Личное дело (Управдом-6)

Глава 25

Глава 25.

Сознание возвращалось рывками. Сергея выбросили на улицу через окно, загрузили в автомобиль, который недолго трясся по булыжной мостовой, в конце пути стащили вниз, прямо на камни, затылок стукнулся о подножку, отчего на несколько секунд вернулось зрение, но новый удар по голове снова принёс тьму. Сколько она продолжалась, Травин не знал, а сообщать ему это никто не спешил.

Молодой человек очнулся в большой комнате, освещаемой калильной керосиновой лампой, подвешенной к потолку. Вторая лампа, с обычным фитилём, стояла на столе, где лежали газета, его бритва и отмычка. К столу придвинули два стула, на одном сложили одежду Травина, другой был накрыт полотенцем. Вместо окон висели два плаката, на первом довольный жизнью рабочий в каске и с молотком призывал брать облигации индустриального займа, на втором — синекожий брюнет, прикрывший наготу кузнечным фартуком, с мощными плечами и икрами, держал в руках несколько производственных зданий ярко-синего цвета. Надпись гласила — «Товарищ, твой завод — твоя гордость!». Грязный пол покрывали бурые потёки, окурки и ветошь сгребли в одну аккуратную кучку возле двери, обшитой железными полосами. Потолок зарос плесенью, отслоившаяся краска висела хлопьями, грозя отвалиться совсем, пахло сыростью, потом и несвежим бельём. В дальнем углу стоял жестяной бак для воды, с приставленной к нему приступкой.

Пленника раздели до исподнего и примотали к креслу с деревянными подлокотниками, верёвок и узлов не пожалели, вокруг шеи пропустили петлю, которая при движении головой затягивалась. Теперь Травин сам оказался в положении Ляписа, которого он не так давно привязал точно так же. Отчаянно хотелось пить, горло было настолько сухим, что воздух, проходя через него, склеивал стенки гортани. Молодой человек пошевелился, напрягая мышцы, чтобы верёвка не затянулась до конца, покачался взад-вперёд. Кресло сделали на совесть, оно даже не скрипнуло, но Сергей продолжал раскачиваться, останавливаясь, чтобы отдышаться. Сто с лишним килограммов веса и динамическая нагрузка при должном старании могли доломать любую мебель, разве что кроме каменной, и где-то через две или три сотни покачиваний молодой человек почувствовал, что кресло потихоньку поддаётся. Оно ещё не готово было развалиться, но клей поддался, треснул, шканты сдвинулись на доли миллиметра, а в местах прилегания деталей появились едва заметные зазоры. К тому же, кресло не было рассчитано на его рост, и если спинка кое-как по высоте подходила, то колени сгибались под острым углом. Ноги привязали только за щиколотки. Если бы не стальные штыри, которыми мебель приколотили к полу, Сергей мог бы уже подобраться к столу.

Он оставил попытки высвободиться, стоило двери шелохнуться, но глаза закрывать не стал. В комнату вошёл кореец, только не Ким, а парень чуть постарше, и с другой причёской, но с такой же наколкой на шее. Его Травин видел один раз, в национальном клубе-борделе.

— Живёхонек, — обрадовался кореец, — вы, товарищ, очень крепкой башкой обладаете, я уж думал, не убил ли, ан нет. Сейчас позову доктора, скажу, что пациент готов.

Азиат исчез на минуту, и вернулся в комнату в сопровождении Хвана. Из толстяка, казалось, выпустили воздух, живот слегка опал, свесившись почти до колен, лицо осунулось, и с него исчезло благодушие. Сейчас доктор выглядел жалко, он нервно вздрагивал от каждого движения корейца, при виде Травина вздохнул, поставил саквояж и принялся выкладывать прямо на грязный пол склянки и жестяные коробки.

— Так дело не пойдёт, а ну, погоди-ка, любезный, — кореец снова исчез, и вернулся с табуретом, — сюда клади, да смотри, без глупостей.

Хван сгрёб разложенные на полу вещи, кое-как уместил на табурете, посмотрел на азиата.

— Трамвая ждёшь? — тот осклабился, — делай что велено.

Доктор снова вздохнул, потрогал правую руку Сергея, потом левую, вытащил из жестянки шприц, наполнил его из пузырька чем-то бледно-жёлтым.

— Слишком большая доза, может не выдержать, — сказал он.

— Помрёт, мы тебе голову отрежем, — пообещал азиат, — живым нужен, но чтобы болтал без умолку. Он живой — ты живой, он покойник, значит, и ты покойник. Или передумал? А то я и сам могу, ты тогда без надобности.

Хван выпустил из шприца тонкую струйку, оставив половину, с жалостью посмотрел на Травина.

— Это не больно, — зачем-то сказал он, — раствор подействует через двадцать минут, может тошнить, голова закружится.

Кореец лениво подошёл, что есть силы ударил ногой Хвана в живот, доктор свалился прямо в центр грязно-бурого пятна, судорожно пытаясь вдохнуть, и чуть было не уколол себя.

— Идиот, ты ему ещё справку выпиши для домоуправления, — зло сказал азиат, — будешь тянуть, пеняй на себя.

Врач тяжело поднялся на колени, на трясущихся ногах подобрался к Травину.

— Игла, — сказал тот.

— Что?

— Игла грязная, поменяй.

Азиат расхохотался.

— Ты погляди, ему помирать, а он грязи боится.

— Так что сделать? — Хван смотрел то на мучителя, то на пленника.

— Ну раз просит, поменяй, да поживее.

Доктор сменил иглу, руки у него ходили ходуном.

— Эй, — Сергей решил снова подать голос, — он же в вену не попадёт, давай лучше ты.

Кореец вздохнул, вырвал из руки Хвана шприц, ловко ввёл иглу, надавил на поршень. По венам словно огонь пробежал, Травин прикрыл глаза, и застонал.

— Ну всё, — азиат сбросил с табурета жестянки, поставил его рядом с креслом, за шкирку усадил доктора, — следи, чтобы до кондиции дошёл.

Сам он развалился на стуле возле керосиновой лампы, раскрыл газету и принялся читать. Хван дотронулся до запястья Сергея, щупая пульс.

— Вас убьют, — очень тихо сказал он.

— Хромой мёртв? — так же тихо спросил Травин.

— Не знаю. Наверное. Вчера вечером был жив.

— Какой сейчас день?

— Воскресенье, второй час.

— Где мы?

— А ну хватит болтать, — кореец поднялся со стула, вытащил из чехла на поясе нож, — ты, пузан, ещё слово скажешь, язык отрежу. А ты, здоровяк, пока помолчи, наговоришься ещё.

Они просидели молча минут десять, Хван шумно дышал, сложив руки на коленях и шевеля губами, Сергей полуприкрыл глаза, а азиат, казалось, увлечённо читал. В комнату заглянул ещё один кореец, на этот раз Ким.

— Готов?

— Эй, жирдяй, он готов?

Доктор пощупал ещё раз пульс, оттянул Травину веко, удивлённо посмотрел, проверил второй глаз. Сергей еле заметно кивнул, прикрывая веки.

— Почти, ещё минута.

— Начнём. Иль-нам, он почти готов.

— Понял, — Ким скрылся за дверью.

Азиат тем временем забрался на стул, снял лампу с потолка, поставил на табурет, согнав с него доктора, приспособил отражатель, и направил в лицо Сергею. Теперь Травин не видел почти ничего, кроме пучка яркого света и неясных силуэтов вне его. Голова разболелась ещё сильнее, вены на шее напряглись, лицо покраснело.

— Ну что, Пузырькин, клиент созрел?

Сергей не увидел, как Хван кивнул. В комнату вошли двое, Ким и ещё один человек, азиаты остались стоять, а третий, видимо главный в этой компании, придвинул стул поближе, к самой лампе, и с интересом смотрел на Травина.

— Гражданин, вы как, в порядке? — спросил он.

— Гляди, улыбается, — Ким подошёл ближе, схватил Сергея за волосы, потянул голову вверх, — вроде дошёл до кондиции. Может, мы его по старинке, как в войну?

— Успеется ещё. Так что вы делаете во Владивостоке, гражданин Травин?

Травину показалось, что он уже слышал этот голос не так давно, с каждой фразой эта уверенность то крепла, то ослабевала. Молодой человек не знал, сколько длился допрос, но никак не меньше двадцати минут. Сергей сбивчиво рассказал, как приехал в город в понедельник из Хабаровска на новое место работы в «Совкино», как забрался в квартиру, где нашёл трупы, а потом выследил Ляписа. Незнакомца интересовало почти то же самое, что и Неймана, только, похоже, он заранее знал ответы, и спрашивал скорее для подтверждения. Знал он, что Травин выдавал себя за Бентыша, и Ляписа допрашивал, и что у Сергея есть записная книжка Петрова. Говорил Травин сбивчиво, часто прерываясь и закрывая глаза, словно пытаясь уснуть, Ким бил его по голове, заставлял очнуться. Молодой человек от боли дёргал головой, и чуть себя не задушил, так что Киму пришлось ослабить верёвку на шее.

— Так значит, пакет из Москвы ты уничтожил? — уточнил незнакомец.

— Как только трупы увидел, — еле шевеля языком и глупо улыбаясь, подтвердил Сергей, — потому как секретный документ вёз. Сжёг, а пепел в унитаз спустил там же в уборной.

— Это хорошо, хотя уже не важно. А где шифроблокнот, то есть папка Ляписа? Он её в камере хранения оставлял.

— Я её забрал. А дуракам, которые её ищут, липу оставил.

Травин снова закрыл глаза, засопел, Ким врезал ему по уху.

— Что ты его в одно место бьёшь, — недовольно скривился главарь, — а ты отвечай, где настоящий.

— В портфеле, я его в уголовном розыске оставил.

— А записная книжка?

— Какая?

— Которую ты у Петрова отыскал.

— А, эта. Так она там же, я же сдаваться шёл, всё взял с собой.

Незнакомец посмотрел на Кима, тот развёл руками.

— Идиот, — прошипел главный, — не мог подумать? Придётся самому забирать. Фраер точно не врёт?

— Ихний живчик после половины такой порции соловьём пел, — подтвердил второй азиат, — вы же знаете.

— Эй, — Травин вклинился в их перепалку, — я ведь не просто так здесь шарил, позвольте, я по делу приехал. По другому совсем, личному.

— Это какому? — оживился незнакомец.

— Да бывшая моя супружница с Петровым спуталась, я уж думал их прикончить, — сказал Сергей, хихикая, — а за меня это кто-то сподобился.

— Вот оно что, — протянул незнакомец равнодушно, поднялся со стула, — так у вас любовная страсть, значит. Считай, мы тебе любезность оказали. Ладно, кончайте его, буду наверху.

— А с доктором что? — спросил Ким.

— И его тоже. Только без глупостей, чтобы по-тихому и без крови, потом приберитесь тут.

Оба азиата коротко поклонились, когда главный выходил, потом синхронно повернулись к будущим жертвам. Ким подошёл к доктору, тот стоял на коленях и умолял оставить его в живых, обещал за это щедро заплатить, а второй азиат приблизился к Травину со спины, положил пальцы на шею.

— Вот так я её душил, — тихо, смакуя каждое слово, сказал он, — эта тварь пыталась вырваться, шейка худенькая, и сама тощая, смотреть не на что. Сдохла быстро, а любовничка её мы ещё раньше допытали, потом уже туда принесли, вы все, умники, думали, что там его кончили, но уж нет, шуму от этого дела много, в уединённом месте делать надо. Вот как здесь.

Сильные пальцы впились Травину в шею, пережимая артерии, разве что позвоночная ещё кое-как работала, доставляя кровь в мозжечок, левая рука действительно давила сильнее, счёт шёл на секунды, Сергей, почти теряя сознание, резко распрямил ноги, раздался треск, кресло развалилось, сто с лишком килограммов веса вместе с сиденьем, спинкой и подлокотниками, отделившимися друг от друга, грохнулись прямо на невысокого азиата, подминая его, примотанные к щиколоткам ножки кресла выломались из креплений. Пальцы, пережимающие шею, разжались, Сергей перекатился влево, пытаясь стряхнуть с себя остатки мебели, подлокотники так и остались висеть на руках, но верёвка ослабла. Он был похож на какого-то средневекового рыцаря в доспехах из дуба и гобелена.

Ким набросил на Хвана верёвку и наслаждался униженными мольбами доктора, но звуки борьбы заставили его оторвался от своей жертвы. Он бросился на помощь второму азиату, тот уже поднялся, и пытался добить Сергея ударами ноги, но мешали деревяшки, Сергей закрыл живот, подставляя защищённую спину. Пленник не сопротивлялся.

— Отойди и пристрели, — распорядился Ким.

— Так не велел же, — второй прекратил попытки, вытер пот, — кровищи будет как в тот раз, помнишь, как нам влетело. И шум опять.

Он достал нож.

— Отойди, — крикнул Ким.

Но было уже поздно. Азиат наклонился, чтобы ударить поточнее, рука Травина распрямилась, делая круг, обломанный подлокотник вспорол противнику горло, выдирая хрящи, второй такой же ударил в живот, но хватило и первой раны, чтобы азиат больше опасности не представлял.

Ким Иль-нам всегда контролировал себя, но сейчас пелена мести затуманила разум, вытесняя из сознания логику и расчетливость. Только что на его глазах убили единственного родного человека, который остался из их семьи, старшего брата Чхоль-нама. Кореец держал пистолет, и мог выстрелить, но месть требовала, чтобы он покарал убийцу голыми руками. Ким закричал, отшвырнул Хвана так, что толстяк отлетел на метр, и бросился на врага. Тот стоял, покачиваясь на месте, весь в крови любимого брата, и скалил зубы. От этой улыбки Киму стало ещё хуже, он окончательно потерял способность здраво рассуждать, его не смутило, что враг выше на голову и в полтора раза больше весит, кореец был готов загрызть гада, рвать на куски, растоптать внутренности. Когда до Травина оставалось меньше полутора метров, тот подался вперёд, и выбросил в сторону Кима руку. Иль-нам с разбегу насадился глазом на обломанный подлокотник, перепачканный кровью, длинная щепа пронзила сетчатку, проникла в мозг, разрывая нейронные связи, гася жизненные центры. Кореец умер почти сразу, он успел это понять, и попытался улыбнуться. Наконец эта земная поганая жизнь закончилась, и они будут снова вместе — отец, мать, братья и сёстры. Навсегда.

Мысли Травина не парили так высоко, он видел врага, который хотел его убить, и это значило, что враг должен умереть. Когда-то, не в этой жизни, его учили, что любой предмет может стать оружием, и лист бумаги не хуже лезвия ножа перерезает горло, если двигать им стремительно и уверенно, поэтому Сергей не чувствовал себя безоружным, но и от удобных средств умерщвления отказываться не собирался. Между убийствами двух азиатов прошло всего несколько секунд, значит, их главарь успел разве что подняться наверх. Молодой человек быстро поднял нож, разрезал верёвки, стряхнул с себя остатки кресла, поднял с пола браунинг модели 1903, проверил обойму, на вес определил, что в ней четыре патрона, загнал один патрон в патронник, автоматически снимая оружие с предохранителя.

— Сиди здесь и не вздумай удрать, — бросил он Хвану, и как был, в трусах, майке и босиком, кинулся за дверь.

Наверх вела винтовая лестница, габариты Травина едва позволяли протиснуться в узком пространстве, и он на секунду представил, с каким трудом его и толстого доктора сюда волокли. Лаз заканчивался в большой комнате, уставленной мешками и коробами, окно выходило на поле, возле ворот виднелся знакомый автомобиль. Сергей перепрыгнул через тюк, распахнул дверь, встретился глазами с человеком, поднимающимся из-за стола. Высокий, сутулый, с неровными зубами и оттопыренными ушами. Они точно встречались. На столе лежали пистолет и толстый кожаный портфель.

— Ты, — прошипел сутулый.

Он схватил пистолет, потянулся было к портфелю, но тут же передумал, бросился к окну, неожиданно ловко прыгнул, выбивая раму. Сутулый был в сапогах, на улице он бы имел преимущество в скорости, Сергей вскинул браунинг, два раза выстрелил в падающее наружу тело, и тут же бросился следом.

Главный лежал на боку, обе раны не были смертельными, одна пуля вошла в ягодицу, другая в плечо, но сутулый тем не менее почти умер — осколок стекла распорол ему шею аккурат по артерии, кровь толчками выплёскивалась из раны, теоретически его можно было спасти, но практически для этого нужен был врач, и немедленно, а не через минуту, когда Хван сюда доберётся. Травин сплюнул огорчённо, перевернул бьющееся в судорогах тело на спину. Перед ним лежал шофёр, который привёз сотрудников ОГПУ на квартиру Петрова в этот понедельник. И который по приказу Неймана ждал его, Травина, вчера возле гостиницы «Версаль». Оставив мертвеца валяться на земле, Сергей залез обратно в комнату, и начал её обыскивать. А потом снова спустился в подвал.

Хван сидел в подвале и молился.

— Наму амита бул, — повторял он, раскачиваясь, — пусть светит им Амитабха.

Тела корейцев лежали рядом, соприкасаясь пальцами, доктор очистил раны, прикрыл их и как мог оттёр кровь, так что оба, казалось, спали. При виде Сергея толстяк не вздрогнул, он продолжал тянуть нить, ведущую души погибших через тьму. Смерти Хван не боялся, за свою жизнь он много раз видел, как люди умирают, но Будда учил, что душа бессмертна. Когда Травин оделся, доктор посчитал, что достаточно сделал для покойников. Он поднялся, отряхнул брюки, и начал тщательно укладывать в сумку свои склянки и жестяные коробочки. Сергей его не торопил, но доктор решил, что лучше будет, если он поторопится.

— Как вам удалось в сознании остаться? — вопрос этот вертелся у Хвана на языке с того момента, как он увидел, что препарат на пленного почти не подействовал.

— С некоторых пор, — молодой человек обыскивал покойников, складывая в кучку, — на меня с дурманом отношения сложные, хоть бутылку водки могу выпить, и без толку, только голова болит и двигаюсь медленнее. И тошнота вот сейчас прибавилась.

Доктор схватил его за кисть, подержал, прикрыв глаза.

— Минут через пятнадцать пройдёт, я вам эту штуку изрядно разбавил, только постарайтесь вниз головой не наклоняться.

— Не буду. Ближе к делу, — Сергей требовательно посмотрел на Хвана, — как вы здесь оказались? И что произошло с Хромым?

— Ко мне заявились вчера домой, велели осмотреть Хромого, сказали, что тот приказал взять раствор для расширения сознания. Я ничего не заподозрил, про то, как Георгий Павлович с реченскими разобрался, уже полгорода знало, наверняка кого-то приволок, чтобы допросить. Только оказалось, выкрали они хозяина своего, а меня заставили сделать ему укол. Когда меня увозили, он был ещё жив, но едва дышал.

— Ляписа тоже ты убил? — Травин уселся на край стола.

— Ляписа? Кто это?

— Рябой, его вот такой же штукой, — Сергей кивнул на шприц, который доктор прятал в пенал, — в корейском национальном клубе на Московской прикончили во вторник.

— А, этого. Нет, вот он, — Хван кивнул на мертвецов, — это сделал.

— Почему?

— Я слышал, — доктор пожевал губами, — при мне они говорили, что этот, как вы назвали, Ляпис, не смог отравить всех, и какой-то Петров и женщина остались живы, их добили потом. А когда узнали, что он говорил с вами, испугались и прикончили. Что-то ещё обсуждали, только я не понял. Они меня не стеснялись, говорили без опаски, наверное сразу решили, что в конце концов со мной покончат. Неумные люди, разве можно быть такими беспечными, всё может поменяться в любой момент.

— Или хотели, чтобы ты услышал, и рассказал кому надо. Увёл на ложный след.

— Может быть и так.

— И ты не сопротивлялся?

Хван устало усмехнулся.

— Наша жизнь, молодой человек, это краткий миг, ничто в чреде существования, глупо бояться того, что рано или поздно всё равно произойдёт. Другое дело, что люди не готовы смириться, до самого последнего момента думают, что это не случится. Глупцы.

— Так что с Ляписом? С рябым?

— Я только что сказал, они его допрашивали, и он талдычил про вас. Что вы какой-то новый начальник из Москвы, ищете убийц, выспрашиваете и вынюхиваете, — Хван подчёркнуто не переходил на «ты». — Но тот, высокий, только засмеялся, и сказал, что ничего вы не найдёте, потому что он всё контролирует. И что человек, которого он возит, уверен, что вы — японский шпион. Это правда?

— Насчёт шпиона? Нет.

— А высокий — он мёртв?

— Да, сдох. Что любопытно — не тянет он на главаря, слишком мелко плавает.

— Вы абсолютно правы, юноша, — доктор довольно улыбнулся, его глаза превратились в щёлочки, расходящиеся лучиками морщин, — этот чхонгэ говорил о ком-то ещё, кто отдаёт приказы. И вроде бы не здесь, а посредством телеграфной связи.

— Вот как, — Травин на секунду задумался, найденные наверху корешки телеграмм сказанное подтверждали, — это многое меняет. Скажи, доктор, ты язык гана знаешь?

— Правильно говорить «кана», — к Хвану возвращалась уверенность, в голосе появились поучающие нотки, — упрощённая азбука японцев, один символ означает один слог. Да, знаю.

— А китайские закорючки?

— Иероглифы. Конечно.

— Я ведь тебя от смерти спас, — напомнил Травин.

— И я храню в сердце благодарность, — Хван сложил ладони перед грудью, церемонно поклонился.

— Храни получше, потому что наши с тобой дела ещё не закончились. У тебя лечится кто-нибудь из военных шифровальщиков, лучше бывших и не любопытных?

— При нужде найдём, моё умение пробуждает в людях ответные чувства. Только зачем вам это, юноша, что-то мне подсказывает, у вас теперь есть дюжина помощников, которые, узнав, что вы за Хромого отомстили, с радостью сделают что угодно. Или почти всё, зато бесплатно. К примеру, Венедикт Липатьевич, их казначей, в штабе флота служил именно по этой части.