Ловушка для лжепринцессы

Глава 15. Метель

Умирали мы мучительно медленно.

Всё тело онемело, даже язык не слушался. В спину вгрызся мороз, а животом я лежала на тёплом Мейере, чувствуя, как редко бьётся его сердце.

Бух, пауза, бух, пауза, бух.

Лбом прислонилась к щеке своего вилерианца и почти ничего не видела. Только Y-образный шрам и длинные бордовые ресницы, на которых застыли крошечные капельки влаги — растаявшие снежинки. Сознание было ясным. Я то лихорадочно пыталась найти выход, то старалась пошевелиться, то впадала в панику, то мысленно прощалась со всем белым светом, то пыталась наложить на Лалиссу и её семейку какое-нибудь заковыристое посмертное проклятие. Но ни черта у меня не получалось! А лишающая сил тёмная стынь заползала в сознание и заполняла всю меня диким, первобытным страхом смерти. Единственное, что ещё держало меня на плаву — сердцебиение Мейера.

Бух. Пауза. Бух.

Вот так всегда, только встретишь накачанного заботливого парня, который готов мыть полы и посуду, так сразу либо его жена на горизонте возникнет, либо окажется, что он не по девушкам, либо возьмёт и умрёт. Девственником, причём. Всем бабам назло. От безумной обиды на мир хотелось выть, но куда там, я даже простонать ничего внятного не могла.

Бух. Долгая пауза. Бух.

А что если другой бух просто не случится? Что если эта чёрная стынь, льющаяся на землю с ночного неба, постепенно выпьет из Мейера всю жизнь, и он будет медленно остывать подо мной, пока я сама не стану заиндевевшей мёртвой ледышкой? Я с ужасом пережидала каждое мгновение между ударами его сердца. Тяжелая рука вилерианца медленно сползала с моей поясницы и в конце концов безвольно упала в снег. Каких усилий ему вообще стоило втащить меня на себя? Даже перед смертью он позаботился обо мне так, как только смог.

Бух. Ещё одна бесконечно долгая пауза. Бух.

Ночная стынь медленно отбирала тепло и надежду. Я дышала изо всех сил, боясь, что вот-вот отключатся лёгкие. Каждый вдох ледяными иглами впивался в нутро, а каждый выдох отбирал согретый воздух, заменяя его чёрным беспросветным холодом.

Бух… и ничего!

Чьи-то руки вдруг вздёрнули меня вверх и завернули в меховой плащ. Я пыталась закричать, пыталась попросить, чтобы они помогли и Мейеру, но не смогла ничего! Меня отнесли в палатку и положили там. Я по-прежнему ничего не видела вокруг и лишь в немом ужасе наблюдала, как перед глазами истоптанный снег сменяется подстилкой. На ней меня и оставили.

Одну!

А Мейер? Что с ним? Его добили?

Истерика душила изнутри, но я даже разрыдаться толком не могла. Пекло веки, в глазах кипели слёзы бессилия, а потом ползли по лицу, оставляя за собой ощущение полного изнеможения. Ну почему всё так? Сейчас какой-то зелёный вилерианец возьмёт и лишит меня счастья, которое я пока толком не осознала и к рукам прибрать не успела. И что делать? Ни пошевелиться, ни встать, ни помочь Мейеру невозможно. Никак!

А ведь с ним было так хорошо! Надёжно, спокойно, безопасно.

Даже если все остальные вилерианцы такие же, никого другого я не хотела. Успела сродниться с этим. Вспоминала его лицо, прекрасные рисунки, которых он так стеснялся, низкий голос и заботливые руки, и хотелось выть от боли. Что с ним теперь сделают? Добьют и оставят на растерзание каким-нибудь местным волкам? Или просто бросят умирать от холода в снегу?

Слёзы катились и катились, под щекой собралась противная мокрая лужа, влага не впитывалась в меховую подкладку плаща, на который меня положили. Я молча рыдала, представляя, как плохо и холодно ему умирать там одному…

Когда Мейер вдруг вернулся на своих двоих, я чуть в обморок не отъехала от счастья. Живой! Не замёрзший насмерть! Такой родной! Злющий, правда, до ужаса, весь грязный, мокрый и всклокоченный. Он откинул в сторону полу накрывавшего меня плаща и взял за обе руки, сжав их в неожиданно горячих ладонях. От счастья я заревела ещё сильнее, а от взгляда на его рассерженное лицо с прилипшей к щеке веточкой, стало легко и хорошо. Хотелось протянуть руку и убрать дурацкую веточку, но я даже губами шевелить не могла, не то что руками. Внезапно в меня хлынул поток уже настолько привычной силы вилерианца. Под кожу словно налили «Колы», а потом добавили таблетку «Ментоса». Кровь противно забурлила, всё тело закололо мерзкими иголочками, будто я отсидела его целиком, включая такие места, на которых сидеть в принципе невозможно. Постепенно ощущение пузырения под кожей усилилось, а я наконец смогла пошевелить пальцами и даже улыбнуться.

Вот только Мейер не улыбнулся в ответ.

— Я сказал тебе не выходить из палатки, — сурово смотрел он на меня. — Лисса, ты хоть понимаешь, что могла погибнуть?!

От его тяжёлого взгляда всё противно сжалось внутри, вся радость улетучилась, а тканевый полог палатки будто просел и принялся наждачить мои оголённые нервы.

— Я и не собиралась выходить… я просто выглянула… подумала… — начала было я, с трудом ворочая языком, но договорить он не дал.

— Нет, Лисса, — твёрдо и уверенно оборвал Мейер. — Ты должна слушаться. И должна была сидеть в палатке. В безопасности, под защитой полога. Это в своём поместье женщина может делать что угодно. Устанавливать любые порядки. Мужчина обязан подчиниться и уступить. Но как только пара выходит за пределы дома, главным становится мужчина. А женщина должна исполнять приказы беспрекословно! Ты должна исполнять мои приказы, Лисса!

— Или что? — с обидой спросила я.

— Или я разочаруюсь в твоём уме и способности мыслить логически, — отрезал вилерианец. — Я очень на многое готов пойти ради тебя. Ты даже не представляешь пока, на что именно. И на многое готов закрыть глаза. Но не на откровенное непослушание в походе! Вне дома любое неверное движение может привести к ранению, похищению или смерти. Поэтому ты будешь слушаться моих приказов, Лисса. Особенно когда мы на чужой территории.

Мейер не повышал голоса, не угрожал, не ставил ультиматумов. Но я прониклась. Таким же жёстким взглядом, кованным из бордовой стали, он смотрел на короля Гленнвайса, и теперь я отлично понимала, почему тот отвёл глаза. Сама не выдержала и сделала то же самое. Жалобно всхлипнула и поджала губы.

— Я всего лишь…

— Нет, Лисса. Никаких оправданий. Я сказал ни за что не выходить. А ты вышла. Это было очень глупо, недальновидно и опасно. Ты могла погибнуть, понимаешь? Ты слишком слабая… то есть хрупкая, чтобы противостоять нашим заклинаниям. Хорошо, что лёмуном тебя задело совсем чуть-чуть, — голос вилерианца стал чуть мягче. — Покажи место ожога.

Спорить не стала, да и видно было, что это занятие — примерно как игра в лотерею — с практически нулевым шансом на успех. Закусила губу и обиженно показала пятно на подъёме стопы. Мейер положил сверху руку, а когда поднял — ожог уже побледнел и никак не ощущался, только щекотала под кожей магия вилерианца.

Досада плескалась в груди. Вообще-то я хотела его обнять и расспросить, как он остался в живых и что это за гадкий лёмун. Обнять и поделиться тем, как сильно я за него испугалась. И как благодарна, что он не оставил меня лежать в снегу. Но после такой отповеди желание купать Мейера во внезапно нахлынувшем обожании поутихло.

— А ты? Тебя же ранили… да и столько времени на снегу… — обеспокоенно зашептала я, пытаясь найти следы от рассечений, что он получил в бою.

Но — ничего. Лишь плотная, гладкая на ощупь, непривычно белая кожа. Ни ран, ни обморожения, ни ожогов от лимонного заклинания, только несколько тонких едва заметных свежих розовых полос и десяток старых шрамов.

— Я вилерианец, для нас это ерунда. Одевайся, Лисса. Мы не можем оставаться тут на ночь. Теперь тут опасно. В этом раунде мы одержали победу, но Граенны могут вернуться. Нам предстоит длинный переход до ближайшего гостевого дома. И ещё. Я не предупреждал тебя, но когда девушка целует парня при всех, это означает, что она выбрала его в качестве будущего мужа. Я понимаю, что ты испугалась и не отдавала отчёт своим действиям. Но если ты решишь поцеловать меня при всех ещё раз, это будет означать нашу помолвку.

Мейер порывисто меня обнял и погладил по волосам.

— Я сам виноват, плохо тебя подготовил, думал не о том, о чём следовало. Но, Лисса, я не могу за несколько дней объяснить тебе все опасности нашего мира. Поэтому ты должна слушаться. Это очень важно.

Я всхлипнула.

— Ты же говорил, что женщинам ничего не угрожает…

— Никто и не пытался попасть именно в тебя. Это вышло случайно. Всем девушкам приказали сидеть в палатках. Лёмун — очень мощное заклинание. Мы применяем его только в крайних случаях. Не знаю, как отреагировало бы твоё тело, если бы тебя задело сильнее. Это разработка нашего клана, защиты от него ни у кого нет. Даже у нас самих. Поэтому лёмун активируют из безопасного места. А потом уже поднимают своих.

— А чужих? Добивают? — с тоской спросила я.

Не то чтобы мне жалко было незнакомых зелёных, но… но всё это как-то слишком серьёзно и жестоко. Не весёлая сказка, а вполне себе неприятная, бьющая по морде с размаху реальность. Реальность из разряда «либо ты, либо тебя». И глядя на суровое лицо Мейера, можно было с уверенностью заявить: излишним гуманизмом вилерианцы точно не страдали и никаких Женевских конвенций не подписывали.

— Это дела кланов, Лисса. Твоя задача сейчас собраться и одеться. Все эльги, которых не задело заклинанием, встанут под сёдла. Отряд разделится. Мы выедем первыми. Остальные соберут лагерь и догонят нас позже.

Во мне всё протестовало против ночного марш-броска на конелосях, но спорить с Мейером не стала. Моё отношение к нему внезапно изменилось, я больше не воспринимала его через призму иронии. Он вдруг стал для меня настоящим и очень ценным. И даже те жёсткие рамки, в которые он меня ставил, не вызывали никакого серьёзного внутреннего протеста. Вернее, протест был, но такой вялый, что даже я не особо в него верила. И мысленно подтрунивать над девственностью вилерианца больше не хотелось. Его жёсткость произвела должное впечатление, вызвала внутренний трепет, а принципиальность — уважение.

— Как скажешь, — тихо ответила я и принялась за сборы, а вернее за поиск носков.

— Не выходи из палатки. Я сам за тобой вернусь.

— Хорошо.

— Лисса… Я понимаю, что нам нужно обсудить всё произошедшее. В том числе то, что случилось до нападения. Но сейчас не время и не место. Собирайся!

Мейер поймал меня за руку, поцеловал ладонь и исчез за пологом. Кричать ему вслед про рубашку или свитер не стала, решила, что всё равно не послушает. Но одежду его нашла и аккуратно положила сверху на его сумку, а ещё заново намочила в тазу с уже давно остывшей водой полотенце, чтобы обтереть вилерианца от грязи, а то так и будет ходить с веточкой на щеке, что не очень солидно. Военачальник он у меня или кто? Надо поддерживать образ сурового брутального бойца.

Мейер вернулся минут через десять, собранный, холодный, сухой и недовольный до предела. Хоть он сердился явно не на меня, всё равно стало тревожно.

— Подожди, — я оттёрла его лицо, плечи и спину от грязи и помогла одеться.

— Какой из саквояжей важнее?

— Синий. В фиолетовом всякие платья.

— Тогда его привезут позже. А сейчас доверься мне и закрой глаза. Я вынесу тебя из палатки и посажу в седло. А откроешь глаза только тогда, когда мы отъедем от стоянки.

Я послушно смежила веки и почувствовала, как Мейер легко подхватил меня на руки. С закрытыми глазами всё ощущалось иначе, словно весь мир вдруг стал иным. Кажется, пахло кровью, но я запретила себе об этом думать. Нападая, зелёные вряд ли планировали оставлять воинов из клана Дарлегур в живых. Они бы забрали женщин и перебили тех, кто сопротивлялся. А дальше — нас увезли бы другие вилерианцы, возможно, столь же заботливые и учтивые, как те, к которым мы уже привыкли, но вся эта ситуация всё равно была слишком дикой.

Когда Мейер усадил меня в седло и следом запрыгнул сам, стало спокойнее. Тяжёлая рука привычно легла мне на живот, и я расслабленно выдохнула. Конелось пошёл сначала шагом, затем перешёл на рысь, а потом и вовсе пустился в галоп. Тут пришлось открыть глаза и напрячься. Уставшие за день мышцы отчаянно протестовали, но выбора-то не было. Мейер держал крепко и старался облегчить тряску от скачки. К счастью, вскоре галоп сменился более спокойным аллюром, и стало немного лучше.

Мы скакали сквозь заснеженную ночь, небо отгородилось от нас тяжёлыми облаками, и пошёл снег. Сначала чуть-чуть, но непогода постепенно расходилась. Завыл ветер, началась метель, снег забивался везде, где только мог. Плащ и перчатки не спасали. Дорога поначалу выделялась белой лентой среди тёмного ночного леса, но вскоре видимость упала настолько, что я перестала что-либо различать, целиком полагаясь на вилерианца. Наш отряд, уменьшившийся на добрую треть, прокладывал дорогу сквозь темноту и вьюгу.

Мышцы затекли настолько, что хотелось плакать. Приходилось стискивать зубы и кулаки, чтобы ехать молча, не стонать и не причитать. Я плакала исключительно редко, но теперь чувствовала, что второй раз за день близка к грани истерики. Мейер, кажется, всё понимал, и оттого прижимал к себе всё теснее, иногда я почти повисала на его руке, не касаясь задом седла.

Эта пытка вьюгой, скачкой и ночью длилась бесконечно. Секунды слеплялись во влажные холодные минуты, а те налипали друг на друга и образовывали ледяные комья часов. Говорить в такую погоду было невозможно, чудилось, будто стоит открыть рот, как из тела тут же улетучится последнее ценное тепло. Когда к рассвету мы доехали до постоялого двора, я настолько измоталась и обессилела, что Мейеру пришлось нести меня на руках. Я ему искренне сочувствовала и понимала, что он тоже жутко устал, но поделать с собой ничего не могла, ноги просто не слушались, а от мысли, что завтра снова придётся сесть в седло, хотелось орать, причём нецензурно.

Когда Мейер внёс меня в гостиницу, у входа толпилась большая компания в бордовом. Несколько взглядов заинтересованно остановилось на моём лице. Мейер мгновенно напрягся, глаза стали колючими, а лицо окаменело. Незнакомцы загородили нам путь.

— Куда это ты несешь девушку? И что с ней? — вышел вперёд один из них.

Мейер хрипло и раздражённо бросил в ответ:

— Отвали!

За спиной Мейера тут же вырос десяток воинов клана Дарлегур.

— Пусть девушка сама скажет, что ей не нужна помощь, — задиристо ответил незнакомец, жадно впиваясь взором в моё лицо.

— Помощь не нужна, — сипло проговорила я, чувствуя, как мгновенно накаляется обстановка.

И как назло, синие снова в меньшинстве.

— Что-то не похоже. Выглядит так, будто с тобой, красавица, обращаются не очень бережно, — хмыкнул провокатор. — Явно гораздо хуже, чем ты того заслуживаешь.

Краем глаза я заметила, что в помещение внесли ещё несколько запорошенных снегом переселенок из нашей группы, и только Ильгира шла сама. Искренне восхищает такая стойкость, потому что сама я бы точно сползла на пол, если бы меня поставили на ноги.

— Отвали. Третий раз повторять не буду, — пророкотал Мейер, и в его голосе звучала неприкрытая угроза.

Бордовые схватились за оружие, задира довольно оскалился, а я обняла Мейера обеими руками за могучую шею, подтянулась и поцеловала в губы.

— Это мой жених. И помощь нужна только в том, чтобы освободить дорогу. Мы все очень устали, — просипела я. — И со мной обращаются хорошо. Оставьте нас в покое.

Бордовые с сожалением отступили и пропустили нас внутрь гостевого дома. Вожделенная комната оказалась на третьем этаже, и Мейер мужественно меня туда дотащил, даже ни разу не стукнув ни головой о стену, ни ногами о перила. Заботился. Правильно, я теперь ему не абы кто, а целая невеста.

О своём опрометчивом поступке подумаю завтра, сегодня мне хотелось только одного — упасть и уснуть. Даже на душ сил не осталось, поэтому спать я планировала, воняя конелосем. Если честно, я даже на коридор или сеновал бы согласилась, лишь бы в горизонтальном положении и рядом с Мейером. Вилерианец открыл наш номер, внес меня, зашвырнул наши сумки на низкий комод и потащил меня в ванную.

— Дальше я сама, — не очень убедительно запротестовала я, но, к счастью, он меня послушал и оставил одну.

Под горячими струями воды я едва не уснула, а до кровати добралась уже в полубессознательном состоянии и рухнула прямо на одеяло. Мейер намазал мой многострадальный псевдовенценосный зад мазью, накрыл одеялом и хотел было ретироваться на свою постель, но я не отпустила.

— Ложись со мной… пожалуйста…

Секунду поколебавшись, он кивнул. Я закрыла глаза и расслабилась. Боже, как хорошо лежать! Да чтоб я ещё хоть раз куда-то встала на этой неделе! У меня будет лежачая забастовка. Протестовать буду против путешествий верхом и ещё немного — против нахальных, лезущих не в своё дело вилерианцев. Уже в полусне услышала, как Мейер придвинул вторую кровать к моей, завалился рядом и положил на меня тяжёлую руку.

Только после этого отрубилась окончательно.

Завтра, всё завтра…