Личное дело (Управдом-6)

Глава 7

Глава 07.

Вера сидела на кровати, стиснув пальцы, и молчала. Доберман сидел напротив неё, вывалив язык, наверное, ждал, что ему снова начнут читать стихи. Травин ушёл на общую кухню, где стоял растопленный самовар, погремел там ложечками, вернулся с двумя стаканами в подстаканниках, прикрыл дверь.

— С сахаром у вас проблемы, — сказал он, — отсутствует.

Женщина кивнула на буфет, Сергей порылся на полках, достал вазочку с кусковым сахаром, положил себе три кубика, взглянул на Веру. Та мотнула головой.

— Ну как пожелаете.

Он уселся на стул, положив ногу на ногу, и принялся хлебать горячий чай ложечкой. Наконец женщина не выдержала.

— Так что вам нужно?

— Вот какая история, — Травин поставил наполовину пустой стакан на тумбочку, — началась в понедельник, то есть позавчера. День этот с самого утра не задался, зашёл я к своему приятелю Петрову, а он, представляете, мёртвый лежит, и не просто сам по себе, голову ему пробили и синяков наставили побольше твоих. Случилось это не в гостинице «Версаль», а в квартире на улице Ленинской, напротив кинотеатра «Комсомолец». Бегу в гостиницу, может, там кто что знает, и тут ты, якобы помыться пришла. Я в личные дела не лезу, даже если одна из этих личностей уже покойник, однако первый вопрос появился. И знаешь, Вера, бывают же совпадения, один мой знакомый служит в уголовном розыске, так он тебя фотографировал вчера, а сегодня я эти карточки случайно у него увидел. И тут меня осенила мысль, а не могла ли гражданка Маневич смерти Анатолия Петрова поспособствовать, а потом с подельником, может, чего не поделила, и тот её портрет разрисовал. Так что я к тебе, а ты удирать собралась.

Гражданка Маневич продолжала молчать, взгляд она от Травина отвела и уставилась в окно, где ничего интересного не происходило. Но при известии о смерти Петрова вздрогнула, словно об этом не знала.

— Ладно, — Сергей вздохнул, — по правде говоря, не думаю, что ты Петрова убила, поэтому у меня к тебе, Вера, предложение. Не руки и сердца пока что, а деловое. Ты мне всё рассказываешь честно, что и как произошло, я тебя из этой передряги вытаскиваю, и тогда ты остаёшься живой и здоровой. Нет, не хочешь? Тогда второй вариант, ты молчишь, пытаешься сбежать, тебя находят и сажают на перо, потому как с Петровым ты была повязана накрепко, деньги от него получала, за что точно, не знаю пока, но выяснить несложно. Наверняка имя твоё в одной записной книжке имеется, такая с золотым обрезом. Уж не её ли искали у тебя твои дружки?

— Они мне не дружки, — глухо сказала Вера. — Откуда про книжку знаешь? От Петрова?

— Нет, — Травин ухмыльнулся, дело пошло на лад, — держал вот в этих руках не далее, как в тот же день, припрятал её Толя хорошо, а я нашёл. Точнее, собачка нашла, она, то есть он, умный, сволочь такая.

Пёс на грубое слово не обиделся, он вообще делал вид, что его происходящее не касается, особенно после того, как обнюхал буфет и понял, что съестного в этом доме не держат. Сергей ждал от Маневич какой-то реакции, эмоционального всплеска, вместо этого женщина опустила лицо в ладони.

— Мы теперь оба покойники, — глухо сказала она, — чего уж там.

— Я лично помирать не собираюсь, — Травин сел рядом с Верой, взял её за руку, женщина попытки вырваться не сделала, — если поможешь, и тебя в обиду не дам. Мне убийцу Петрова нужно найти кровь из носу, и срочно. Беда в том, что я его не знаю совершенно, этого самого Анатолия Наумовича.

— Как не знаешь? — удивилась певичка.

— Живым ни разу не видел, по имени только.

— Тогда чего тебе до него? — Вера отодвинулась, взглянула на Травина прямо.

— Помощница у него была, вместе с ним работала, и убили их вместе.

— Эта проститутка, — Маневич криво усмехнулась, — Толя любил с гулящими бабами связываться. Кто она тебе?

— Бывшая знакомая.

— Все вы, кобели, одинаковые, жопой сучка повиляет, вы и бежите, а мозги отключаются. Значит, из-за неё? Так может ты из ревности Петрова замочил, а передо мной театр разыгрываешь?

— Хорошая попытка, гражданка Маневич, ориентируешься быстро, но Петрова я не убивал, и ты это знаешь, потому как других подозреваешь. А что касается Лены, то она женщина своенравная, мужчин как перчатки меняла, но человек хороший, — честно ответил Травин, — вроде и расстались, а ответственность чувствую и вину. Если не я, она бы сюда не приехала, так что долг за мной, а долги я всегда стараюсь отдавать. Видишь, Вера, я от тебя ничего не скрываю, говорю, как есть, и ты мне расскажи, а потом вместе подумаем, как из всего этого выпутаться. В крайнем случае просто разбежимся, извозчика обратно позвать недолго.

Певичка ломаться больше не стала, говорила она глухим голосом, монотонно, словно не про себя, Травин её не останавливал.

Вера познакомилась с Петровым полтора года назад, в ресторане «Не рыдай». Новый знакомый привлёк внимание своим уверенным видом и тем, как он легко тратил деньги. Лёгкая интрижка переросла в нечто большее, женщина даже думала, что Петров ей серьёзно увлёкся. Через некоторое время он попросил её познакомиться с одним японцем, из коммерческой концессии, он якобы проворачивал какую-то сделку, в которой сам Петров был заинтересован.

Маневич бегло говорила и на японском, и на китайском — её отец был японцем, во время русско-японской войны они жили в Дайрене, а когда он умер, вернулись в Россию. Петров попросил, чтобы в присутствии японца она знания языков не обнаруживала, а внимательно слушала, о чём он и его друзья говорят. Вера была влюблена, она сделала то, что Анатолий просил — слушала, запоминала и записывала, а через несколько дней Петров вручил ей тоненькую пачку банкнот, вроде как долю за успешно провёрнутое дельце. Женщина взяла, в деньгах она всегда нуждалась. Второй клиент принёс ещё почти столько же, а вот с третьим, из бельгийской торговой компании, всё никак не клеилось. И тогда Петров предложил ей с клиентом переспать.

— Я тогда возмутилась, — горько сказала Маневич, — а он заявил мне, что теперь я работаю в ОГПУ секретным сотрудником, и такие поручения вот мне придётся выполнять регулярно. Гад, он про меня такое знал, что я отказаться не могла. А ещё заявил, что житья не даст, и что мне лучше самой утопиться, если вдруг проговорюсь, потому что стоит ему моргнуть, и меня тут же в тюрьму, или ещё чего хуже. Ну и пошло-поехало, платил он щедро, тут нечего сказать, и принуждал только в крайних случаях, обычно всё разговорами обходилось, ну может ещё спеть для частной компании, за столом посидеть, улыбнуться обещающе, юбку повыше задрать, вы на это падкие. Наверное, я у него не одна такая была, Толя любил женщин, с актрисами шуры-муры водил из местных театров, он их обещал в кинематограф устроить. И шиковать любил, в ресторане всегда самое дорогое заказывал, подарки покупал, я ещё удивлялась, откуда у него столько денег, если он в ОГПУ работает. Не могут ведь там на всё это выделять. А месяца два назад увидела его в номере с Фальбергом.

— Кто это?

— Рудольф Петрович Фальберг, сейчас по хозяйственной части якобы трудится, а так нэпман бывший, из Китая галантерею возил, заодно таких же буржуев тряс. Вот его человек меня так и разукрасил.

— Деловой?

Вера кивнула.

— А ты, значит, раньше с Фальбергом? — уточнил Сергей.

— Ну и что, — Маневич с вызовом на него посмотрела, — я свободная женщина, имею право.

— Он тоже щедрый был?

— Нет, сволочь жадная, за алтын удавится. Я ещё думала, что у них может быть общего, зашла, а они сидят, Толя меня быстро выпроводил, сказал через полчаса приходить, а когда я вернулась, он в эту книжку, про которую ты говорил, что-то записывал, и деньги на столе лежали. Я спрашивать ничего не стала, не моё дело, только в прошлую среду Толя мне сказал, что может исчезнуть на время, и чтобы я его не искала. Когда Хромой ко мне вчера пришёл, я сразу поняла, что-то случилось, но он не говорил, что Толя мёртвый, спрашивал, где он, и не оставлял ли мне чего.

— Хромой?

— Фамилия Пастухов, зовут Георгий, он у Фальберга грязными делишками занимается, страшный человек, такой зарежет, как воды выпьет, они ещё с Китая знакомы. Мне кажется даже, что он среди них главный, а не Рудик.

— Значит, Хромой считает, что Петров сбежал?

— Да, — Маневич грустно улыбнулась, — когда ты сказал, что он помер, я даже обрадовалась, рабство закончилось, но раз его убили, то и меня могут. Я бы уехала в Хабаровск, или дальше, ты меня остановил, значит, не судьба мне свободной уйти. Тоже скажешь, что житья не будет?

— Нет, — Травин покачал головой, — хочешь уехать, езжай. За Петрова ты, наверное, мстить не захочешь?

Он ожидал, что Вера скажет что-нибудь навроде «вот ещё, подох, туда ему и дорога», но женщина промолчала, отвернувшись.

— Так где мне этого Рудика найти? Или Хромого?

— Фальберг на службу ходит в местхоз, а живёт в Маркеловском переулке, это между Семёновской и Фонтанной, то есть Дзержинского теперь она. Только он там редко появляется, больше на даче у Первой Речки. А Хромой — он в бильярдной «Одесса» часто бывает, на Светланской.

— Ленинской, — поправил её Травин.

— Да, на ней.

— Найдём, а сейчас, Вера, давай-ка переселим тебя.

— Куда?

— Место привычное, раз Петров больше в жилплощади не нуждается, ты её и займёшь, в гостинице «Версаль».

Маневич посмотрела на Сергея как на сумасшедшего.

— А что такого, — Травин пожал плечами, — с Анатолием Наумычем ты в близких отношениях была, это, я так понял, ни для кого не секрет, на время его отъезда он тебя попросил там пожить, с начальством гостиничным я договорюсь, за номер заплачу сверху, будто ты на содержании, они только рады будут. Если кто сунется, там и охрана, и милиция, кричи погромче. Только думаю, что сразу убивать не станут, захотят поговорить. Вот тогда и поговорят, только со мной. А я пока Хромого попробую найти, ты мне его портрет опиши, чтобы не ошибиться ненароком.

Переезд много времени не занял, вещи у певички были собраны, извозчика Сергей нашёл у ближайшей чайной, и уже через час Маневич пыталась привести в порядок спальню в номере Петрова, куда уборщица так и не добралась. Следы борьбы, изрезанные подушки и валяющаяся на полу одежда вернули Вере подавленное настроение, с ним Травин её и оставил.

— Анатолий Наумович велел передать, что вернётся через неделю-две, — сказал он внизу, на конторке, — просил оплатить постельные принадлежности, они там пошалили немного, пусть уборщица в порядок приведёт. Пока столько, если не хватит, доплачу.

Портье, седовласый представительный мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами и офицерскими усиками, понимающе хмыкнул, убрал в ящик четыре червонца, и заверил, что всё сделает в лучшем виде по утверждённым расценкам, и что оплата номера идёт раз в неделю, так что с Травина, а точнее, с товарища Петрова, причитается ещё сорок восемь рублей. И что если сам Травин желает пожить в номере 33 в отсутствие гостя, то должен предъявить документы для регистрации. А ещё спросил, как долго будет гражданка Маневич проживать в том же номере.

— До возвращения Анатолия Наумовича, — Травин сам проживать отказался, — собственно говоря, так товарищ Петров распорядился. Ключ запасной он ей оставил, а меня попросил денежные дела устроить.

Отношения Веры и Петрова секретом для работников гостиницы не были, портье больше вопросов не задавал, выписал квитанцию, но Сергею не отдал, а обещал передать её товарищу Петрову, когда увидит.

Травин вышел из «Версаля», посмотрел на часы, он уже опаздывал, а ещё предстояло вернуться домой и переодеться, потому что подметать дорожки удобнее в рабочем комбинезоне. Во двор на углу Пекинской и Китайской он успел только к девяти утра, в нагрудном кармане лежал ключ от квартиры Ляписа, Травин решил, что пороется там поближе к обеду, когда удостоверится, что за квартирой никто не наблюдает.

Во дворе стоял Горлик, он покачивался с пятки на носок, и смотрел сквозь стёкла пенсне на двор, который за ночь почти вернулся к прежнему состоянию. Борщов, увидев, что сменщик появился на рабочем месте, подошёл поближе и даже ухом развернулся в сторону преддомкома, чтобы не упустить ничего из предстоящего разноса.

— Опаздываем, товарищ? — Горлик грозно посмотрел на Травина, и приподнялся на цыпочки, чтобы казаться выше, — непорядок. Смотрите, мусор в урнах с вечера лежит, мухи опять же, крысы бегают, окурки разбросаны. Что скажете в своё оправдание?

— Согласен, — кивнул Сергей, — Борщов, почему беспорядок?

Штатный дворник, слушавший Горлика с удовольствием, вздрогнул и открыл рот, нездоровый румянец на щеках посинел, из горла Борщова вырвался негодующий клёкот.

— Да я, — прохрипел он, — да мне…

— Вот и я о том же, Матвей Иванович. Коммунары куда ни шло, а вот из доходного дома чистые свиньи живут, и служащие не на высоте, не успеешь подмести, мусорят, слова не скажи. Но не беспокойтесь, к обеду всё будет в лучшем виде. Да, ещё, жилец из подвальной квартиры, вон те окна, с жёлтыми занавесками, просил стулья и кресло на чердак убрать, новые заказал, а сам уехал по служебным делам, оставил мне ключ. Так я порядка не знаю, как в помещение пройти, мы вдвоём с Борщовым, или вас надо пригласить?

— Вдвоём, — пробурчал Горлик, — и смотрите у меня…

Что именно смотреть, он не сказал, развернулся и ушёл, оставив дворников наедине.

— Да не кипятись ты, Витя, — Травин похлопал Борщова по плечу, — жилец-то по два рубля оставил, чтобы мы вещи эти таскали, так что держи, твоя доля, но к полудню приходи, поможешь.

— Это мы завсегда, — Борщов схватил деньги, — будьте уверены, со всем прилежанием.

Сергей был уверен, что в полдень его не увидит, а может быть, и до вечера, так что обыскать квартиру Ляписа он вполне успеет. Потому что хозяин сейчас лежит в морге у судэксперта Виноградского, и, что вполне возможно, вместе с остальными пятью членами опергруппы.

Сергей Васильевич Виноградский возглавил медицинское отделение Приморского Областного Правления в 1910-м. Он служил при царе Николае Кровавом, Керенском, чехах, японцах, в Дальневосточной республике, Приморской губернии, и теперь состоял в должности окружного судебно-медицинского эксперта лечебного подотдела окружного отдела здравоохранения. Бывший действительный статский советник, доктор медицины, защитивший диссертацию в Императорской военно-медицинской академии у профессора Николая Петровича Ивановского, отлично разбирался в трупах и причинах, по которым живые люди становились мёртвыми.

Поэтому версию о том, что поступивший к нему человек без имени и фамилии без посторонней помощи покончил с жизнью, вколов себе огромную дозу морфина, а скорее даже диацетилморфина, он отмёл — характер уколов говорил о том, что самостоятельно ввести шприц под таким углом этот персонаж не смог бы. Еще доктора заинтересовали повреждения хрящей на грудине, кто-то давил на грудь покойнику с чудовищной силой, которая за счёт площади не позволила рёбрам проткнуть лёгкие и выйти из спины. Дилетант сказал бы, что человека пытались задушить, но Виноградский был уверен, что незнакомца наоборот, спасали. Хотя метод Шейфера, когда компрессия сердечной мышцы делалась в положении лёжа на животе, применялся повсеместно, существовал также метод Фридриха Мааса, который включал в себя наполнение лёгких воздухом и массаж грудной клетки в положении лёжа на спине. Покойнику очистили рот, повредив слизистую, и надавливали пальцами на челюсти. Всё это доктор Виноградский собирался указать в своём отчёте для уголовного розыска, когда будет свободное время, а пока что вернулся к мертвецам, привезённым ОГПУ в понедельник и лежащим в новом американском холодильнике — несколько спорных моментов требовали уточнения.

— Я бы хотел подержать их у себя ещё немного, голубчик, — сказал он уполномоченному Нейману, который заглянул узнать, как обстоят дела, — если не возражаете. Обещаю, что ненадолго.

— Да хоть совсем забирайте, — тот махнул рукой, — но потом верните, их затребуют, когда приедет начальство.

— Важные персоны? — равнодушно спросил Виноградский.

— Подозреваемые, — туманно сказал Нейман. — Проходят по одному секретному делу, поэтому их и держим, вам ведь Богданов объяснил?

— Борис Давыдович секретности напустил, и совершенно впустую. Наша профессия, Владимир Абрамович, делами живых не интересуется. Наоборот, информация такого рода даже мешает, сбивает, так сказать, с истинного пути, мы оперируем фактами, тем, что находим, а уж как это объяснить — ваша работа. Эдак каждый эксперт Пинкертоном заделается, и толку от него уже не выйдет. Вот сейчас у меня труп лежит, от уголовного розыска, так ему два укола сделали, а потом массаж сердца по редкой методе. Взглянуть не желаете?

— Нет, — уполномоченный помотал головой, — со своими бы делами разобраться, дорогой мой Сергей Васильевич. Что с японцем?

— Никаких насильственных причин потери сознания я не нашёл, смерть произошла от аспирации, то есть заполнения лёгких морской водой, что означает — наш утопленник в момент погружения в воду дышал. Повреждения кожи вызваны ударами уже мёртвого тела о камни, повреждения мягких тканей также имеют посмертный характер. А уж почему человек в пиджаке и ботинках полез купаться в такой холод, это вам предстоит узнать, если я гадать начну, как всё это происходило, кто виноват, выдумывать начну, тут же уволить меня к чёртовой матери и отправить книжонки бульварные сочинять.

— Могли его где-нибудь в ванной утопить, в той же морской воде, и потом выбросить в море? — предположил Нейман.

— Нет, с уверенностью могу сказать, что тонул он именно там, где его нашли. Отчёт готов, забирайте, подробно всё изложено. Позвольте заметить, что-то многовато трупов за последнее время, давненько такого не случалось, с тех времён, когда тут банды хунхузов шалили и Сенька Капустин лютовал.

Нейман пожал плечами, но ничего не сказал.

— И вот ещё что, — продолжал Виноградский, — слухи ходят, что собираются у нас очередную чистку устроить. Я понимаю, власть должна себя как-то утверждать, но не за мой счёт.

— Об этом не беспокойтесь, я лично прослежу, чтобы ни вас, ни вашего помощника даже пальцем не тронули, — успокоил его уполномоченный, — шкурный интерес, если вас вычистят, что мы с покойниками будем делать.

Он забрал отчёт о теле секретаря японского консула, найденного во вторник рыбаками возле 45-го причала, и отправился с ним в окротдел на улице Дзержинского. Судмедэксперт явных насильственных действий не нашёл, но, с другой стороны, даже японец не полезет купаться в море в середине апреля рубашке и ботинках. Только решать, что дальше делать, придётся Матвею Берману, начальнику окротдела ОГПУ. Советское правительство, в свете обострений отношений с Китаем в Манчжурии, налаживало связи с Японией, и гибель одного из работников консульства сейчас была совершенно не к месту и времени. Во вторник, аккурат в одно время с телом японца, пришли тревожные вести из Харбина, от резидента на КВЖД, и произошедшее с опергруппой Петрова отодвинулось на второй план.

С таким настроением уполномоченный зашёл к Богданову.

— Ляпис пропал, — огорошил его начальник КРО, — твой сексот сообщил, что ушёл вчера наш друг из квартиры в начале восьмого вечера, якобы поужинать, и до сих пор не появился. Как думаешь, сбежал?

— Может, и сбежал, уж больно под убийцу он подходит. Испугался.

— Что делать будем, искать?

— Подождём чуток, — Нейман улыбнулся, — пусь погуляет, а пока ты мне ничего не говорил, и сам ничего не знаешь, а узнаешь только завтра утром, или лучше к обеду. Если виноват Ляпис, где-нибудь возле границы обнаружится, или уже в Китай сбежал, и тогда вся опергруппа скомпрометируется окончательно, ну уж если вернётся, доложишь, мол, исчезал на время, подозрительно.

— Так и сделаем, — кивнул Богданов, — сексот Маше передал записку, а она женщина легкомысленная, могла и потерять. Или забыть.