Личное дело (Управдом-6)

Глава 17

Глава 17.

Сергею покинуть зоопарк просто так не удалось, сперва Сёма и Ким перетащили тела в погреб, затем из второй, жилой части выпустили хозяев зоопарка, супружескую пару средних лет, и их работника, нескладного немого парня лет восемнадцати, те несколько часов провели связанными, но в милицию сообщать не собирались. Хромой всё это время сидел на крыльце, морщась при каждом приступе кашля и пытаясь не свалиться в небытие. Из ридикюля Маньки кореец достал бумажник, передал Хромому, а тот отсчитал червонцев для хозяев.

— Тела приберите, — распорядился он, — чтобы без шума, а я человека вам оставлю, чтобы помог, вот его. Сёма, справишься? Заплачу втрое реченских, только уж ты поработай как следует.

Длиннорукий неуверенно кивнул. Хозяин зоопарка пересчитывал деньги, а хозяйка, получив ещё одного работника, тут же развела кипучую деятельность, немого отправила за ветошью, замыть кровь, а Сёму за мешками, чтобы тела упаковать. Хромой опёрся о Кима, и кое-как доковылял до автомобиля, сел на переднее сиденье, кореец расположился у руля, а Травин — позади, на широком диване. Автомобиль у речников был шикарный, фаэтон Кадиллак 55, с пятилитровым двигателем мощностью в 77 лошадиных сил и наклонным лобовым стеклом, машины выпускались с 1917 года для армии США компанией «Дженерал моторс», и предназначались офицерскому составу.

— Куда везти? — спросил Ким.

— Давай к Фальбергу, — распорядился Хромой, — там место окраинное, речники не суются, хоть и рядом, только езжай по Центральному проспекту до конца, а там вдоль залива, уж больно карета приметная.

— Может, поменять?

— Некогда, — отрезал Хромой, — и вот что ещё, доктора мне нужно, и побыстрее, по дороге заедем в амбулаторию на Хабаровской, к Хвану. Что плетёшься еле-еле?

— Будет сделано, — кивнул кореец, и прибавил газа.

Автомобиль рыкнул, изношенные шины проскальзывали по размокшей дороге, солнце, выглянувшее из-за туч, слепило сквозь мутное ветровое стекло, подшипники скрежетали и стучали, рессоры скрипели и трещали, двигатель дымил, Сергей удивлялся, как это чудо американского автомобилестроения до сих пор может передвигаться, но им пока везло — машина проехала ипподром, свернула на Ленинскую улицу, не доезжая Мальцевского базара, ушла вправо, в переплетение улочек, и вынырнула у Центрального проспекта, который так же, как и Ленинская, пересекал весь город с востока на запад. Проспект мостили булыжником в 1908-м, и с тех пор почти не ремонтировали, Киму пришлось постараться, объезжая ямы и колдобины. Наконец, Кадиллак приблизился к Амурскому заливу, проехал по Иманской улице и остановился у двухэтажного каменного здания с табличкой «Амбулатория Ново-Корейской слободки». Хромой и Травин остались в автомобиле, а Ким скрылся за дверью, и вернулся через несколько минут с невысоким и очень толстым пожилым азиатом в белом халате.

— У меня посетители, — предупредил доктор, он говорил без восточного акцента, слегка грассируя.

— Обождут, сперва меня посмотришь, — отрезал Хромой, — заплачу втрое.

Врач кивнул, и через пять минут появился снова, в пальто и с чемоданчиком. Травину пришлось потесниться — объёмный зад доктора Хвана вылезал за половину дивана. До дома Фальберга доехали за минуту, Хабаровскую и Суворовскую улицы разделяли десятки метров. Знакомое здание с башенкой было заперто на висячий замок, собака куда-то подевалась, Ким открыл ворота, запиравшиеся на яблоневый сучок, закатил автомобиль в сарай, подальше от чужих глаз, а потом достал ключ, висящий за наличником на гвоздике, так что дверь ломать не пришлось. Травин занёс Хромого в горницу, уложил на диван.

— Ничего серьёзного, два ребра сломаны, и сотрясение мозговых оболочек в наличии, — авторитетно заявил доктор, прекратив ощупывать стонущего пациента, — но сдавления мозга я не вижу, и пульс хороший. Сейчас я тебя перебинтую, выпьешь обезболивающее, а завтра приду, поставлю иголки. А пока только покой и хорошее питание, на печёнку утиную налегай, в ней витамины. Настойку женьшеня будешь пить три раза в день, на ночь вытяжку из трав, ну и лауданум, если боль невтерпёж, только не увлекайся этой пакостью, больше спи и меньше думай. Ну а с зубами, это не ко мне.

Пока доктор осматривал пациента, Травин обошёл дом. Жилище Фальберга было скромным для человека, ворочающего крупными суммами денег — из прихожей, где этой ночью Сергей вырубил охранника, шла лесенка в башню с телескопом, и дверь в горницу, служившую одновременно кухней — там сейчас лежал Хромой. К горнице примыкали три комнаты — спальня, богато обставленная, скромная коморка с узкой кроватью, видимо, обиталище охранника, и ещё одно просторное помещение, где хранилась всякая рухлядь, здесь же обнаружился железный сейф изготовления фирмы «Меллеръ», абсолютно пустой, ящик с углём, тюки с мануфактурой, несколько бутылок спиртпромовской водки и огромная, на два ведра, бутыль самогона. В спальне дверцы шкафов были распахнуты, вещи вывалены на пол и на кровать, видимо, собирались в спешке. Печь почти остыла, внутри, в топке, все угли прогорели. Хозяин дома наверняка сбежал, и поступил, по мнению Травина, очень умно.

Хван тем временем ловко перебинтовал Пастухова, оставил три пузырька, за которые добавил к трём червонцам ещё два, и собрался уходить. Лишних вопросов он не задавал, вёл себя привычно, словно происходило такое не в первый раз. Сергей остановил его на крыльце.

— Вам тоже нужна помощь? — раздражённо спросил Хван, он торопился.

— Эксперта Виноградского знаете?

— Сергея Васильевича? Конечно.

— Мне бы подход к нему, вопросы задать, за это заплачу. Дело срочное.

Доктор за секунду задумался.

— Где он живёт, известно?

— На Суйфуньской.

— Вот что сделаем, — кивнул доктор, доставая визитную карточку, — завтра с утра, с семи до восьми, загляните к нему домой, за книгой, он, знаете ли, большой дока в литературном плане, тогда и познакомитесь. Виноградский обещался мне книгу дать почитать, англичанина Энтони Беркли, называется «Дело об отравленных шоколадках», я ему сейчас позвоню, скажу, что сам зайти не смогу, а вас представлю сыном моего старого товарища. Как его звали, забыл, но готов за деньги вспомнить.

— Травин, из крестьян.

— Ну конечно, на него и сошлюсь, скажу, служил у меня санитаром в Хабаровске. Это обойдётся вам, молодой человек, — Хван широко улыбнулся и погладил объёмный живот, словно языческий бог Хотэй, — в два червонца. Книгу обязательно сохраните, или в амбулаторию мне в понедельник занесите, или здесь оставьте, я ещё неделю буду заглядывать, иголками колоть. Между нами, ваш товарищ болен серьёзно, и лечить его придётся, но случай не смертельный, так что в больницу везти не надо, да и вообще, туда не надо, только хуже сделают. Servus.

В доме царила дружелюбная атмосфера, Ким поправлял подушку Хромому, словно не предавал его днём назад, Сергей подошёл справа, когда кореец повернул голову, ударил левым кулаком в висок. Аккуратно, чтобы не убить.

— Ты что творишь? — просипел Хромой, — кто меня теперь лечить будет? Может, ты нянькой наймёшься?

— Очухается скоро, — Травин спеленал корейца простынёй, словно мумию, отнёс в сарай, прикрутил верёвкой к пассажирскому сиденью, вернулся, пододвинул к кушетке стул, — а мы с тобой поговорим, без свидетелей.

Хромой закрыл глаза и отвернулся, словно показывая, что сейчас разговаривать не намерен.

— Поговорим, — повторил Сергей, — потому как если ты молчать будешь, или ответы мне твои не понравятся, то и доктор не понадобится больше.

Пастухов приоткрыл один глаз, внимательно посмотрел на Травина, чуть заметно кивнул.

— Откуда ты меня знаешь?

Лучше бы молодой человек этот вопрос не задавал, потому как после ответа резкая боль, вдарившая по вискам, выбила словно молотком из залежей памяти воспоминания о событиях давно минувших.

Пастухова на самом деле звали Николай Белинский, и он служил в чине поручика в российской контрразведке у генерала Монкевица. В Харбине в 1918-м, 2 мая по новому стилю, он видел Травина в доме капитана Гижицкого, когда они охраняли князя Иоанна Константиновича Романова. Что именно делал Травин у князя, Белинский не знал, потому как при их встрече не присутствовал, но этот момент как раз и вызвал приступ головной боли — Сергей и сам разговор, и предшествующие события вспомнил хоть и не в деталях, но достаточно подробно, чтобы едва не потерять сознание.

Пастухов-Белинский утверждал, что все офицеры, которые охраняли князя Романова, были убиты, за исключением самого Белинского, который выжил чудом. Он связал исчезновение Травина с нападением, и был долгое время убеждён, что именно Сергей является виновником гибели его друзей, включая капитана Гижицкого.

Князя Романова убили вместе с другими членами его семьи в Алапаевске через два с половиной месяца после событий в Харбине, Белинский в это время валялся в госпитале в Харбине, и желание отомстить только крепло, но следы Сергея затерялись, так что достать предателя поручик никак не мог. Он осел в Харбине, где даже имел лёгкую интрижку с вдовой Гижицкого, которой и сказал о своих подозрениях, сменил много работ, прежде чем обнаружил, что заниматься контрабандой — дело очень выгодное и почти безопасное, если подойти к нему с умом. Спустя годы он вспоминал о том, что случилось в 1918-м, редко и с притупившимися чувствами, однако, встреть случайно Травина, убил бы не раздумывая.

До 1925 года на Дальнем Востоке контрабанда в Советскую Россию и из неё не представляла труда — граница была словно решето, но пограничные отряды со стороны СССР укрупнили, да и китайцы стали действовать активнее, и Хромому пришлось искать партнёра на другой стороне, чтобы часть товара переправлять нелегально. Так он завязал деловые отношения с Фальбергом, который имел нужные знакомства аж в Ново-Николаевске, и мог продать товар в большом количестве.

В 1927-м в поместье Бриннеров в Посьетском районе, на ужине, устроенном женой Бориса Бриннера актрисой Корнаковой, Белинский познакомился с Анатолием Петровым, в то время поручик занимался продажей антикварной посуды, и Петров этим заинтересовался. Ещё через месяц он объявился в Харбине, нашёл Хромого, и заявил, что нуждается в определённого вида услугах. Белинский понял, что Петров — не простой киношник, а работает или на войсковую разведку, или на ОГПУ, когда тот показал бывшему поручику досье на него из армейского архива. Петров не пытался вербовать Белинского, ему нужна была помощь в тайной доставке из Шанхая важного человека, причём за эту самую доставку он был готов хорошо заплатить. Когда Анатолий показал Хромому фотографию, тот лицо сразу узнал, важным человеком оказался генерал Август Христофорович Монкевиц, который примерно за полгода до этого якобы покончил жизнь самоубийством в Париже. Всё это время, как оказалось, Монкевиц жил в Шанхае под бдительным оком советской разведки, и только из-за волнений в Китае его решили перевезти во Владивосток.

— Я не стал спрашивать, зачем им бывший генерал, — сказал Хромой заплетающимся от лаунданума языком, — и так понятно, что он продался ЧК, но взамен я потребовал от Толи подробности того вечера, второго мая восемнадцатого, и Петров обещал это сделать, а я поверил. Толя считал, что генерал скорее доверится знакомому человеку, и перевозка пройдёт беспрепятственно, но за день до того, как его должны были погрузить в товарный вагон в Харбине, Монкевица убили. Вспороли живот, разрезали рот до ушей и подвесили на потолочный крюк вверх ногами, постелив под кровь и кишки русский флаг. Это сделали наши, из «Союза мушкетёров» Барышникова, они как-то прознали про Монкевица, про то, что он прислуживает красным, и прикончили его на глазах у прислуги, совершенно не опасаясь полиции. Фашисты, знаете ли, сейчас в почёте, их даже местные боятся.

— Я так понимаю, что документы вы получили? — уточнил Травин.

— На удивление — да. Несмотря на то, что с генералом не вышло, Петров своё обещание сдержал, довольно быстро организовал отчёты от резидентов, копии из полицейского управления, документы из японского консульства, и показания одного из главарей банды. От Петрова я узнал, что выдал нас капитан Гижицкий, его отпечатки нашли на оружии, из которого убили моих товарищей. Зачем он это сделал, Петров не знал, но обещал выяснить, взамен на перевозку Монкевица. Ну и вас я больше не подозревал, потому как оказалось — роль у вас была незначительная.

Несмотря на одурманенность и три порции обезболивающего, Хромой сохранял некоторую ясность ума, разве что губы двигались вяло, Травину приходилось наклоняться, чтобы разобрать отдельные слова. Вопросы задавать почти не пришлось, казалось, бывший поручик наслаждался возможностью открыться, а события и свои выводы излагал по-военному сжато, без воды.

После того, как генерала вывезти не удалось, Петров решил использовать налаженный канал в собственных целях — вместо людей он начал возить товар. Работник Совкино обладал большими возможностями, в частности, мог организовать беспрепятственный провоз груза по железной дороге, выписать фальшивый паспорт, который не вызывал подозрений у таможенников, и требовал за это разумную долю. У Хромого были свои способы доставки, но в сравнении с теми, что обладал Анатолий, они и в подмётки не годились, контрабанда текла рекой сперва в Посьетский район по железной дороге, а оттуда — пароходом во Владивосток, с отметками таможни, и расходилась по всему Дальнему Востоку. Для денежных операций он подставил Петрову Фальберга, их познакомила Вера Маневич, певичка из ресторана.

Из их взаимоотношений Хромой выделил четыре важных пункта.

Во-первых, у Петрова был нужный человек на самом верху, с помощью него Анатолий решал почти любые возникающие проблемы.

Во-вторых, на этого человека у Петрова были компрометирующие документы, которые он доставал частью через резидентов, а частью — через Хромого.

Третье, Петров накопил много денег, и собирался бежать. Для этого он пользовался услугами японцев — открыл счета в банках Мицуи и Сумимото, и переводил туда крупные суммы, в этом ему помогал кто-то из консульства во Владивостоке.

И, наконец, четвёртое — особенно активно Петров стал собирать документы, когда Белинский заинтересовался событиями мая 1918-го и получил желаемое, его интересовали все подробности того злосчастного дня…

Несколько недель назад Анатолий начал сильно нервничать, говорил Хромому, что может исчезнуть, под будущие поставки собрал много денег, в том числе с реченских, банды, расположившейся в районе Второй речки. В обмен на деньги Петров выдавал расписки, а полученные суммы демонстративно заносил в записную книжку в чёрной обложке с золотым обрезом, там же он вёл, как считал Хромой, свою бухгалтерию.

— С этой книжкой можно собрать долги, — зевая, сказал Белинский, — не знаю, сколько должен он речинским, но никак не меньше двухсот тысяч, так что ты блокнот этот никому не отдавай, кроме меня, и никому про него не говори, иначе и с тобой покончат. Толю-то как убили?

— Череп проломили.

— Туда ему и дорога, — немного невпопад пробормотал Хромой, и неожиданно глупо улыбнулся, — я ведь следил за ним, паря, Кима посылал подглядеть. Есть у него кое-кто в ГПУ, я этого подлеца в Шанхае встречал в двадцать пятом, тогда его фамилие Никольский была, а теперь Нейманом кличут, посмотрел на меня, сволочь, и словно не узнал, когда мы с Толей в «Версале» деньги делили. А тебя как тут величают, в совдеповской Рассеюшке?

Ответа он ждать не стал — договорив, Хромой расслабился и захрапел. Главного, кто убил Лену Кольцову, он не знал, или сказать не захотел. Значит, скажет другой.

Травин поднялся со стула, некоторое время решал, прикончить Белинского сейчас, или оставить как есть, на потом, прошёл в сарай к Киму, тот притворялся спящим, но дышал слишком ровно, кисти и мышцы шеи были напряжены, верёвка чуть съехала, однако все узлы, кроме одного, держались крепко. Сергей легонько шлёпнул корейца по макушке.

— Очнулся, болезный?

— Попишу падлу, — прошипел Ким.

— Такие вещи нельзя говорить, когда связан, — Травин сделал вид, что подтянул верёвки, — я к ночи вернусь, тогда и поговорим. Не скучай.

Ждать пришлось минут пятнадцать, кореец наконец распутался, вышел из сарая, озираясь по сторонам. На лице его блуждала улыбка, наверное, думал, какой здоровяк — дурень доверчивый, походка была нетвёрдой, но шёл Ким уверенно. Дурень следил за ним, отстав метров на сорок.

Травин предполагал, что кореец побежит к речинским, которые обитали где-то в районе Седанки и Второй речки, но Ким направился на юг, в сторону Версаля. Он прошёл мимо кладбища, где Сергей бросил Ляписа, миновал улицу Комаровского, и зашёл в подъезд дома номер 22 по улице Дзержинского, на котором красовалась скромная табличка «Владивостокский окружной отдел Главного политического управления при СНК СССР». Ещё через пятнадцать минут кореец вышел на улицу с разочарованным видом, и отправился тем же путём обратно, на Суворовскую.

Петля провалялся без сознания до момента, когда начались выстрелы, он быстро сориентировался, задом слез с крыльца, и закатился под него, прикрывшись старым вонючим мешком. Он видел через щели, как приехала Манька, маруха главаря речинских, и как Ким её пришил, как Хромой, хоть и в крови, но живой, ушёл в сопровождении корейца и здоровяка. Петля терпел боль и неудобное положение тела, он дождался удобного момента, когда хозяева зоопарка успокоились и скрылись где-то на территории, обсуждая, как сегодня повезло с мясом медведю, а Сёма болтался поблизости, поедая чёрствые пироги. Он случайно заглянул под крыльцо, от неожиданности выронил недоеденный пирожок, и широко распахнутыми глазами уставился на незнакомого человека. Петля вылез, отряхнулся, поманил за собой Сёму за дом, там остановился, положил руку тому на плечо.

— Тебя ведь Семёном кличут?

— Ага, — пробасил Сёма.

— Слышь, Семён, дело есть, да не тушуйся так. Ты ведь, как Маньку убили, видал?

— Кого?

— Ну Маньку. Марфу Серафимовну.

— А… Ага.

— Что думаешь?

Семён сморщил лоб, пожал плечами.

— Вот и я о том же, за такое реченские по голове не погладят. Я-то свой, приглядывал, чтобы всё гладко прошло, расскажу, что ты молодец, не побежал сдавать, так Хромой тебе ещё бабок отвалит.

— Да? — с сомнением спросил верзила.

— Конечно. так что ты здесь походи, охраняй всё, а я мигом обернусь, сообщу кому следует. Только молчок, что меня видел, никому ни слова, полная конспирация, а то деньжат не видать.

Петля оставил задумчивого Семёна мечтать о червонцах и загадочной конспирации, а сам быстрым шагом заспешил к старой военной дороге. До Второй речки следовало добраться как можно скорее, доложиться, иначе потом самого Петлю и обвинят первого.