Личное дело (Управдом-6)

Глава 3

Глава 03.

Дом под номером 9 на углу Китайской и Пекинской улиц был построен архитектором Ливиным по заказу рыбозаводчика Георгия Демби. Трёхэтажное кирпичное здание с угловой башней и решётками балконов, выполненных в виде цветочных орнаментов, одним фасадом стояло напротив японского консульства, другим выходило на трамвайную линию, тянущуюся от Тихого океана до Первой Речки. До прихода большевиков здесь располагались коммерческие магазины, ресторан и гостиница «Немецкая», а после — контора «Дальрыбпрома» и другие советские учреждения. На улице Китайской вплотную к дому 9 примыкал дом 11, двухэтажное здание старой постройки, занятый Потребсоюзом и страховой кассой, по Пекинской — бывший доходный дом, разделённый на квартиры. С западной стороны грохотали поезда Транссибирской железной дороги, а с Семёновской улицы замыкал периметр деревянный двухэтажный барак, отданный коммуне портовых рабочих. Проход во внутренний двор охраняли кованые ворота, непонятно зачем поставленные — со стороны китайского квартала, а по-местному — Миллионки, отделённой от домов железной дорогой, зайти можно было свободно. По утрам двор оживал, многочисленные работники контор и учреждений спешили на свои места, размахивая портфелями и холщовыми сумками, а в семь вечера, когда те же самые работники исчезали, почти замирал.

По штатам горкоммунхоза на придомовую территорию приходилось два дворника, но один из них повредил спину, разгружая уголь, лежал дома вот уже месяц, предоставив председателю домкома Матвею Ивановичу Горлику справку от доктора Шах-Назарова из Центральной городской поликлиники, и выходить на работу не собирался. Найти на его место никого не удавалось, — в последнее время китайцы массово уезжали обратно на родину, и места с низким заработком оставались свободными. Второй дворник угрожал бросить всё и уйти в писатели или бракёры, поскольку платили мало, а других доходов не предвиделось, даже запоздалые жильцы бывшего доходного дома, и те норовили не через ворота пройти, чтобы оставить двугривенный, а топали к подъездам по железнодорожным рельсам. Да и работал он кое-как, к тому же как минимум раз в неделю уходил в запой. К счастью, коммунары вошли в положение домкома и выделяли своих людей по графику, сам председатель домового комитета тоже иногда брал в руки метлу или скребок, но всё это были меры временные. Поэтому, когда под вечер дворник привёл своего знакомого устраиваться на работу, Матвей Иванович обрадовался. Даже собаку, которая скромно уселась возле двери, вывалив язык, не стал прогонять.

— Это где ж ты такого богатыря откопал, Борщов?

— Так, значит, друг мой, Серёга Травин, — дворник хлопнул по плечу новичка, достал из пачки папиросу, но не закурил, а тут же убрал обратно, — приехали в город, опять же человек сознательный и политически подкованный, ищет работу, чтобы соответствовать облику строителя коммунизма.

Председателя домового комитета окинул сознательного человека оценивающим взглядом. Одежда на будущем работнике метлы и лопаты была слишком чистой и аккуратной, однако на руках виднелись мозоли, а глаза смотрели прямо и открыто.

— У вас, товарищ, документы имеются? — строго, но так, чтобы не переборщить, спросил Горлик.

Документов у приятеля Борщова не имелось, но молодой человек пообещал предоставить их в ближайшее время, как только разберёт вещи и получит багаж.

— Сегодня только в ваш город приехал, поступать в экономический техникум, — сказал Сергей, — в дороге поиздержался, работы не боюсь, а на эксплуататора горбатиться не хочу. Со временем в порт собираюсь устроиться, или на Дальзавод, а пока вот ищу приработок, раз в два-три дня, очень деньги нужны. Мне, как видите, питание усиленное требуется, да и пёс вон, тоже голодный, а бросить не могу, прибился ко мне, бедолага.

— А с этим как? — Горлик щёлкнул себя по горлу, ожидая, что сейчас молодой человек начнёт юлить и врать.

— Не пью совершенно, — Травин оставался совершенно спокоен, — после контузии на фронте как отрубило, не могу. Даже глоток сделаю, дикая головная боль начинается.

— Подтверждаю, — влез Борщов, — своими глазами видел, товарищ начальник, он вот ни капли, один только чай.

— На фронте воевали? — заинтересовался председатель домкома.

— На Карельском, у Гюллинга. После контузии оправился, инвалидность сняли, так что вполне могу и работать, и учиться.

Сам Матвей Иванович воевал здесь же, в Приморье, против японских интервентов, но про Карельский фронт слышал, впрочем, как и про остальные. Ему показалось, что молитвы, которые он втайне от всех возносил последнее время, сработали — вчера двор кое-как убирал алкоголик-интеллигент, а сегодня появился богатырь, бывший фронтовик, да еще и непьющий, прямо как из сказки. Не исключено, что этот сказочный персонаж окажется лентяем и вруном, но преддомкома хотел верить в лучшее. Средства, чтобы нанять нового дворника, тоже были, для временных работников имелись отдельные фонды, из взносов жильцов и контор на содержание придомовой территории.

— Работа подённая, по причине отсутствия второго дворника, готовы взять вас до излечения оного, только с жильём у нас туго, товарищ, придётся вот, с другом вашим перекантоваться, а собачку на цепи держать, во избежание инцидентов, — честно предупредил Горлик, с тоской ожидая, что тут-то Травин и откажется.

Но новичок согласился. Оказалось, он остановился у родственников, и в жилье не нуждался. Собачка, по его словам, была мирная, на людей не бросалась и место своё знала, а вот цепь на дух не переносила.

— Условия у нас удовлетворительные, — председатель домкома решил вопрос с псом оставить на будущее, он постепенно обретал уверенность, в голосе появились начальственные нотки, — стараемся соответствовать времени, паровое отопление, опять же, и даже канализация присутствует, хоть и не везде, однако уборные чистятся регулярно. Талоны на питание коммунхоз распределяет согласно лимитов, они только ихним работникам положены, тут уж извиняйте, если смогу выбить, но не обещаю. И одёжку придётся свою использовать, потому как берём вас, товарищ, в частном порядке, но фартук и значок предоставим, это пожалуйста. Оплата за положенные восемь часов два пятьдесят, ночные дежурства по отдельному тарифу идут, рубль сорок, с разрешения адмотдела, на них коммунары подрабатывают, и тут, получается, вам беспокоиться не к чему. Спрашивать станем строго, чтобы чистота, так сказать, и порядок. Когда приступить можете?

Будущего дворника всё устраивало, даже отсутствие ночных смен, приступить он мог хоть сейчас, а именно с завтрашнего утра, за что получил пять рублей аванса, расписался в ведомости, и в сопровождении коллеги отбыл к месту хранения инвентаря. Там Травин вручил полученную бумажку Борщову в обмен на ключ от замка кладовой.

— Держи, Витя, на опохмел, за то, что словечко замолвил.

Витя глядел вслед новому приятелю влажными от чувств глазами, и когда тот скрылся из виду вместе со своим псом, бросился в пивную через дорогу. Пять рублей растянулись до позднего вечера, дворник рухнул в кровать уже во вторник, не снимая сапог, и тут же уснул. Ему снились новый сосед, разбрасывающий червонцы по идеально чистому двору, и японские солдаты, которые его, Борщова, поставили к стенке и два раза расстреляли за неубранные отхожие места. Командовал ими председатель домкома Горлик.

Сергей поднялся в пять утра, с первыми лучами солнца, и вышел на улицу. Водопровода в доме номер 9 не было, зато имелся колодец с холодной и не очень чистой водой. Когда Травин поставил полные вёдра рядом с баком, стоящим на кухне, туда зашёл высокий и очень тощий черноволосый молодой человек в чёрной гимнастёрке, подпоясанной коричневым ремнём, в руке он держал фуражку с чёрной тульей и зелёным кантом. При виде Сергея незнакомец улыбнулся.

— Привет, — сказал он, — соседка о тебе все уши прожужжала, заселился, мол, к нам жених Нюрки с собакой. А я тоже здесь живу, комнату сымаю по служебной линии. Фёдор Туляк меня кличут. Федька-по простому

— Серёга, — Травин пожал протянутую руку.

Рукопожатие у Федьки было старательно крепким, ладонь — тёплая и сухая, на гимнастёрке нашиты краповые петлицы с зелёной окантовкой. Новый сосед служил в уголовном розыске.

— Так ты сюда по делу приехал?

Фёдор смотрел на Сергея вроде как небрежно и вскользь, но пристально, Травину показалось, что он кому-то подражает. Возможно, более опытному коллеге по уголовному розыску — отсутствие щитков на петлицах означало, что выше второго разряда Фёдор Туляк пока не поднялся.

— В политэкономический поступать, ребята на желдороге посоветовали. Раньше в коммунхозе работал, но нельзя на месте топтаться, когда все вперёд идут. Здесь вот дворником пока устроился, но временно, думаю, в порту найду что-то поинтереснее, а там, с образованием, все дороги открыты будут.

— Это хорошо, — Фёдор зачерпнул воду кружкой, понюхал, — из колодца брал? Тут, брат, вода паршивая, если умыться или вот посуду сполоснуть, куда ни шло, а пить захочешь, чтобы животом не маяться, сходи на Суйфунскую между Бородинской и Дзержинского, там насосная станция выведена на шесть колонок, водица чистейшая и студёная, аж зубы ломит, всегда налить можно, хотя очередь бывает. Китайцы там берут, водоносы и для прачечных, и извозчики, ну эти уже взяли сколько надо, а граждане обычно часам к шести утра приходят, не протолкнёшься. Ладно, бывай, а то смотри, ты вон какой здоровый, надумаешь в милицию, я подсоблю, у нас вечно народу не хватает.

Травин пообещал подумать, добежал до Суйфунской, кое-как нашёл кирпичный коробок во дворе дома 22. Из шести колонок пять были заняты, вода из насоса, обслуживающего артезианский колодец, действительно и выглядела, и пахла куда лучше дворовой, хоть и отдавала немного железом, Сергей вернулся с двумя вёдрами, одно добавил в общий бак, второе оставил себе. Переоделся в купленную рабочую форму, и отправился махать метлой.

Ляпис в ночь с понедельника на вторник спал плохо. В каждом, кто проходил мимо окон полуподвала, он видел потенциального убийцу. В основном это были служащие Дальрыбпрома и Приморскпотребсоюза, а ещё портовые рабочие, возвращавшиеся со смены, но Павел Эмильевич неплохо знал теневую жизнь молодой советской республики, и вполне резонно считал, что тайный агент, которому поручено с ним расправиться, не станет выделяться среди толпы и уж точно не будет махать пистолетом направо и налево, наоборот, замаскируется под совершенно мирного гражданина. Взять хотя бы даму с собачкой, которая тявкала прямо возле окна. И собачка тявкала на кошку, забравшуюся на дерево, и дама тявкала на дворника, чтобы он эту кошку снял. Дворник не поддавался, наговорив даме такого, что она пообещала нажаловаться в домком, глаза у дамы были злые, казалось, прямо сейчас убьёт, но обошлось.

За день таких происшествий накопилось множество, Ляпис только один раз, озираясь, вышел, купил закуску и две бутылки водки, и решил больше на улицу носа не высовывать. К конторе на Ленинской улице его теперь бы на пушечный выстрел не подпустили, там наверняка стоял пост из двух-трёх бойцов ОГПУ, с приказом стрелять в любого, кто сунется. Особенно в него, Ляписа, потому что местный отдел их опергруппу недолюбливал. Толя испортил отношения с окротделом ОГПУ капитально. За женой начальника контрразведки волочился, с Матвеем Берманом, начальником окротдела, разругался вдрызг, когда тот полез в финансовые дела опергруппы. А ещё эта певичка из ресторана в «Версале», с японским лицом, о которой Петров говорил, что она якобы сексот, и выписывал на это немалые суммы, и актрисульки, тоже щипавшие фонды. Стоило оступиться, и припомнят всё. В общем, ничего хорошего от будущего Ляпис не ждал, и жалел только, что не не получилось перевестись куда-нибудь в Харьков или Баку — переводчики везде нужны, особенно опытные и с хорошей характеристикой, а кроме японского он неплохо знал немецкий. Опыт-то у него останется, а характеристика испортится напрочь. И если утром он с надеждой думал, что приедет проверяющий из Москвы и всё исправит, под вечер уверенности в этом не осталось.

Первая бутылка водки душу не успокоила, соваться в китайский квартал за курительной смесью он не решился, раскупорил вторую под вопли детей, катающих по двору обруч, и почти задремал, но портовые рабочие из дома на Семёновской устроили вечер песен и плясок под балалайку, гитару и трубу, который продолжился до одиннадцати. Этим составом они исполняли и народные песни, и фокстроты Александра Цфасмана, и джазовые мелодии Североамериканских Штатов. Ляпис несколько раз ложился, утыкался носом в одну подушку и накрывал голову второй, крепко сжимал глаза, но лишь часам к двум ночи забылся тяжёлым липким сном, из которого его вырвал металлический стук. Переводчик посмотрел на часы, которые показывали без пяти минут семь, потом в окно — через щель в занавеске виднелся огромный детина в поношенной военной куртке английского образца и дворницком фартуке, колотящий чугунной урной о бак. Урна весила пуда полтора, не меньше, незнакомец держал её легко, словно пёрышко. Вывалив содержимое, он поставил урну на место возле скамьи, взялся за метлу и начал вычищать дорожку, неподалёку стояла тележка, гружёная щебнем, по двору носился пинчер, точь-в-точь такой же, как вчерашний, встреченный возле почтамта, но может быть и другой, таких собак во Владивостоке хватало. В других условиях Ляпис вышел бы наружу, наорал на нарушителя спокойствия, пригрозил милицией, а то и револьвер достал, но сейчас он предпочитал сидеть тише воды и ниже травы. Однако голова болела отчаянно, сперва каждый удар чугуна о металл бил по вискам, словно молоточком по наковальне, вызывая тошноту и желание упасть в обморок, а теперь скрежет метлы выдирал нервы один за другим. Видимо, не у него одного, в жилом доме по Пекинской распахнулось окно, и визгливый мужской голос потребовал немедленно прекратить безобразие.

— Чего орёшь, лишенец? — дворник сделал несколько шагов в сторону открытого окна, подбрасывая метлу в руке, словно намереваясь запульнуть её, словно копьё, — не видишь, работаю. Не мешай трудящимся.

Окно захлопнулось, из-за стекла жилец грозил кулаком. Ляпис наконец решился, приоткрыл створку буквально на ладонь.

— Товарищ, — сказал он, — нельзя ли потише? Люди спят, понимаете-ли.

Незнакомый дворник обернулся, сделал несколько шагов теперь уже в сторону Ляписа.

— Конечно, — громко сказал он, — время, гражданин, раннее, только день рабочий уже начался, скоро бюрократы пойдут, что же им, по грязным дорожкам социализм строить? Но если вот отправлюсь позавтракать на часок, то да, сделаю перерыв. Только талонов у меня нет, не отпускает коммунхоз подёнщикам. А завтрак два пятиалтынных стоит, между прочим, и это без чая с сахаром, который я, товарищ, очень уважаю.

— Хорошо, — страдальчески сказал Ляпис, — я заплачу.

Он порылся в кармане, но мелких денег не нашёл, достал два бумажных рубля.

— Ты, браток, мне возьми две бутылки баварского бархатного.

Браток наклонился, аккуратно взял деньги, помахал.

— А закусить?

Ляпис почувствовал, как к горлу подступает неприятный комок, и отчаянно замотал головой. Стало совсем плохо.

— Только уж поскорее, — прохрипел он, — сил нет.

— Сей момент, — деньги вместе со здоровяком исчезли.

В поисках пива Травин дошёл до дома 51 на Ленинской улице, здесь с семи утра работал дежурный магазин Центрального рабочего кооператива, однако заходить сразу в него не стал, обошёл дом со двора. Бежевый Шевроле серии Ф с чёрной кожаной крышей всё так же стоял возле штаб-квартиры опергруппы, рядом с ним орудовал метлой азиат в холщовых штанах и таком же фартуке, как у Сергея. Работал он быстро и ловко, разбрасывая мусор в разные стороны.

— Слышь, — Травин встал перед азиатом, привлекая его внимание, — пива где можно купить?

Тот не знал. Он вообще плохо понимал и ещё хуже говорил по-русски, жестами показал, что Сергею нужно уйти и не мешать ему работать. Молодой человек так и сделал, пройдя мимо двери и окон конторы «Совкино». Плотные шторы не давали рассмотреть, что происходит внутри, но форточка была распахнута, Травин остановился возле неё, раскуривая папиросу и прислушиваясь. Внутри кто-то ходил.

Ляпис уж было перестал надеяться, и даже чуть задремал, когда по стеклу постучали. За окном маячил новый дворник с пивом в руках, на мизинце у него висела связка солёных крендельков. Переводчик почувствовал нечто вроде благодарности, распахнул створку, протянул руки, но здоровяк, словно их не видя, шагнул через подоконник и поставил бутылки на стол.

— Пожалте, — сказал он, — с утренней наценкой взял, двадцать пять копеек за каждую сверху, и ещё, черти такие, уверяли, что это, мол, дёшево, скоро пиво будет по карточкам, как в Москве.

— Спасибо, товарищ, — переводчик, видя, что дворник уходить не собирается, подошёл к двери и взялся за ручку, — у вас, наверное, дела.

Травин тем временем свистнул, в комнату запрыгнул пёс, подошёл к Ляпису и сел рядом, глядя недобро. Переводчик потянулся к карману брюк, где должен был лежать пистолет, потом вспомнил, что колол им вчера орехи и бросил на тумбочке спальни.

— Конечно, дела, Павел Эмильевич, — сказал дворник, запирая окно, — вы от двери отойдите, и сядьте. Руки на колени, ноги расставить нешироко, и движений лишних не делайте, а то Султан вам что-нибудь отгрызёт. Или я оторву.

— Позвольте, — Ляпис попытался запротестовать, пёс глухо зарычал и прихватил его за ногу, несильно прикусил.

Переводчику было больно, обидно и страшно, он сел, послушно расставил ноги, положил руки на колени, их тут же примотали к ногам. Вокруг шеи Ляписа Сергей обвязал петлю, пропустил под сиденьем, привязал к правой лодыжке и ножке стула. Потом пододвинул второй стул, уселся напротив, достал из кармана бумажку, очки и накладные усики, которые тут же прилепил себе под нос. И уже в надетых на нос очках протянул Ляпису развёрнутый бумажный лист с фотографией.

— Позвольте представиться, — сказал дворник, — Бентыш Иван Модестович, ваш новый начальник. Я сейчас двор доуберу, это где-то час займёт, может полтора, а ты, Ляпис Павел Эмильевич, посиди и подумай, как в моей опергруппе пять трупов образовалось, а не шесть. И смотри, не дёргайся, Султан этого не любит. Да, Султан?

Пёс глухо заворчал, улёгся у ног Ляписа и прикрыл глаза, нервно подёргивая обрубком хвоста.