Личное дело (Управдом-6)

Глава 12

Глава 12.

Пушкинский театр, который в 1922-м году передали Союзу совторгслужащих, находился на Пушкинской же улице, в доме 25. Архитектор Павел Вагнер постарался, чтобы здание производило внушительное впечатление — шпили, узкие высокие окна, лепнина и другие элементы готики и модерна делали его похожим на какой-нибудь парижский дворец. Профсоюз переименовал заведение в клуб имени товарища Воровского, но в жизни Пушкинского театра ничего не изменилось, здесь всё так же устраивали спектакли, лекции и музыкальные вечера, которые пользовались популярностью не только среди торговых работников, но и среди остального населения города. В 1926-м году на сцене прошла одна из первых в Советской России постановок оперетты Имре Кальмана «Принцесса цирка», в 1927-м перед общественностью выступил известный полярный путешественник Рауль Амундсен, на Первомай и день Октябрьской революции устраивали представление для детей.

А ещё при клубе был отличный буфет, где подавали ресторанные блюда. Пиво и крепкие напитки продавались членам профсоюза совторгработников по закупочной цене, а прочим — с ресторанной наценкой, что вызывало обоснованное возмущение граждан и жалобы в парторганизацию. Спектакли шли два раза в день — в четыре часа и в восемь тридцать, в шесть часов лекторы из ДГУ за двадцать копеек рассказывали всем желающим о других планетах, флоре и фауне Тихого океана и проблемах в императорской Японии, а в семь фойе выступал музыкальный коллектив, и устраивались танцы.

Сергей и Вера подошли к клубу в восемь с четвертью. Женщина принарядилась — на ней было платье-туника из плотного креп-де-шин тёмно-изумрудного цвета с тонкой чёрной клеткой, подчёркивающей изгибы фигуры, поверх него она накинула короткое пальто-реглан из тонкого серого сукна, без воротника, с широкими отворотами и поясом на спине, волосы она чуть завила, и они спадали волнами из под шляпки-клош тёмно-бардового цвета с алым бантом у виска. Травин надел чистую рубашку и нагуталинил ботинки у чистильщика обуви.

Перед входом военный оркестр в свете электрических фонарей играл вальс «Амурские волны», в кассу стояли несколько человек.

— Билеты в партер проданы, остались только в бельэтаж, — ворчливым голосом сказала кассирша.

— Какой бельэтаж? — удивился Травин, по его мнению, танцевать было бы удобнее внизу.

Вера рассмеялась, отпихнула молодого человека и попросила два билета.

— Четыре рубля восемнадцать копеек, — кассирша протянула две квитанции.

Сергей, мало что понимая, достал из портмоне пятёрку, получил сдачу.

— Не знал, что потанцевать так дорого стоит.

Маневич схватила его за руку, и подвела к афише, там через рисунок обнимающейся на фоне паровоза парочки было написано:

«Музыкальная комедия 'Пролетарский роман»,

авт. текст. Демьян Костров и Яков Блантер,

авт. музык. Матвей Вовси,

пост. — Ник. Амурский-Соболев,

исп. гл. роли — засл. арт. сов. театров С. Пряников и Т. Решетинская'

— С чего ты решил, что на танцы идёшь?

— Ну так танцы, а не это, — Сергей беспомощно развёл руками, с творчеством Демьяна Кострова у него были связаны как приятные воспоминания, так и не очень.

— Если хочешь шимми потанцевать или фокстрот, или даже танго, под шампанское и модный джаз, то тебе прямой путь в «Золотой рог», но там дорого, в червонец с носа обойдётся, а то и больше, — объяснила Вера, — если дёшево и весело, квикстеп какой-нибудь, чарльстон или блэк-боттом, то летом Адмиральский сквер работает, а пока холодно, беги в клуб металлистов на Шефнеровскую, в казармы, там Акимович с бандой играет и буфет дешёвый. Вход стоит рубль, только туда без лекции не пускают. В Шнеферовских казармах своего лекционного зала нет, вот они и принимают любой квиток, так что сначала идут сюда, платят два гривенника за лекцию, а потом уже на танцы с надорванным билетом. Главное, к шести успеть, чтобы билет купить, но тут есть деятели, берут пачку сразу, а потом вдвое распродают, всё равно выходит дешевле, чем в других местах.

— Значит, у вас тут целая система, — усмехнулся Сергей.

— А как же! — Вера насмешливо улыбнулась, — при социализме даже буржуазные танцы должны быть доступны массам, тем более что на самом деле они самые что ни на есть народные.

— Ну а здесь в семь часов что? — и Травин показал на место на афише, где мелко было приписано «в семь часов танцы под аккомпанемент».

— Здесь музыка так себе, и публики мало, танцуют в основном польки и кадрили, потому что товарищ Орловский, завклубом, очень их любит, а вот спектакли хорошие ставят, из Москвы приезжают коллективы и из Ленинграда часто. Ну что, пошли, а то скоро начнётся?

В гардеробе молодые люди сдали верхнюю одежду, Сергей спросил у гардеробщика, где здесь Викентий Альбертович.

— Который бинокли раздаёт? — гардеробщик ткнул пальцем в тощего мужчину в кепке, — так вон они сидят.

— Я сейчас, — Травин оставил Веру у зеркала, прихорашиваться, а сам подошёл к раздатчику биноклей, — мне две штуки дайте. Фамилия моя — Травин, не оставляли чего?

Викентий Альбертович чуть моргнул косым глазом, достал два бинокля, подсунул под них маленький конверт.

— Пятьдесят копеек, товарищ, — тонким, почти женским голосом сказал он, — как члену профсоюза.

Сергей расплатился, забрал конверт, убедился, что жирное пятно, загнутый угол и слово «комхоз» находятся там, где нужно. Хромой предлагал встретиться у зоопарка в Гнилом углу в три часа дня, прийти Травину следовало с машинкой, которую он себе оставил.

— Где у вас зоопарк находится? — спросил Сергей у Веры, отдавая бинокль.

— Зачем тебе? Впрочем, не важно. Один зоосад остался, в Гнилом углу. Это если по Беговой мимо ипподрома идти до конца, а потом по старой военной дороге то где-то две версты в сторону бухты, немного не доходя до форта Линевича. У машинной станции комхоза поворачиваешь направо, и ещё с четверть версты. Местные хорошо знают, а ты лучше извозчика возьми, иначе запутаешься. Ты куда собрался?

— В зал.

— Так не пойдёт, — Вера надула губки, — сначала в буфет, возьмём пирожных и конфет кулёк, а ещё я крем-соды хочу. Давай, кавалер, пригласил даму, изволь исполнять её прихоти.

Травин не стал говорить, что дама, собственно, пригласила себя сама, купил газированной воды и эклеров, и потащился со всем этим в зрительный зал. Он был в этом не одинок, большинство зрителей, особенно на галёрках, располагались в креслах с продуктами питания. И не только из буфета, в соседнем ряду лысый толстяк, вытирая череп платком, держал на коленях нарезанную ветчину и крутые яйца. Места в бельэтаже позволяли рассмотреть всё, что творится на сцене, только Маневич через бинокль глазела больше в партер и вокруг себя, выискивая знакомых, а когда находила, начинала о них Сергею рассказывать. Знакомых у Веры было предостаточно, всем она давала хлёсткую характеристику, а потом и артистам досталось.

Молодому человеку постановка неожиданно понравилась. По сюжету и действующим лицам она повторяла фильм «Профсоюзная путёвка» того же автора Демьяна Кострова, в котором Травину довелось сниматься не так давно в Пятигорске в качестве дублёра, но сюжет упростили, добавили музыкальных номеров и танцы. Главный герой, литейщик Трофимов, стал партийным активистом, а германский миллионер превратился в американского. Трофимов и Клара Риттер танцевали фокстрот, белогвардейцы перед тем, как напасть, исполнили лезгинку, а сцена в поезде перед, собственно, пролетарским поцелуем, растянулась, позволив главным героям исполнить две арии на оперный манер. В конце дети сплясали вокруг новой учительницы почему-то американского языка весёлый танец, и на этом двухчасовое представление в шести частях с двумя антрактами закончилось.

Сергей и Вера не стали садиться в переполненный трамвай, а прогулялись по бывшей Светланской до «Версаля», Травин по дороге купил в киоске «Красное знамя», «Дальне-восточный вымпел» и «Приморский молодняк», и доставив певичку в номер, их быстро просмотрел. Фотографий Ляписа не было ни в одной газете. По опыту Сергея, такое могло случиться, если гранки внимательно изучили в ОГПУ, и найдя фото агента, из публикации изъяли. И это значило, что теперь окротдел в курсе смерти последнего, шестого члена опергруппы ИНО.

Травин ошибался. Газета «Красное знамя», куда Фёдор Туляк передал снимки, печаталась ночью, чтобы оказаться в киосках Центропечати в семь утра, и фотографии Ляписа в номер четверга не попали. Метранпаж закончил верстать пятничные гранки к четырём часам дня, вложил оттиски в конверт, и отправил с курьером на Дзержинскую 22, уполномоченному секретно-информационного подотдела Белодеду.

Тот вычитывал будущую газету часа полтора, с карандашом в руке и с перерывами на чай, до раздела происшествий добрался к концу рабочего дня, и обнаружил, что случайно поставил на типографский оттиск стакан. Вода, пропитавшая бумагу точно там, где находилось лицо умершего, сделала его совершенно неразборчивым. Не случись этого, в оперативный отдел отправился бы клочок газеты, но Белодед был человеком ответственным и скрупулёзным. Гранки он подписал, поскольку решил, что коли никто этого человека не хватился, то и ничего важного тот из себя не представляет, отдал их курьеру, потом всё же позвонил в типографию, и приказал прислать оригиналы фотокарточек вместе со свежим выпуском пятничной газеты, чтобы подразделения окротдела ОГПУ могли сверить их со своими сексотами или лицами, находящимися в разработке.

Когда Сергей вернулся домой, Султан спал в коридоре возле его комнаты. Дверь у Нюры была закрыта, в щель пробивался свет, а вот Фёдор или спал, или куда-то ушёл. Травин поменял пальто на военную куртку, а штиблеты — на привычные ботинки, потрепал пса по голове, положил на тарелку большой кусок варёной печёнки, купленный по дороге, и задумчиво смотрел, как он исчезает в пасти добермана. Пёс жевал лениво, видимо, сегодня уже наелся.

Сперва Травин склонялся к мысли, что Султана надо взять с собой, но потом передумал, вид здорового пса мог повлиять на предстоящий разговор, а способов добиться откровенности от собеседника, у Сергея и так было предостаточно. Поэтому он ограничился ножом и кольтом.

— Скоро вернусь.

Доберман на секунду оторвался от печёнки, повилял обрубком хвоста, и снова принялся за еду, а Травин вышел из дома и направился в сторону Первой речки. Над городом стояла ясная апрельская ночь, звёздная, с краешком луны, скрывающейся за горизонт. С Амурского залива дул пронизывающий ветер, гнал по Китайской улице обрывки газет и шелестел остатками прошлогодней листвы под заборами. Редкие электрические фонари отбрасывали короткие тени на мокрый булыжник, когда Сергей проходил мимо храма Покрова Божией Матери, его догнал бельгийский трамвайный вагон, узкий, с облупившейся краской и открытой площадкой, на которой стоял кондуктор в фуражке, держась за латунную стойку. Воздух пах солью, угольным дымом и весной.

Суворовская улица освещалась тремя тусклыми газовыми фонарями на перекрёстках, остальные участки тонули в ночной тьме — домовладельцы и съёмщики берегли топливо, и включали его исключительно по необходимости. Травин по памяти отыскал калитку участка Фальберга, дом стоял с полутёмными провалами окон, неяркий свет горел и в башенке. Баня, на которую любил пялиться коммерсант, находилась на Железнодорожной улице, и граничила с участком Рудика, наверняка сейчас коммерсант терзал свой телескоп. Сергей толкнул полотно из штакетника, закрытое на верёвочную петлю, цыкнул на собаку, выскочившую из конуры, и не обращая внимания на её лай, разлетавшийся по округе вместе с брехнёй других собак, постучал в дверь. Пришлось ждать две или три минуты, когда в приоткрывшейся створке показалась изрытая оспинами физиономия с толстыми губами, узким лбом и носом картошкой. Незнакомец держал в руке керосиновый фонарь, луч света бил Травину прямо в лицо.

— Чего надо?

— С Фальбергом поговорить.

— Нет тут таких, — фонарь качнулся, Сергей заметил отблеск на воронёной стали пистолета, дверь захлопнулась.

Травин постучал ещё раз, сильнее, и когда створка распахнулась, чтобы показать дуло револьвера, смотрящее ему в грудь, резким толчком вогнал дверное полотно в косяк, зажав кисть низколобого. Тот захрипел, попытался вырваться, но Травин вдавил ещё сильнее, револьвер упал на доски с глухим стуком, Сергей ботинком отпихнул его с крыльца, рванул дверь на себя, и в тот же миг врезал кулаком в выдвинувшуюся челюсть.

— Кого там принесло? — крикнули с лестницы.

— Меня, — ответил Травин и, не глядя, вогнал колено в бок охраннику, тот отлетел к стене, но, как пьяный бык, снова бросился вперёд, и напоролся на прямой в солнечное сплетение.

Наверху послышался топот, и звук захлопнувшегося люка, у стенки подвывал низколобый, не зная, за что первым делом держаться — за живот, руку или зубы. Молодой человек чуть подождал, не выбежит ли кто-нибудь ещё, поднялся по лестнице, уселся на ступени перед дощатой преградой, постучал рукоятью кольта по стене.

— Эй, Фальберг, — сказал он, — открывай. Гости пришли.

Наверху что-то двигали и тяжело дышали, послышался глухой стук металла, потом какие-то мелкие предметы упали на пол с громким стуком и покатились.

— Револьвер заряжаешь? Это правильно. Давай договоримся, откроешь, я просто тебя поспрашиваю, и всё. Башенку твою я осмотрел, мне вылезти на крышу, разбить окно, а потом тебя вверх ногами подвесить — пара минут. Или дом подожгу, это ещё веселее получится, ты попробуешь спрыгнуть, обгоришь, поломаешь себе всё, что можно, и тут я тебя порасспрашиваю тщательно.

— Что вы хотите? — послышался глухой голос.

— Вопросы у меня о товарище Петрове.

— Вы из ОГПУ?

— Нет, я сам по себе.

— А зачем вам Петров?

— Денег он мне должен. Много.

— Сколько?

— Ты на себя долг хочешь взять? — Травин прикинул образ жизни Петрова, — девяносто шесть косых набежало.

— Ну так и идите к нему.

— Я бы пошёл, да сбежал он, падла, а мара егойная, Веркой кличут, на тебя показала. Так что не кипишуй, убивать не стану, машинку можешь оставить, и даже нацелить на меня, если тебе так спокойнее.

Наверху снова передвигали мебель.

— Залезайте, — сказал Фальберг, его голос звучал издалека, — только предупреждаю, одно движение, и я буду стрелять.

— Как будто это в первый раз такое со мной, — вздохнул Травин, и толкнул крышку вверх.

Вера после ухода Травина тщательно заперла дверь, оставив ключ в скважине так, чтобы его нельзя было протолкнуть, и ещё подпёрла ручку стулом. Пока наполнялась ванна, она лежала на диване, не раздеваясь и глядя в потолок. Горячая вода в «Версале» подавалась круглосуточно, её нагревали в медных змеевиках, проложенных через кирпичные печи в подвале. О таких удобствах подавляющее большинство горожан могло только мечтать.

Медные краны поворачивались с трудом, женщина перекрыла поток воды, сбросила на пол пальто, платье и бюстгалтер, оставшись в коротких панталонах с кружевной оторочкой и тонких шёлковых чулках цвета кофе с молоком. Резинка на подвязках потрескалась, кое-где порвалась, её аккуратно зашили белой ниткой. Вера порылась в сумочке, и достала оттуда жилетовскую бритву, маленькую, с костяной ручкой, в кожаном чехольчике, и маленькую фотографию. Дверь на балкон была приоткрыта, выстуживая туалетную комнату, но Вера не стала её закрывать, как была, в чулках и панталонах улеглась в обжигающую воду, положила бритву на край ванны, поцеловала карточку, потом прижала к груди. По её щеке скатилась одна слезинка, потом вторая, прочерчивая тушью по щеке чёрный подтёк, женщина не стала сдерживаться, и разрыдалась.

— Никак списать себя решила? — раздался насмешливый мужской голос.

Маневич от неожиданности ойкнула, попыталась вскочить, поскользнулась и грохнулась обратно в ванну, заливая пол водой. Мужчина, не обращая внимания на брызги, попавшие на бушлат, нажал ей на голову и полностью погрузил в воду, придерживая за волосы. Женщина била по воде и по держащей её руке, дрыгала ногами, извивалась всем телом — но вырваться не могла. Подождав с половину минуты, мужчина вытянул её наружу, Маневич судорожно кашляла, хватая ртом воздух и пытаясь вытолкнуть воду из трахеи.

— Вот так помирают, — молодой кореец с наколкой на шее насильно развернул голову Веры, чтобы она смотрела прямо на него, — в муках и страданиях, а бритвой только буржуи балуются. Ты уйти решила, думала, долги все спишутся?

— Я. Больше. Так. Не. Хочу, — с трудом просипела Маневич.

— Думаешь, стекляшки твои покроют всё, помрёшь, и мы ублюдка твоего в покое оставим, и сеструху? — кореец подмигнул ей, — или я не знаю, где они? Вылезай, поговорим.

В гостиной Вера плюхнулась на диван как была, мокрой и голышом, с прилепленной фотокарточкой, расплывшейся от воды. Кожа женщины покрылась мурашками, кореец бросил ей пальто, которым певичка прикрылась, вцепившись с него, словно в спасательный круг.

— Мы ведь только третьего дня виделись, а ты уже и адресок поменяла, и хахаля завела, — кореец развалился в кресле, положив ногу на ногу, почесал шею в том месте, где красовалась наколка. — Кто он такой? Из деловых? Нет?

Маневич замотала головой.

— Только баки мне не вкручивай. С этим фраером у нас ситуация вышла, так что, Вера, рассказывай, о чём в прошлый раз смолчала, особливо про своего друга-приятеля, что ему говорила, про кого, что он тебе говорил. А вдруг он тебе обмолвился, где с Хромым встретится и когда.

— А то сам не знаешь.

— У нас тут спор небольшой с Хромым вышел, дорожки разбежались, только ты не думай, что он за тебя вступится, я скорее достану. А вот это, — гость подбросил бритву, ловко её поймал, — завсегда успеется.