, когда зашумели в небе их летающие крепости и переполнились наши госпитали, оказалось, что защищать Унгори… практически некому. Несколько школ магического боя, дети до шестнадцати, которых мы бросаем под заклинания и сталь, и несколько сотен тысяч стариков, ещё помнящих, что такое честь, долг и стыд… Они умирают. Каждый день. Умирают, чтобы все остальные социальные трутни могли продолжать своё тихое, комфортное, абсолютно бессмысленное существование.

Собеседник главы Совета, председатель партии «Молодые голоса» Лиардо Нунса кивнул медленно, с усилием, словно каждое движение шло против внутреннего сопротивления. Ему было, что ответить и чем возразить — но слова застревали. Он ещё вчера получил проект закона «О социальном капитале», документа, не просто меняющего отдельные нормы, а ломающего привычную структуру общества. Закон буквально отсекал от принятия важных решений и доступа к ценным ресурсам всех тех, кто существовал вне общества, кто жил, не отдавая миру ровным счётом ничего. А это — четыре пятых населения планеты. Четыре из пяти.

Нет, закон не бросал их в нищету и не обрекал на голод. Никто не собирался лишать их крыши над головой или базовой еды. Но эпоха, когда можно было годами жить в самых комфортабельных гостиницах, не выходя из личного номера, и ежедневно заказывать деликатесы к столу, не дав миру ни капли усилий, — заканчивалась. Безвозвратно.

— Хочешь всего этого? — когда-то сказал Енори на закрытом заседании, и Лиардо ярко вспоминал этот момент. — Иди работай на благо мира. Или защищай его. Неважно, кто ты: маг, ремесленник, программист, торговец или певец. Важно лишь то, что ты делаешь хоть что-то, а не только потребляешь.

Согласно законопроекту, полезной деятельностью считалась почти любая реальная активность, включая торговлю, надомное творчество, даже мелкий бизнес. Да, по меньшим расценкам и с более скромными привилегиями, чем у тех, кто шёл на фронт или в крупные общественные проекты, но тем не менее — это был вклад. Шанс для каждого доказать, что он не просто рельеф местности.

Неожиданно законопроект поддержали маштари, та самая замкнутая группа, обычно предпочитавшая стоять в стороне от любой большой политики. Полторы сотни их магов уже проходили слаживание в частях, готовящихся нанести удар по северному фасу наступавших войск и уничтожить вражеский портал. Для всех унгори это стало беспрецедентным знаком: те, кто всегда молчал и наблюдал, теперь встали рядом с теми, кто сражался.

Операцию готовили давно, по крупицам собирая сведения, ресурсы, людей. Но внезапно подготовка двинулась стремительно, почти рывком, пока имперцы не очнулись от удара, нанесённого магом с Земли. Пока враг всё ещё пытался понять, что произошло, Совет впервые за много лет попытался действовать, а не реагировать.

Подготовкой руководил Хараго Енори лично. Фактически он собрал в своих руках всю ударную силу мира, свёл воедино военных, магов, маштари, добровольцев. Он мог бы и имел полное моральное право, просто подмять под себя Совет, навязать свою волю, поставить всех перед фактом. Но не стал. Продолжал объяснять, убеждать, показывать, договариваться. Не как диктатор — как человек, который ещё верит, что мир способен понять, что с ним происходит.

Кроме партии военных, изначально поддерживавших Енори, к нему уже присоединилась весьма влиятельная партия учёных и последователи Единой Матери — магов природы. Те, кто ещё вчера спорил о грантах и направлениях исследований, сегодня подписывали мобилизационные бумаги и отправляли своих людей на фронт, к умирающей земле, пытаясь хотя бы заткнуть самые страшные раны.

В жёсткую оппозицию встали промышленники — те, кто привык считать только прибыль, а не потери. К ним присоединилась часть торговцев, в суматохе и внутренних раздорах фактически развалив свою партию. И, разумеется, партия «Вдохновение» — вечные дети системы, привыкшие к тому, что талант сам по себе уже оправдание. Они с одной стороны требовали подачек от государственных структур, новых вольностей, расширения культурных привилегий, а с другой — яростно отказывались принимать на себя хоть какую-то ответственность: за людей, за города, за будущее.

На сегодняшнее утро голоса в Совете разделились шестьдесят на сорок процентов в пользу Енори. Это ещё не триумф, но это случилось впервые за долгие годы и звучало подобием надежды. И число его сторонников всё увеличивалось. Не потому, что он умел красиво говорить, не потому, что шантажировал или давил, — наоборот. Он никого не уговаривал и никому не льстил. Он просто раскладывал перед ними документы, сводки, донесения с фронта, статистику по смертности и рождаемости, отчёты о падении городов. Показывал фотографии уничтоженных портальных узлов, пустых кварталов, детских учреждений, превращённых в лазареты. И делал из этого простые, страшно логичные выводы о будущем их мира.

Мира, уже трещавшего по швам — но ещё не окончательно сломанного. Мира, у которого всё ещё оставался совсем небольшой шанс.

Портальный артефакт настолько плотно и незаметно вплёлся в повседневную жизнь двух семей, что ни жёны Дмитрия, ни он сам, ни Кирилл с Еленой уже просто не представляли себе, как можно жить иначе. Как это — проснуться не под мягкий, размеренный шум моря, не под солёный ветер, врывающийся в приоткрытое окно, а под унылый гул городского трафика? Как — выпить первую чашку кофе не на набережной, у столика уважаемого Самвела Саркисяна, где бариста уже по взгляду знал, кому сколько сахара класть, а где-то в душной кухне многоэтажки?

Утро стало для них чем-то вроде тщательно выстроенного ритуала. Сначала — море. Свежий бриз, чуть влажный песок, медленно просыпающийся городок, пару неторопливых фраз с Самвелом, новости, пересказанные вполголоса вместе с поданным кофе. И только потом — Москва. Мгновение — и они уже в своей столичной квартире, как будто ничего и не было: тот же подъезд, те же соседи, тот же знакомый лифт, и только соль на губах да лёгкий привкус свободы напоминали, откуда они сюда явились.

Днём, каждый занимался своим. Учёба, встречи, отчёты, приёмы, короткие разговоры на повышенных тонах и длинные переговоры шёпотом. Но где-то на самом краю сознания всегда теплилось спокойное знание: этот день закончится не в пробке, не под вой сирены, а снова под шёпот волн. Вечером, закончив дела, они возвращались к морю так же просто, как кто-то возвращается со смены домой — шаг сквозь портал, и вот уже закат разливается по воде, воздух густеет теплом, а мир кажется гораздо менее враждебным.

А оттуда, уже практически не задумываясь, можно было в любой момент мгновенно переместиться в подмосковный посёлок, пока ещё выглядевший немного странным и даже нелепым: среди просторного, почти девственного ландшафта стояли всего три огромных дома, как высадившиеся на поляну корабли. Но совсем рядом уже трудились мастера, тщательно размечая землю под ещё четыре участка. На этих участках собирались строиться люди, чьи фамилии знала и боялась половина мира: министр госбезопасности Иванович, Председатель Центробанка Тупицын, глава Академии Наук, физик Архангельский и как-то удивительно легко, почти без скрипа, вписавшийся в эту компанию Константин Семёнович Ковалевский с молодой женой — менталисткой Еленой Сергеевной Жизневской.

Воздух в посёлке был особенным. Здесь уже пахло не только свежеспиленной древесиной и сырой землёй под будущими садами, но и чем-то ещё — деньгами, властью, амбициями, возможностями. Тут закладывали не просто фундаменты домов — тут неспешно, но неумолимо закладывался фундамент нового круга влияния, нового закрытого мира, в который попадали только по приглашению.

Фридрих фон Штауфен, когда-то давно прозванный Барбароссой, отнёсся к такому соседству более чем благосклонно. Для человека его возраста и его биографии перспектива оказаться бок о бок с министром госбезопасности, главой Центробанка, академиком и весьма неглупым Ковалевским стала не угрозой, а подарком судьбы. Наконец-то у него появлялись не только достойные собеседники, с которыми можно говорить о вещах, выходящих за рамки светской болтовни, но и, что уж там скрывать, отличная компания для неторопливых дегустаций хорошей еды и дорогих напитков.

Фридрих даже будучи нежитью, в подземелье умел обустраивать свою жизнь так, чтобы в ней нашлось место удовольствиям. А сейчас вокруг Барбароссы практически постоянно крутились юные девицы — иногда легкомысленные, иногда по-своему умные, но всегда хорошо воспитанные, но все они существовали в одном простом правиле: рядом с ним плохо не живут. Каждая, уходя после очередного романа, получала вместе с «отставкой» весьма приличный капитал — достаточно, чтобы не беспокоиться о завтрашнем дне и смотреть в будущее с уверенностью. Поэтому спальня Фридриха фон Штауфена не пустовала и это устраивало всех: и его, и тех, кто на какое-то время оказывался с ним рядом.

Бывший император относился к этому с иронией и лёгкой хищной нежностью, как человек, хорошо понимающий цену и себе, и другим. Девчонки честно старались — кто по-настоящему влюблялся, кто играл в любовь, кто надеялся зацепиться надолго. Они меняли прически, учились готовить его любимые блюда, терпеливо высушивали его редкие приступы меланхолии, старались подстроиться под его привычки. Но как ни пытались, никому так и не удалось подвинуть старого холостяка к последней, самой тяжёлой, как он считал, стадии: кольца, подписи и свидетельства о браке в реестре.

Для всех браки, соседство, должности, титулы служили важной частью их статуса а для Барбароссы статусом стала сама его жизнь: свобода выбирать, с кем пить вино, с кем делить ночь и с кем обсуждать грядущие политические сдвиги за поздним ужином на веранде подмосковного дома, откуда, благодаря его юным друзьям, при желании, за считанные минуты можно было уйти хоть к морю, хоть в центр столицы.

Вызов из Верховного Совета поступил к Кириллу ранним утром. Линия едва щёлкнула, передав короткое, предельно сухое уведомление — и уже через несколько минут он, отложив дела, вычеркнув половину встреч и перепоручив текущие задачи, собирался в спешке, привычными движениями приводя себя в порядок. К указанному времени он был в приёмной Председателя, где уже собрались все, кого обычно поднимали только в случае действительно серьёзных, системных угроз.

В комнате висело характерное для таких сборов напряжение: никто ещё не знал темы, но все знали что в таком составе их для обсуждения погоды не приглашают. В креслах вдоль стен расположились силовики — тяжёлые, собранные фигуры людей, от решений которых зависели жизни миллионов. Министр обороны, министр госбезопасности, министр внутренних дел, глава МЧС, руководитель внешней разведки. И, несколько неожиданно для подобного формата, — министр строительства, а рядом с ним, будто это само собой подразумевалось, сидел глава Круга Небов и президент академии наук СССР.

Ровно в 14:00 двери распахнулись, и секретарь пригласил их внутрь. Все вошли в кабинет и без лишних слов заняли места вокруг овального стола. Стук стульев быстро стих, уступив место тишине ожидания.

— Тему заседания я не объявлял специально, — начал Громов. Голос у него был спокойный, но Кирилл успел заметить, как Председатель чуть медленнее, чем обычно, отодвинул стул. — Но она, тем не менее, очень важна.

Он встал и прошёлся вдоль стола. Это движение Кирилл уже знал: Громов вставал и начинал ходить, только когда разговор касался вещей, которые могли повернуть страну — или мир — в другую сторону.

— В ходе очистки буферного мира, — продолжил он, — мы несколько раз столкнулись с организованным сопротивлением. Не хаотическими выбросами некротики, не остаточными всплесками, а именно с системными, скоординированными действиями.

Несколько человек переглянулись. Новость не очень приятная, но не шокирующая — все понимали, что буферный мир таит в себе больше, чем казалось сначала.

— С помощью живущего у нас представителя расы некротов, — Громов чуть выделил голосом это слово, — мы вышли на связь с немногочисленными разумными представителями буферного мира. По их оценкам, и по данным наших наблюдений, их всего около двух тысяч. Они, разумеется, прекрасно понимают, каковы будут результаты дальнейшего противостояния, особенно с учётом применённых нами эфирных боеприпасов.

— И что же они хотят? — первым нарушил тишину министр ЧС, Павел Ступин. В его голосе прозвучало не столько любопытство, сколько осторожность.

— Понятно чего, — глава внешней разведки усмехнулся, чуть приподняв бровь. — Жить. Как бы странно это ни звучало для их формы существования.

Кто-то из участников хмыкнул, но вслух не прокомментировал.

— Так что, по-вашему, — резко отозвался министр внутренних дел Зубатов, — оставить им буферный мир? Пусть там заново всё загадят, а мы потом ещё раз придём счищать?

Он говорил жёстко, но без истерики; в его реакции чувствовался человек, которому уже не раз приходилось разгребать последствия чужих гуманистических порывов.

— У нас есть рабочий вариант, — Громов позволил себе лёгкую усмешку, но взгляд у него оставался серьёзным. — Выделить им территорию под жительство на ограниченном участке буферного мира. Зона будет чётко обозначена и легко контролируема нашими силами, а датчики некротики покажут малейшее изменение, если она начнёт разрастаться. — Он сделал паузу, давая присутствующим время прикинуть масштабы.

— А я бы, честно говоря, поселил их у нас, — неожиданно подал голос Дмитрий Фёдорович Небов. В его спокойствии не слышалось ни вызова, ни позы — только уверенность человека, опирающегося на факты. — Проживание Зуг Орма показало, что он вполне вменяем и договороспособен. А кроме того — и это, по-моему, мы недооцениваем, — они ещё и весьма полезны. — Несколько голов повернулось в его сторону.

— Эфир, используемый для создания узоров, — напомнил Небов, — не берётся из ниоткуда. Часть приносится эфирным ветром из глубин космоса, часть генерируется всеми живыми существами на Земле, и малая доля производится ядром планеты. Так вот. Когда Орм впервые вышел на поверхность, по всему пространству вокруг Малышевского рудника мы сначала зафиксировали всплеск некротики, а буквально сразу, затем — резкое падение её уровня и рост насыщенности эфиром. — Он говорил без пафоса, почти по-учёному сухо, от этого его слова звучали только весомее. — Некры как бы потребляют деструктурированный, переработанный нами эфир, превращая его в некротическую энергию, но в процессе своей деятельности и работы она снова преобразуется в структурированный эфир. Таким образом они замыкают энергетическое кольцо. Да, с огромными потерями, но теперь остатки эфира не вымываются эфирным ветром, а пополняют наш мир. Сейчас мы вывозим туда наших неофитов на медитации, — продолжил Небов, — и дети буквально купаются в мощных потоках. Это даёт им прирост примерно на две ступени от максимально возможной в обычной ситуации и крайне благотворно влияет на пластичность каналов. Для нас это колоссальный ресурс. — Он на секунду замолчал, а затем, как бы между прочим, добавил. — А что до некротики… Под Волгоградом или Курском, где прошли самые тяжёлые битвы прошлой войны, некрофон до сих пор такой высокий, что молоко там почти не скисает. Но люди живут. Привыкают. А совсем брошенной земли у нас немало: Северный Край, Дальневосточная Республика, южные степи… Температурный режим для некротов вообще не имеет никакого значения, а вот блага цивилизации они, как выяснилось, очень даже ценят.

Кирилл чуть наклонился вперёд, поймав идею.

— Мы же можем для них построить несколько небольших посёлков? — уточнил он, обращаясь к министру строительства.

— Да хоть десяток, — Пётр Михайлович Вольский усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Сейчас это вообще не проблема. Хоть вертолётами, хоть порталами доставим технику и материалы, да пару операторов робокомплексов добавим — и машины вам за пару недель построят всё, что хотите: от общежитий до лабораторных корпусов.

— А вы, Николай Карпович, как оцениваете ситуацию? — Громов повернулся к главе Академии Наук, Архангельскому.

Тот какое-то время молча барабанил пальцами по столу, подбирая слова.

— Я считаю, — наконец произнёс он размеренно, — что мы точно не обеднеем, если поставим для них несколько таких посёлков. Включая один на территории буферного мира. С точки зрения насыщения эфирных потоков — это действительно очень хорошее решение. А с точки зрения здравого смысла — ещё и весьма перспективное. — Архангельский чуть подался вперёд. — Наука расы некротов развивалась по совсем другому пути, — в его голосе впервые за заседание прозвучал живой интерес учёного. — Они решали те же базовые задачи — выживание, энергия, управление средой — но иными методами, в другой логике. Я уверен, нам будет крайне полезно взглянуть на их методы. И если для этого нужно построить им несколько посёлков и дать минимальные гарантии безопасности… боюсь, это слишком малая цена за те знания, которые мы можем получить.