Личное дело (Управдом-6)

Глава 6

Глава 06.

Пиджак и брюки Ляписа висели тут же на стуле, хватило нескольких секунд, чтобы их обыскать, но в карманах ничего не нашлось, кроме ключа. За подкладкой ничего не прощупывалось, стоптанные ботинки секретов в себе не хранили, а носки Травин даже трогать не стал, доберман, и тот брезгливо отступил от них на шаг. Сергей пожалел, что оставил фотоаппарат на вокзале, надо было вытащить плёнки, а Лейку взять с собой, всё, что оставалось — это повнимательнее осмотреть всё вокруг, чтобы запечатлеть в памяти.

Молодой человек прикрыл за собой дверь, дошёл до конца коридора, снизу слышались голоса, смех и музыка, табачный дым, поднимавшийся вверх, нёс в себе запахи острых приправ, пряностей и женских духов. Спускаться в общий зал с собакой он не стал, вернулся, и столкнулся с девушкой, появившейся из крайней комнаты. У неё было плоское квадратное лицо и косолапые ноги с толстыми икрами, из одежды — только панталоны, при виде Травина она вздрогнула.

— Нет-нет, — замахала руками, а потом что-то залопотала на своём языке, мотая головой.

— Не понимаю, — Сергей нахмурился.

— Собака — нет, человек — да, — девушка натужно улыбнулась, показав кривые зубы, — собака лежать и не смотреть. Нехорошо.

— Нет, я уже ухожу.

Девушка разочарованно вздохнула, скрылась в своей комнате, Травин ещё раз проверил Ляпису пульс, взвалил его на плечо, выйдя из подъезда, перешёл улицу, усадил переводчика под деревом, похлопал по щекам. Ляпис замычал, открыл глаза.

— А, это ты, — еле слышно сказал он, — Бентыш. А может и не Бентыш, плевать. Помоги, мне нужно в больницу. Очень нужно.

Сергей и сам это видел, переводчик еле дышал, слова отняли у него, казалось, почти весь остаток жизненных сил.

— Ты сам это сделал?

Рябой не ответил, голова его безвольно повисла.

— Держись.

Травин приподнял Ляписа, рябого вырвало, по телу пробежала судорога так, что мышцы, казалось, заскрипели, Сергей побежал, держа мужчину в руках, тот болтался, словно кукла. Когда купол церкви показался в лунном свете, Травину показалось, что Ляпис больше не дышит, он остановился, проверил ещё раз пульс и дыхание, рябой не дышал, и сердце его не билось. Сергей положил переводчика на спину, прислонил ладони к груди, и начал считать, с силой нажимая. Через тридцать толчков он протёр рот Ляписа носовым платком, сложил пальцы колодцем, набрал полные лёгкие воздуха и, преодолевая брезгливость, выдохнул, заставляя грудь переводчика расправиться. Ещё один выдох, ещё тридцать толчков. Прошло минут десять, прежде чем Сергей убедился, что пытается оживить мертвеца.

На предплечье у Ляписа было два следа от укола, оба свежие, сколько переводчик себе вколол, и что именно, Травин определить не мог, но явно больше, чем обычную дозу. Кроме этих следов, других не было, наркоманы кололись часто, и начинали с небольших доз. Хозяева притонов следили за тем, чтобы их клиенты не померли раньше времени, а приходили снова и снова. Значит, Ляпис или был новичком, не рассчитавшим свои возможности по неопытности, или ему кто-то помог. Если второе, то первую дозу вкололи, чтобы допросить, а следующую — чтобы прикончить. И если хозяева дома с этим как-то связаны, то скоро клиента хватятся, и начнут искать. Он прислонил рябого к памятнику, оказавшемуся поблизости, кое-как вытер пальто от слизи, и пошёл обратно, к дому на Московской.

Извозчиков рядом с подъездом поубавилось, стояла одинокая коляска без извозчика. Травин толкнул дверь, зашёл внутрь, оказавшись в прихожей. Здесь на скамеечке сидел то ли китаец, то ли кореец, а может и японец, хотя их после интервенции мало осталось, молодой парень с широкими плечами и наколкой на шее. При виде Сергея он приподнялся, оскалил зубы и протянул руку. Травин вложил туда рублёвую бумажку, но привратника щедрость гостя не впечатлила.

— Приглашение, гражданин, — сказал он на чистом русском языке, пряча целковый в карман, — пожалуйте предъявить.

— Это ведь столовая? Очень хочется есть и пить.

— Здесь национальный клуб Пхунмуль, только для членов профсоюза.

— Что за клуб?

— Корейская народная культура, обычаи, танцы национальные, но для начинающих есть и североамериканские, и европейские, — охотно объяснил азиат, — национальная политика нашего пролетарского государства поощряет. Ведём запись среди интересующегося населения.

Из-за двери доносились звуки чарльстона.

— Я бы хотел записаться.

— Вы из ткачей или кожевников?

— Есть разница?

— Конечно, оформите профсоюзную книжку, и милости просим. Профсоюз ткачей или кожевников. Но сейчас свободных мест нет, — азиат попытался изобразить печаль, он опустил глаза и оттопырил нижнюю губу, — приходите осенью, товарищ, но лучше в августе, помещение маленькое, желающих много, у нас разрешение от культпросвета имеется, не сомневайтесь.

Травин не сомневался. Что может быть культурнее, чем вечером посидеть со стаканом разведённого спирта, накуриться до полуобморочного состояния, а потом подняться на второй этаж и там, в компании проститутки, продолжить свой пролетарский досуг. Он потоптался на месте, прикидывая, стоит ли заставить пропустить себя, потом махнул рукой и вышел обратно на улицу. Можно было перехватить одного из гостей, и вытрясти у него приглашение, но азиат, похоже, на это уже не купится.

Ляписа так никто и не хватился, Травин успел продрогнуть и выкурить с десяток папирос, простояв напротив дома не меньше часа. Труп сидел на том же месте, Сергею ничего не оставалось, как отправиться домой. Ниточка к убийце Петрова надорвалась, хоть и не до конца.

Тело Ляписа в половине седьмого утра обнаружил кладбищенский сторож, переводчик сидел на могиле Льва Пушкина, внучатого племянника поэта, прислонив голову к каменной плите. До управления уголовного розыска сторож добежал за несколько минут, громко топая подкованными сапогами по мостовой, доложился дежурному милиционеру, а тот позвонил агенту Леониду Гришечкину, который жил неподалёку, в доме 21, где провёл своё детство знаменитый советский писатель Александр Фадеев. У старшего брата Гришечкина, секретаря городского исполкома, стоял телефон.

— Убийство, — коротко сказал он, передавая Леониду трубку.

Агент угро выслушал дежурного, сказал, чтобы тот послал вестового к Туляку, на Комаровского 9, и подготовил машину, что сам будет через пять минут, быстро облился водой, натянул рубаху и пиджак, сунул ноги в сапоги и прихватил со стола свёрток со вчерашними пирожками. День обещал быть напряжённым.

Для Травина день начался с головной боли, её вызвал сон с обрывками воспоминаний, которые промелькнули в голове и почти сразу пропали. Семь лет назад на Карельском фронте, горящая балка, упавшая на голову, начисто отшибла у Сергея память о предыдущих событиях, и теперь любое возвращение в прошлое заканчивалось сильнейшим приступом, который не снимался никакими лекарствами. В это утро, что самое обидное, боль была, а вот само воспоминание исчезло без следа, и получалось, что страдал он понапрасну. В этот раз он изменил своей привычке вставать сразу же, и лежал ещё минут пять, из полудрёмы молодого человека вырвал топот ног за стеной и звук хлопнувшей двери. Травин зажмурился, любуясь вспышками в глазах, выполз в коридор, и наткнулся на Фёдора, который торопливо собирался.

— У тебя такой вид, словно ты вчера перебрал, — Туляк пригладил рукой волосы, надел фуражку, и принялся натягивать сапоги, — бледный как смерть.

— Ага, последствия контузии, — Сергей вяло улыбнулся, посмотрел на часы, — у вас рабочий день в семь начинается?

— Происшествие, — Фёдор напустил в голос важности, — тело нашли на кладбище, сейчас машина заедет.

— На каком кладбище?

— Да тут рядом, у церкви обновленцев, которая Покрова, за ней кладбище идёт городское, вот там и обнаружили.

Кого именно найдут сотрудники уголовного розыска на кладбище, Травин догадывался, подумал, что ему тоже надо проведать мертвеца, только не сейчас, а позже, когда его осмотрит судебный медик-эксперт. Во Владивостоке это был некто С. В. Виноградский, и судя по телефонному справочнику, проживал он неподалёку, на Суйфунской улице, в доме 24, аккурат возле насосной станции.

Федя смотрел на Травина, видимо, ожидая вопросов — обычно обыватели трупами очень даже интересуются. Сергей открыл рот, чтобы спросить что-нибудь банальное, но за окном раздался звук клаксона, Туляк подпрыгнул, и бросился бежать, было слышно, как топают подошвы по лестнице.

Молодой человек покачал головой, и собрался идти к колодцу, чтобы утопиться, или по меньшей мере остудить голову. Предстояло помахать метлой, а потом улучить момент и порыться в квартире Ляписа, и тут он заметил, что дверь в комнату Фёдора приоткрыта. Агент уголовного розыска так торопился, что даже оставил ключ в замке.

— Непорядок, — произнёс Сергей, заглядывая к соседу.

Комната Туляка была побольше той, которую снимал Травин. Здесь стояли шифоньер с небольшим зеркалом и четырьмя ящиками, узкий платяной шкаф, письменный стол с креслом, и кровать с никелированными шишками. Ящик шифоньера был открыт, оттуда вылез носок, но сил, чтобы сбежать совсем, у него не хватило, он так и висел на краю. На письменном столе разложили фотокарточки, Сергей подумал, что, наверное, это не его дело, интересоваться чужой жизнью, но тем не менее сделал два шага вглубь комнаты. О соседе из уголовного розыска следовало знать побольше, на всякий случай.

С карточек на Травина смотрело знакомое лицос тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Туляк был хорошим фотографом, он смог передать и испуг, и смущение, и вызов в глазах, такую карточку хоть на стену вешай. На щеке у Веры Маневич появился синяк, рядом лежал сделанный крупно снимок руки, с пятном на запястье, и шею певичке кто-то попортил, но даже избитой она выглядела привлекательно. Однако, ещё позавчера кожа Веры была чистой, без следов насилия. Она сказала, что поёт в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам, и наверняка на сцену с такими фингалами сегодня не выйдет. Сергей закрыл дверь Туляка на ключ, ключ положил на пол возле входа, словно тот вывалился из кармана агента, вернулся к себе в комнату, развернул купленный на вокзале свежий, 1929-го года, план Владивостока, выпущенный горкомхозом, с координатной сеткой и списком улиц, и отыскал Телеграфный переулок, где, по словам Маневич, она жила. Переулок обнаружился между улицами Володарского и Всеволода Сибирцева.

На фотографиях Вера явно была живой, скорее всего, женщина напугана и думает, куда бы скрыться, если уже это не сделала. Если продолжать мыслить логически, от Маневич что-то хотели получить, и она либо это отдала, либо не знала, где эта вещь или предмет находится, и преступника это устроило. А поскольку напали на Веру после того, как она заходила в номер Петрова, этой вещью вполне могла быть записная книжка в чёрном кожаном переплёте, которая вместе с деньгами сейчас лежала на чердаке дома по Пекинской улице, аккурат напротив японского консульства. Что самое неприятное, со смертью Ляписа других источников информации, кроме избитой Маневич, у Травина пока что не было.

Наверное, ранним утром делать визит малознакомой женщине считалось неприличным, но Сергея вопрос этикета занимал меньше всего, он оделся, свистнул Султана, который дрых под кроватью, и вышел на улицу. Головная боль почти прошла, напоминая о себе тяжестью в висках и онемением возле глаз.

Агент уголовного розыска Гришечкин не пытался связать мертвеца на кладбище с избиением Веры Маневич, к тому же характер смерти, на первый взгляд, был ненасильственным. Свежие следы укола на предплечье, синюшная кожа, запах рвотных масс — неизвестный гражданин, похоже, шёл из какого-то притона, и по дороге скончался. Если его и били, то в грудь, уж очень странно она выглядела, словно вдавили чем-то, но Гришечкин гадать не любил, для этого существовали судебный эксперт и следователь.

— Очередной любитель развлечений, — сказал Писаренко, сидя возле трупа на корточках, — смотри, Федька, до чего непотребства доводят. Вот сюда фотокамеру наведи, поближе. Похоже, Лёнька, зря нас сюда выдернули.

Гришечкин кивнул, ёжась от утреннего холода. В городе хватало серьёзных преступлений, каждый день кого-то грабили, избивали, а то и убивали, насчитывались десятки банд, в том числе китайские хухнузы, которых извести было практически невозможно. И если в русские шайки кое-как можно было внедрить своего человека, то с китайцами это не получалось, даже если хватали одного бандита, остальные растворялись в узких улочках Миллионки. Вот такие несознательные отбросы общества вредили сами себе, и жалеть их агент не собирался. Однако он дождался инспектора питомника служебных собак, который появился в компании поджарого добермана-пинчера. Собака взяла след, и сперва потянула в сторону церкви, но потом, словно передумав, потащила вглубь кладбища.

— Не один он был, с товарищем, — поделился своими соображениями инспектор, — тот его нёс, а потом бросил. А пальто, наверное, потерял.

Криминалист Писаренко с инспектором был согласен. Он указал на следы, Фёдор сделал снимки на том месте, где, по мнению Писаренко, двое сидели под деревом, а потом служебная собака вывела всю компанию к дому на Московской улице. Правый подъезд был заперт на висячий замок, Гришечкин забарабанил в левую дверь, на стук выглянула пожилая женщина, плохо говорившая по-русски, она сперва пыталась понять, что от неё хотят, потом сказала, что внутри никого нет, Гришечкин ей не поверил.

— Китайский знаешь, или корейский? — спросил он Туляка, закуривая папиросу.

Фёдор замотал головой.

— Паршиво, я тоже. Сон уволился, а то бы его попросил. Давай, бери машину, и дуй на Некрасовскую, дом 84, квартира 10, найдёшь там Пашу Ни, он нас всегда выручает, если с корейцами надо общий язык найти. Работает он с девяти, так что спать ещё должен, тащи товарища сюда, а мы проследим, чтобы из этого гадюшника никто не сбежал.

Гришечкин рассчитывал, что сбежать попытаются пять, максимум семь человек, и поставил по милиционеру у каждого из двух подъездов, а сам обошёл дом. Против его ожиданий, никаких беглецов он не увидел. Окна флигеля неярко подсвечивались, внутри сидели за швейными машинками женщины, через открытые форточки доносился стрёкот. На заглядывающего через стекло агента никто не обратил внимания, все были заняты работой, Гришечкин насчитал двадцать склонившихся над швейными машинками голов.

Когда он вернулся к подъезду, подкатила служебная машина. Инспектор по нацменьшинствам Павел Ни быстро нашёл с кореянкой общий язык, та открыла дверь, пропуская работников милиции внутрь подъезда.

— Артель швейников, — Паша проводил взглядом собаку и инспектора, которые направились к лестнице, — все корейцы, в основном молодые девушки, у них здесь национальный клуб, я лично программу составлял и в окрпросвет отдал. Проверяем раз в четыре месяца, но прямо тебе скажу, если чего и есть незаконного, прячут. Они как одна большая семья, старший здесь дед лет семидесяти, что скажет, так и будет. Я для них чужой, всё равно ничего не расскажут, ты можешь взять кого в управление и там допросить, вдруг признаются. Старика не бери, будет молчать, и женщин тоже, они тут как прислуга, никакой сознательности, а вот внучок его старший может что расскажет, уж больно он бойкий. На втором этаже тут общежитие для работниц, сами себе готовят, тут же едят и спят, если и занимаются проституцией, то пока жалоб нет, всё шито-крыто. А как кто пожалуется, ты первый узнаешь.

Гришечкин вздохнул, нацменьшинства, которые в недавнем прошлом составляли большую часть населения Владивостока, держались обособленно, и если что случалось, разбирались внутри своих сообществ, власти не привлекая. Так было при старом строе, и при новом ситуация почти не изменилась. Агент посмотрел на женщину, та старалась держаться невозмутимо, но то и дело бросала взгляд на собаку, почти добравшуюся до второго этажа. Инспектор потянулся к ручке двери, подёргал.

— Заперто, — сказал он, — надо бы открыть, Трезор что-то учуял.

Ключ искали долго, женщина лопотала на своём языке, жалуясь на дороговизну и налоги, Гришечкину надоело ждать, он позвал милиционера, и приказал ломать дверь. То, что сегодня он собирался опросить ещё раз Веру Маневич, окончательно вылетело из головы.

Сергей успел вовремя, можно сказать, тютелька в тютельку. Возле дома в Телеграфном переулке извозчик привязывал к козлам потрёпанный кожаный кофр. Вера стояла рядом, нервно докуривая папиросу, при виде Травина она вздрогнула, и покрутила головой, но бежать было поздно, собака запрыгнула в повозку и разлеглась на диване, Сергей остановился в трёх шагах.

— Что вам нужно? — нервно спросила женщина, — имейте ввиду, я закричу, позову милицию.

— Нам надо поговорить, — Травин посмотрел на извозчика. — Браток, барышня передумали и остаются.

Извозчик оценил комплекцию незнакомца, плюнул, и начал отвязывать кофр. Сергей подождал, когда багаж окажется на пыльной мостовой, свистнул Султану, извозчик вскочил в освободившуюся коляску и щёлкнул вожжами. Вера затравленно смотрела на Травина, кусая губы.

— Чего вы так волнуетесь, я ничего плохого не сделаю, — Сергей сделал шаг в сторону женщины.

Та отпрыгнула от него, словно от чумного, спотыкнулась, грохнулась на булыжники, села, растирая ногу и не пытаясь встать.

— Нога, — Вера смотрела на Сергея с вызовом, — чёрт, зачем вы сюда заявились?

Травин посмотрел в сторону улицы, где бодро шагали ранние прохожие. Наверняка среди них окажется какой-нибудь любопытный, которого заинтересуют молодой человек, женщина с синяками, собака и кожаный чемодан. Он подхватил одной рукой кофр, другой — Маневич, и потащил их к подъезду.