Личное дело (Управдом-6)

Глава 19

Глава 19.

Сергей чувствовал себя игроком, у которого на руках скопилось слишком много карт, и все разной масти. Разговор с Кимом и Хромым не приблизил его к разгадке убийства на Ленинской улице, разве что дал ещё одну карту, ещё одно имя. Нейман скорее всего мог оказаться врагом, причём по разным обстоятельствам — либо как человек, имеющий отношение к смерти Петрова и его группы, либо как сотрудник ГПУ, которому совершенно не нужно, чтобы посторонняя личность вела собственное расследование.

Раз Нейман заполучил Веру Маневич, то очень скоро он будет знать, что записная книжка Петрова находится у Сергея, если уже не знает. Травин раскрыл папку Ляписа, рядом положил блокнот и лист бумаги, на который переписал из томика Хэммета первую страницу. Первый абзац не был шифром, фраза, скорее, носила опознавательный характер, поэтому Митя Бейлин сразу понял, что шифровка у Травина подлинная. А вот дальше шёл набор на первый взгляд случайных слов и сочетаний.

Листы в папке Ляписа пронумеровали от одного до сорока пяти, не хватало 18-го и 22-го листов… Они были исписаны закорючками, которые часто повторялись, кроме восьми последних — их плотно заполнили иероглифами, похожими на те, что изображались на вывесках на китайских лавках. Закорючек было пятнадцать в каждой строке, всего двадцать строк на листе, виднелись отметки карандашом, иероглифы шли вразнобой, некоторые подчеркнули.

Сергей предположил, что в папке есть и китайские значки и, скорее всего, японские, у него были знакомые, которые могли прочитать и то и другое, только вот доверия к этим знакомым не было ни на грош. Ким, Хромой, Вера Маневич — эти люди скорее использовали бы информацию в своих или чужих целях, чем помогли. А главное, Травин пока что не понимал, как разгадка шифра может привести его к убийцам, пять дней он метался между случайными свидетелями, но так ничего и не выяснил. Молодой человек взял чистый лист бумаги, и написал в центре — «Петров». Через полчаса весь лист был исписан и исчёркнут, ясности это не прибавило, зато в схему добавился Нейман, к нему вели стрелочки и от Ляписа, и от Хромого, и даже пунктирная — от утопленника-японца, который попал на лист случайно, просто потому, что Сергей вспомнил о Ване Ряпушкине и его секции дзю-до.

Травин до последнего не хотел вступать в контакт с коллегами Петрова и Меркулова, но, видимо, без этого до истины не докопаться. Правда, оставался ещё судмедэксперт, человек пожилой и опытный, который за просто так не выложит всё, что знает, запугивать ни в чём не повинного доктора Сергей не собирался, но как ещё можно подобраться к его отчётам, и будет ли это хоть чуточку полезным, не представлял. Адрес он взял скорее на удачу.

Исчерканный лист бумаги полетел в пепельницу, там же сгорел, а схема осталась у молодого человека в голове.

В коридоре слышался шум — первые участники конференции судоремонтников, приехавшие ночным поездом, заселялись в номера. Комнаты, которые занимала Вера, оставались закрытыми, хотя там давно уже должны были рыться сотрудники оперативного отдела, и это давало Травину надежду, что Нейман пока что действует в одиночку.

— Придержу комнату ещё с неделю, — сказал он Степану, который сегодня стоял за конторкой, раздавая ключи и записывая новых постояльцев в амбарную книгу.

— Никак нельзя, — ответил тот, — крайний срок вечер воскресенья, ты ж видишь, что творится, то металлисты, то угольщики, эти уедут, так торгработники заселятся, и так круглый год. Ежели милиция тебя спрашивать начнёт, что сказать?

— Так и скажи, третий этаж, комната пятнадцать. А если срочно понадоблюсь, то на улице Комаровского, в доме девять, комнату снимал, там иногда появляюсь. Мне скрывать нечего.

Стёпа недоверчиво хмыкнул, но развивать скользкую тему не стал, отвлёкся на гостей, а Сергей свистнул доберману, и вышел на улицу. Погода как нельзя лучше подходила для всяких тёмных дел — над городом стоял туман, густой и влажный, он выползал из бухт, цеплялся за сопки, стекал по склонам серыми лохмотьями и поглощал улицы целиком. Тусклые электрические фонари превращались в бледные пятна, от фар редких автомобилей и повозок оставались лишь тусклые круги, неспособные разогнать мрак дальше, чем на несколько шагов. Воздух был холодный и солёный, пропитанный запахом гниющей водоросли, угольного дыма и сырой штукатурки. Ветер с Амурского залива не дул, он полз, липкий и злой, шуршал обрывками газет у заборов, хлопал ставнями в пустых окнах, будто кто-то в доме вставал и ходил по комнатам, изредка доносился гудок корабля, глухой и протяжный. Лошадь, предупреждая о своём появлении стуком подков и скрипом рессор, вынырнула прямо перед молодым человеком, с повозки слез пожилой человек в потёртой гимнастёрке и с потрёпанным чемоданом, скрылся в гостинице. Извозчик, освободившись от седока, завертел головой.

— Куда изволите, гражданин? — увидев Травина, спросил он.

— Угол Суйфуньской и Уткинской.

— Рупь.

— Бога побойся! Трамвай гривенник стоит.

— Бога нет, — авторитетно сказал извозчик, — и трамвай уже не ходит, а туман — есть. Опасно, гражданин, в такой погоде по городу шляться, неровён час ногу подвернуть или ещё чего похуже.

Травин улыбнулся, пошарил в кармане, посчитал мелочь.

— Полтинник и вот ещё двугривенный, нас двое.

— Эх, — сказал водитель кобылы, — полезай. Собачка смирная?

— Мухи не обидит, — заверил Сергей, — ангел, а не пёс. А кобыла твоя — не понесёт?

Весь недолгий путь извозчик жаловался на подорожание сена, налог на гужевые повозки и автомобили, от которых приличным ездокам житья нет. Травин хмыкал в ответ, поглядывая по сторонам, на улицах почти не было людей, лишь изредка мелькал силуэт в пальто с поднятым воротником, спешащий в ближайшую забегаловку. Но даже эти тени быстро исчезали, будто их и не было.

Небольшой особняк с высоким крыльцом, на котором две обнажённые женщины из камня поддерживали грязными руками обветшавшую треугольную крышу, стоял в глубине, окружённый деревьями — идеальное место для засады. С каждой стороны крыльца было по три окна, только одно из них, на первом этаже, тускло светилось. Подъезд был заперт наглухо, и отсутствие следов на ступенях говорило о том, что им не пользуются, зато дверь, выходящая во двор, оказалась открыта, только скрипнула жутко, пропуская Травина вместе с собакой. Сразу после входной двери был проход в кладовую, оттуда пахло квашеной капустой и колбасой, короткая лестница на площадку первого этажа была покрыта ковровой дорожкой, тусклая лампочка, покрытая толстым слоем пыли, почти ничего не освещала. Противовес с гирькой, стоило Сергею войти, устремился вниз, бабахнув по полу, квартира на первом этаже отворилась, будто кто-то специально караулил позднего жильца, оттуда выглянула голова, покрытая венчиком взъерошенных волос и обвязанная полотенцем.

— Товарищ Бомбахер, это вы? — произнесла голова, зевая, — голубчик, Семён Арнольдович, умоляю, не играйте сегодня на вашей балалайке, страдаю головной болью.

— Обещаю, — сказал Травин хрипло.

Голова на этом успокоилась и исчезла. Сергей осторожно, чтобы не побеспокоить остальных жильцов, поднялся на второй этаж. На двери квартиры номер 3, левой на площадке, висели два почтовых ящика, на левом — с фамилией Бомбахер, на двери квартиры 4 — один, с торчащим краем газеты. Судя по наклеенным вырезкам передовиц, жилец выписывал «Красный молодняк», «Шахматный листок» и «Правду». Травин на всякий случай постучал, подождал минуту. Никто не спешил впустить его, или хотя бы спросить, кого в такую темень черти носят, поэтому Сергей повозился недолго с сувальдным замком, и вошёл сам, без спроса.

Немецкий фонарик Diamon то горел, то гас, батарея была старой, с окисленными контактами, и держалась на последнем издыхании, Сергей поводил лучом света, стараясь не светить в окна. Длинный коридор расходился двумя парами дверей в обе стороны, встречая хозяина и гостей вешалкой для одежды и комодом, полным обуви. На комоде лежал исписанный лист бумаги, Травин поднял его и, подсвечивая фонариком, прочитал.

« Милая Л., задерживаюсь по работе, срочное неотложное дело, не жди меня. А лучше приходи по известному тебе адресу хоть всю ночь. Твой В.»

Неймана звали Владимир, поэтому молодой человек предположил, что Ким всё-таки не соврал, и попал Травин куда и требовалось. Хозяин квартиры, как было сказано в записке, задерживался надолго, зато его милая знакомая могла появиться в любую минуту, или не прийти вовсе.

Первая комната была рабочим кабинетом — здесь стоял письменный стол, покрытый зелёным сукном, с ундервудом и чернильным прибором, два шкафа с книгами на русском, немецком и китайском языках, массивное кресло с продавленной подушкой, этажерка с разными мелочами навроде коробок с папиросами, запасных карандашей и прищепок, и ламповый радиоприёмник, на который в пограничных областях требовалось особое разрешение. Толстый ковёр скрадывал шаги. Такой же ковёр лежал в соседней комнате, тут стояла роскошная кровать под балдахином, совсем не подходящая одинокому холостяку-чекисту, с атласными подушками и индийским покрывалом, из-под неё стыдливо выглядывал ночной горшок. Зеркало на трёхстворчатом гардеробе отразило Травина и добермана, который зевал. Напротив находились кухня, с рукомойником и проходами в небольшую кладовую без окна и уборную с ватерклозетом, и гостиная-столовая с круглым столом, двумя мягкими диванами и новейшим электрическим граммофоном американской компании Берлинера, в который поставили пластинку Матвея Блантера. Освещалась квартира электрическими лампочками, их Сергей включать не стал, хотя окна были занавешены плотными портьерами, продолжил обследовать квартиру при мигающем свете фонарика.

Жил уполномоченный ГПУ с налётом буржуазной роскоши, в буфете стояли бутылки коньяка и шампанского, в ряд выстроились хрустальные фужеры, лежали серебряные приборы и тарелки из фарфора, в гардеробе помимо гимнастёрок и френча, висели европейские костюмы-тройки и двубортное пальто с шестью костяными пуговицами, инкрустированными какими-то камушками, а ещё китайский, расшитый золотыми драконами шёлковый халат. Несколько серебряных часов на цепочке, картонные коробки с японскими папиросами и два позолоченных портсигара с иероглифами лежали в отдельном ящике. Доберман равнодушно бродил за Травиным по комнатам, видимо, если и были здесь тайники, то такие, что даже собачьему нюху не под силу.

— Ну что, как думаешь, где он всё прячет? — спросил Сергей у пса, открывая поочерёдно ящики стола.

Доберман зевнул, отвернулся. Письменный стол, кроме обычных писчебумажных принадлежностей и мелочей навроде авторучек Ватерман с золотыми перьями, ничего интересного не содержал, потайное отделение находилось за центральным ящиком, прикрытое фанеркой, но внутри было пусто. Дно ящика, куда люди обычно прилепляют важные бумаги в надежде, что дураки-воры не догадаются, тоже ничем не порадовало. Стены были практически пусты — там, где у обычных людей висели фотографии по каждому поводу и без, у гражданина Никольского пестрели цветочками обои. Только в спальне белыми пятнами выделялись рисунки карандашом на обычных листах бумаги, изображавшие смешные жанровые сценки, и темнела картина, на которой маслом был нарисован корабль, гибнущий в шторм. Она не болталась на гвоздике, а была надёжно привёрнута шурупами с поцарапанными шлицами. Травин чуть было не сорвал головку, пытаясь открутить третий по счёту, но в конце концов картина поддалась.

За картиной находилась дверца с английским замком, который после недолгого сопротивления поддался отмычке. Здесь хозяин дома хранил ценности — тонкую пачку банкнот разного достоинства, облигации индустриального займа, выписку из заседания домового комитета, где жильцы согласились внести деньги на обустройство водяного бака на чердаке и сливной ямы во дворе, по тридцать восемь рублей с квартиры, два перстня с массивными камнями и женский браслет из жемчуга.

Сама картина, которая закрывала тайник, оказалась куда полезнее. На оборотной стороне рамы, оклеенной картоном, обнаружился карман, почти незаметный, внутри которого скрывались первые в этом доме фотографии. Три.

На первой два человека европейской внешности стояли в окружении азиатов на фоне какого-то транспаранта, и стояла дата — 1921 год.

На второй человек с первой фотографии, невысокий, скуластый, с острым носом снялся с женщиной лет тридцати, полной, жизнерадостной и довольно, на взгляд Травина, симпатичной. Надпись на обороте карточки гласила — «г. Чита, 1926. Люби меня, как я тебя. От всего сердца, твоя Лиза».

Третья карточка была гораздо интереснее, на ней всё тот же остроносый сидел в автомобиле марки Кадиллак, держа руки на рулевом колесе, а два человека прислонились к капоту, опираясь на него руками. Их Травин знал, и даже видел мёртвыми совсем недавно — справа стоял Анатолий Петров, а слева Митя Бейлин, который умер практически на руках у Сергея в Кандагуловке. Все трое таращились в объектив, улыбались, они были молоды, счастливы и живы. Когда именно, на карточке не указали, однако надпись на вывеске, попавшая в кадр, была на немецком языке.

Теперь Сергей примерно представлял, как выглядит Нейман. Он закрыл тайник, вернул карточки на место, оставив себе одну, последнюю, и собирался было прикрутить к стене картину, как послышался скрежет — входную дверь кто-то пытался открыть. Травин скрылся в кладовой, доберман протиснулся под кухонный шкаф и прикрыл морду лапой.

Судя по цокоту каблучков, пришла женщина. Послышался шелест бумаги, короткое хмыканье, потом дверь снова хлопнула, а каблучки застучали по лестнице, удаляясь. Сергей оказался перед выбором — тут же побежать за незнакомкой, судя по всему, таинственной Л., оставив в квартире всё как есть, или прибраться перед уходом. Он выглянул в окно, выходящее во двор, пришлось напрячь глаза, чтобы в тусклом свете и через туман хоть что-то разглядеть. Молодая, судя по походке, женщина, в длинном распахнутом пальто и под раскрытым зонтиком, который надёжно укрывал её от взглядов сверху, быстрым шагом уходила в сторону Ленинской улицы. Она промелькнула у колодца, и исчезла.

— Вылезай, — скомандовал Сергей доберману, — поторопимся, а тот вернётся ещё.

Он мысленно прошёлся ещё раз по квартире, пытаясь понять, мог ли Петров здесь спрятать свой портфель. Наверняка потайных мест было достаточно, Сергей ещё раз дал понюхать Султану платок из номера Петрова, но всё, что сделал пёс, это зашёл в столовую, и нерешительно поскрёб лапой по одному из обеденных кресел, стоящих вокруг стола. Ощупывание и осмотр сиденья ничего не дали, хотя, возможно, на этом кресле доводилось сидеть Петрову не так давно. Возможно, в квартире были вещи, которые могли дать Сергею направление поисков, какая-нибудь книга на полке вполне могла служить составляющей шпионского шифра, или внутри одной из перьевых ручек мог находиться яд, которым убили троих членов опергруппы. Времени на все эти измышления не было, Сергей прикрутил на место картину, поправил всё, что сдвинул с места, дал Султану обнюхать послание, которое после визита дамы приобрело еле уловимый запах духов.

— Ну что, отыщешь кого-нибудь?

Доберман обнюхал лист бумаги, чихнул, потянул Травина за собой, довёл его до угла Суйфунской и Комаровского, потоптался на месте, потом неуверенно пошёл дальше, и свернул на улицу Дзержинского, где остановился у дома 22, виновато посмотрел на Сергея.

— Ясен пень, сюда он ходит постоянно, — молодой человек потрепал пса по голове, — ничего, никуда он от нас не денется. Как думаешь, эта Л. — Лиза с фотографии, или кто-то ещё? Не уверен, но такое чувство, что я где-то её видел здесь, во Владивостоке.

Тихий стук в дверь мгновенно вырвал Неймана из сна, он подошёл к двери, достав из кобуры револьвер, осторожно вложил ключ в скважину.

— В комнату, — тихо приказал Вере уполномоченный, — живо.

Он не стал спрашивать, кто стоит за дверью, сам её распахнул, втянул гостью в коридор.

— Тебя кто-нибудь видел? — Нейман спрятал револьвер, выглянул за дверь, чтобы убедиться, что там никого больше нет, потом поцеловал женщину в губы.

— Нет, я была осторожной, прочитала твою записку и сразу сюда, извозчика остановила за два дома. А это кто?

— Подозреваемая. Интересные вещи рассказывает, понимаешь ли. Вот скажи, к Ляпису в подвал кто-нибудь подозрительный заходил?

— Вроде нет.

— Сейчас я его опишу. Высокий, даже огромный, плечи широкие, руки как лопаты, русоволосый, да что там, я его даже нарисовал, — уполномоченный сходил в комнату, где сидела Вера, сложив руки на коленях, подмигнул ей, вытащил из стопки бумаг рисунок, вернулся к гостье, — смотри.

Та поднесла портрет поближе к свету, ахнула, закрыла рот рукой.

— Знаком?

Женщина кивнула.

— Ещё бы, его тут все, оказывается, знают. Шастает у нас под носом, да ещё с собакой милицейской, живёт в «Версале», вынюхивает что-то, наш отдел ни сном ни духом, если не уголовный розыск, я даже понятия бы не имел о его существовании, а ты о нём ни слова не сказала. Ну ничего, выведем голубчика на чистую воду, только осторожно, чтобы не спугнуть. Идём, познакомлю тебя с гражданкой Маневич, может, ты у неё по-женски выспросишь что полезное.