Коста I

Глава 4 Монетка или девять лет спустя

Уголек скользил по накинутой на спинку стула мятой, с красноречивыми заломами, белой простыне. Штрих за штрихом, движение за движением, он оставлял за собой толстые линии, складывающиеся в тонкий силуэт. Изгибы талии, сверкавшей на солнце капельками еще не высохшего пота; белесые, округлые формы, покрывшиеся мурашками под ласками ветра последних дней уходящего лета; пышные алые губы, нехотя делящиеся с миром прерывистым дыханием, и волосы. Боже, что за волосы были у этой юной госпожи.

Лишь недавно встретив свою семнадцатую весну, она была отдана замуж за престарелого, склочного владельца аптеки на углу Конюшенной и Рыночной улиц. Рожденная третьей дочерью в семье не самого богатого сапожника, Анель с самой первой ночи, когда природа из девочки сделала её девушкой, привлекала взгляды прохожих своими… чертами. Вот родители, стоило той достичь брачного возраста, и поспешили поправить свое финансовое положение.

Все это Коста знал уже почти… юноша посмотрел на тень фонарного столба, притаившегося за окном. Рассветало. Так что историю Анель он знал примерно семь часов — аккурат с прошлого заката, когда столкнулся с ней, совершенно неслучайно, на входе в Малый Рынок.

— Может, Александр, вернемся к нашему такому приятному разговору? Мне до дрожи нравится, как ты пользуешься языком, — прошептала Анель, чуть прикрывая глаза густыми ресницами и проводя пальцами там, где не должна была проводить пальцами госпожа.

Но Анель стала дворянкой и госпожой лишь благодаря браку, так что Коста (сегодня, а вернее даже — с ночи, он, правда, был известен как Александр, пусть и в отдельно взятой спальне), доведя очередной штрих до логического завершения, уже поднялся со стула, где отдыхал последние четверть часа.

Внезапно внизу зазвенел колокольчик дворецкого, и в глазах Анель отобразился едва ли не животный ужас.

— Скорее! — шепотом закричала белокурая девушка.

Вскакивая с небольшого диванчика, едва не роняя декоративные вазоны с яркими цветами, она подлетела к своей постели. Путаясь в шелковом балдахине, она собирала разбросанные вещи Косты и попутно пыталась надеть собственное ночное белье.

— Да помоги же мне ты, охламон!

Коста же, наблюдая за весьма интересными видами наклонившейся госпожи, ловил последние мгновения, чтобы закончить портрет. В конечном счете он пришел сюда именно ради этого… ну, почти.

Когда финальный штрих, призванный закончить обворожительное кукольное лицо, уже почти нашел свое место на испачканной простыне, ему в грудь прилетели старые, видавшие виды сапоги. С подошвой из трех разных срезов кожи, с каблуком из лодочной пробки и голенищем, заштопанным капроновыми нитками.

— Эй! — возмутился Коста, едва уворачиваясь, чтобы не получить прилетевшими следом матросскими штанами по лицу. Пахнущие морской солью, книжной пылью и дешевым алкоголем, они представляли собой забавное лоскутное полотно из заплаток.

— Он же убьет меня! — шипела Анель, прыгая на одной ноге, стараясь влезть в бриджи с рюшами. — Сперва меня, а потом тебя! Или наоборот!

В качестве жирной точки своей пламенной речи прямо на голову, укрывая растрепанные черные волосы Косты, легла его собственная льняная рубаха и старенький парчовый жилет, который он выиграл в кости еще в начале года у торговца с Республиканского Континента.

Коста вздохнул и отложил в сторону уголек. К тому моменту, как Анель накинула на плечи воздушную, полупрозрачную накидку, едва прикрывавшую её… черты, розовыми точками смотрящие даже не прямо перед собой, а слегка наверх, Коста уже надел жилет.

Анель на мгновение застыла и с недовольством прошептала:

— Да как вы, мужчины, это делаете…

Коста не питал иллюзий. Он далеко не первый, кто ночью украл у старика-аптекаря тепло его юной жены. Да и к чему старику такое счастье, если он все равно давно уже не помнил, как именно пользоваться… впрочем, неважно.

Запрыгнув на подоконник, Коста присел на корточки и провел пальцами по скуле Анель.

— Давай уже! Проваливай, — шипела девушка.

— Тебе кто-нибудь говорил, дорогая Анель, что у тебя потрясающе красивый кончик носа?

Пышногрудая красавица вновь хлопнула ресницами.

— Ты, идиот, и говорил, — произнесла она. — Еще вчера вечером. Поверить не могу, что твой комплимент по поводу моего носа открыл дверь моей же спальни. А теперь уходи!

— Только за поцелуй, — подмигнул Коста.

— Он уже поднимется!

— Анель, пока старик преодолеет ступеньки, я успею показать тебе еще кое-что, что я умею.

Щеки Анель окрасил совсем не стеснительный румянец, и она подалась вперед. Она задышала чуть чаще, а капельки пота засверкали даже ярче, чем прежде.

— И что же ты пок… — девушка, собираясь закончить вопрос, подалась вперед, но Коста только этого и ждал.

Как вор, коим он со всей ответственной гордостью и являлся, юноша наклонился вперед и сомкнул их губы в долгом, томном поцелуе. Он не отстранялся до тех пор, пока её тело не обмякло, а тонкие пальцы вновь не потянулись к его вьющимся локонам. Только в этот момент, слыша, как шаги хромого старика приближаются все ближе, Коста разомкнул губы и, подмигивая обескураженной девушке… прыгнул спиной вперед со второго этажа.

— Засранец… — донеслось сверху, а Коста уже, крутанувшись в воздухе, упал прямо на крышу проезжавшего по улице омнибуса.

Взбрыкнула четверка коней, охнули едущие внутри люди, а извозчик, приподнимаясь на козлах, закричал:

— Ах ты, мерзкий голодранец!

— И вам хорошего дня! — засмеялся Коста.

Перекатываясь по деревянной, горячей от солнечных ласк крыше, он свалился на землю и едва не потерял равновесие на подведшем его каблуке. Тот все норовил слететь с набойки. Давно уже требовалось поменять, но каждый наз на счету. До исполнения их с братьями и сестрами мечты оставалось сделать самый последний шажок.

А там — прощай, душный Кагиллур! И, может, если повезет, то в течение нескольких лет Косту перестанут мучить кошмары об Ордене Рыцарей…

— Я позову стражей! — все надрывался извозчик, размахивая нагайкой.

— Давай помогу, — предложил Коста и, сложив ладони рупором, закричал: — Стража! Стража! Конокрады угнали омнибус!

Извозчик, хмуря брови под местами просящим ремонта котелком, открыл было рот, но Коста, на ходу повязывая на волосы серую бандану и раскланиваясь переговаривающимся и указывающим на него пальцами пассажирам, уже скрылся среди хитросплетений узких переулков.

Кроме древнего центра столицы, остальные районы строились без четкого плана, так что зачастую, если не придерживаться центральных улиц и проспектов, можно было заплутать среди сложного лабиринта темных проходов. Проходов, где зазевавшегося прохожего ждали либо грубое слово и нож с кулаком, либо… только кулак. Если, конечно, не имелось нужного количества монет, чтобы откупиться от мелких грабителей.

Коста знал, по каким переулкам ему можно было ходить, а по каким нет. Так что, порой выныривая на простор залитых светом уходящего летнего солнца, он держал курс к Литтл-Гарден-скверу. Прямо на бегу, минуя Рынок, он украдкой, пока продавец булочек был слишком занят беседой с настырным покупателем, требующим скидки, тиснул пирожок с мясом.

У соседнего прилавка, прячась за спиной дородной тетки с вязаной котомкой, он ловко вытащил из корзины запасного товара продавца ломоть сыра. Ну а чтобы запить бесплатный завтрак, предоставленный ему щедрой улицей, юноша, игнорируя возмущение благочестивых горожан, умылся и напился в городском фонтане.

— Эй! Ты! — засвистели ему в спину пронзительные свистки стражи, изнывавшей от жары в своих синих кителях. Вытаскивая из перевязей дубинки, они уже побежали в его сторону. — Босота! Ну-ка стой! Стой, кому говорят!

Коста, одной рукой придерживая пирожок, а второй вытирая мокрое лицо, помахал им рукой и, срывая с клумбы цветок, побежал дальше. Запрыгнув на мостки уходящей от станции конки (длинная, как омнибус, карета, только запряженная не четверкой лошадей, а восьмеркой, и едущая по рельсам, напоминая паровоз), он, придерживаясь за поручень, опустился на корточки, свесил ноги и, откусывая от сыра, подбадривал стражу.

— Давайте, резвее, резвее, — смеялся юноша. — Шире шаг! Глубже вдох! Эй, ты, толстый! Дыши через нос! Задохнешься же!

— Ах… ты… погань… — придерживая вываливающийся из кителя живот, надрывался один из стражей.

Постепенно фигуры стражей оставались где-то позади, теряясь среди всадников, карет и омнибусов. Коста напоследок отсалютовал им почти доеденным сыром и спрыгнул с мостка через две станции, продолжив свой путь до родного района.

В заброшенный театр вошел мальчишка лет двенадцати. Вместо того чтобы, как многие его сверстники, либо учиться в школе, либо работать на мануфактуре (или, может, убираться в пабе, разносить газеты, мыть посуду в тавернах и еще многое из того, чем могли добыть пару назов не достигшие пятнадцатилетнего возраста подростки), он выбрал общество Шепелявого. Не сказать, что Павел, как звали мальчика, сделал выбор осознанно. Нет, просто он родился в Гардене. С детства не знал родителей, да и вообще был благодарен Святым Небесам за то, что дожил до своих лет.

Может, через несколько сезонов он дослужится от простого посыльного до, возможно, щипача — мелкого карманника. Недаром же Павел по прозвищу Блинчик (проклятые желтые волосы) постоянно тренировал ловкость рук и пальцев. Конечно, до Арана или даже Проныры ему было еще далеко, но все же…

Кстати, о Проныре.

— Коста! — заходя в зал, где жили подопечные почившего старика Тита, окликнул мальчишка.

— Я здесь, Блинчик, — прозвучало со стороны циновки, занавешивающей один из многочисленных проходов старого здания.

Ворча себе что-то под нос, Павел вышел в ободранный коридор, где вместо пола порой зияли провалы вплоть до холодной земли. Зазеваешься — и либо ботинок порвешь, либо, того хуже, ногу подвернешь.

Коста обнаружился как и всегда среди бессмысленного и бесполезного барахла, которым разве что зимой печку растапливать или под одежду напихивать, чтобы согреваться. Иными словами — Проныра, как и всегда, сидел в окружении книг. Никто в банде Шепелявого, включая самого хозяина двух улиц Гардена, не понимал пристрастие Косты к книгам. Многие подозревали, что тот и вовсе был бастардом Тита — старик тоже, по рассказам, некогда отказывался даже в самые голодные годы расстаться со своим сокровищем.

— Поделишься? — Блинчик протянул руку, указывая на тлеющую матросскую папироску в руке Косты.

— Ага, Блинчик, я ведь настолько поклонник благотворительности, что с самого утра мечтал о том, как поделюсь с тобой папироской.

— Мог просто сказать «нет», — фыркнул Блинчик.

— Да, но тогда бы ты не оценил всю абсурдность своего предложения.

— Абсерность? — переспросил Павел, уточняя незнакомое ему слово.

— Ну, так тоже, в принципе, можно, — улыбнулся зеленоглазый парень.

Блинчику нравились, разумеется, девочки, но даже ему казалось, что Косту в детстве поцеловал один из Богов Святых Небес. Тот выглядел так, что некоторые женщины в его присутствии начинали сбиваться с мысли и говорили с запинками. Павел неоднократно становился свидетелем подобного зрелища в «Шуршащем Подоле».

Достаточно высокий, чтобы выделяться из толпы, широкоплечий — пусть и не настолько, как Гадар, — а еще с длинными вьющимися волосами, зелеными глазами и улыбкой с полным набором зубов. С высокими, четко очерченными скулами и густыми черными бровями Коста выглядел так, будто все детство провел не на помойках Гардена, а в дворянском поместье.

Во внешности одного из воров Шепелявого примечалось только одно «но». То, из-за которого с Костой редко кто-то соглашался вместе отправиться на дело.

Его руки, от костяшек кулака вплоть до самых плеч, пестрели множеством черных узоров, складывающихся в рисунки татуировок.

— Вот зачем они тебе? — вздохнул Блинчик, усаживаясь на пол. — Это же самая очевидная примета для стражей.

Коста зажал папироску зубами и провел пальцами по татуировкам. Ходили слухи, что он нанес их себе сам, но никто в Гардене в подобное не верил. Проныра, конечно, был странным парнем, но чтобы к книгам добавилось еще и рисование… Нет, если бы Коста предпочитал общество мужчин, то подобное еще можно было бы как-то объяснить, но среди уличной шпаны ходили легенды о любовных похождениях Проныры.

Причем их рассказывали едва ли не азартнее, чем слухи про его самые сумасшедшие кражи.

— Может, это мой способ привлечь внимание, которое я недополучил в детстве из-за родителей. Психологический трюк самообмана, в результате которого я все время ищу ту точку, где буду выделяться из толпы. Иными словами — выпендриваюсь.

Блинчик, хлопая ресницами, пытался понять хотя бы что-то из услышанного.

— Чего? — только и смог выдавить Павел.

— Говорю, — выдохнул Коста и стряхнул пепел в деревянную чарку. — Ношу их потому, что могу.

— А-а-а, — протянул Блинчик, делая вид, что ответ прозвучал убедительно, и, помолчав немного, задал главный вопрос. — У нас на эту ночь все в силе, Проныра?

Коста прищурился, превращая глаза в две зеленые кошачьи щелки.

— А есть причины для отмены?

— Нет, — тут же выпалил Блинчик.

— Тогда пойдем, подождешь меня в «Подоле». И, напоминаю, что я…

— Никому не помогаешь, — перебил Блинчик. — И раз уж Шепелявый настоял на том, чтобы я стоял на стреме, то если меня спалят стражи, ты сделаешь ноги, а меня оставишь на милость закона. Прозябать в карцере, а затем долбить камень в шахте.

— Именно, — кивнул Коста. — Хорошо, что ты не забыл.

— Такое, Проныра, трудно забыть. А тебя самого совесть потом мучить не будет?

— Блинчик.

— Что?

— Поверь мне, знание о том, что моя задница в тепле и безопасности, а твоя, возможно, превращается в предмет интереса каторжников, станет просто очередной веселой байкой в моем арсенале.

Павел показал Косте жест матросов, обозначающий предложение половой связи, не одобряемой церковью Богов Святых Небес.

Проныра в ответ только рассмеялся.

— Ты псих, Коста.

— Сомнительное заявление.

— Сомнительное заявление? — скривился Блинчик. — Только псих мог выкрасть у юной герцогини морскую свинку!

— Ой, Блинчик, иди ты на х…

Несколько часов спустя

— И ты не будешь скучать?

Коста, подперев щеку кулаком, качал ногами над козырьком старого театра. Перед ним с Араном, сидевшим рядом, раскинулась узкая темная улочка, уходящая под холм, где среди тусклых огней деревянных хижин и редких стройных домов с каменным остовом пили и гуляли моряки. Прибывшие в Кагиллур со всех уголков света, они разговаривали на десятках диалектов и языков, но все же умудрялись друг друга понимать. Дешевый ром и чуть скисший сидр — лучшие переводчики.

— Не знаю, брат, — честно признался Коста и, снимая с запястья эластичную нить, стянул растрепанные волосы. — А ты?

Он посмотрел на человека, сперва ставшего ему лучшим другом, а затем и братом. Точно так же, как за прошедшие годы ему стал братом и Гадар, а Роза и Мара — сестрами. Что же до Тита и Траны, то… Коста старался не вспоминать о плохом.

— Ну, я все же возвращаюсь на родину, Проныра, — сидевший рядом юноша меньшей комплекции, чем Коста, со смуглой, почти бронзовой кожей, проколотыми ушами и заплатанным цилиндром, с которым не расставался ни на миг, запалил огниво над трубкой. — В отличие от тебя и остальных.

— Ты столько нам рассказывал про Республиканский Континент, что, боюсь, для нас там уже не осталось ничего нового, — Коста наклонил и прислонил папироску к искрам.

В Гардене курить начинали с того момента, когда на карман падал первый наз. Табак мало того что успокаивал сердце, так еще и, самое важное, унимал голод. А когда ты не знаешь, когда в следующий раз получится поесть, то дешевые папироски, которые продавали по весу прибывшие с похода моряки, — лучшее решение вопроса урчащего живота.

— Думаешь, Шепелявый догадывается, что мы собираемся сбежать? — Аран, обычно главный задира и самый безбашенный человек, которого только знал в своей жизни Коста, в данный момент выглядел не особо-то и бойким.

— Если бы догадывался, то не отправил бы к нам Блинчика, — пожал плечами Коста. — И я все проверил заранее, Аран. Это не подстава. Склад фабрики на Тупиковой действительно на прошлой неделе принял мирианский груз.

— Просто я не понимаю, зачем Шепелявому фабричный хабар? — Аран выдохнул облачко белесого дыма и улегся на крышу. Над их головами мерцали сотни тысяч разноцветных ночных огоньков. — Что он с ним собирается делать?

— Как и всегда, — Коста улегся рядом и уставился на безоблачное ночное небо Кагиллура. Если он по чему и будет скучать, так это по местным звездам. — Перепродаст законным владельцам за полцены. Может, они ему не занесли за то, чтобы их не обворовывали. Ну или еще кому втюхает…

— Все заносят.

— Все заносят, — согласился Коста, — а эти не занесли.

Аран потер мундштуком от трубки рваный шрам на своем лице. Тот протянулся вертикальной линией от лба и до самого конца щеки. Наследство со старой передряги. У Косты и Гадара тоже остались следы, но не столь заметные. И, конечно, хотелось бы сказать, что отметины они получили не просто так, но… Коста ведь действительно старался не вспоминать о плохом…

— Не нравится мне это, — прошептал Аран. — Даже если Шепелявый не догадывается о том, что мы собираемся засмолить лодку, то… — уроженец Республиканского Континента выдохнул и раскинул руки в разные стороны, едва не задев Косту локтем. — За столько лет он мог понять, Проныра, что ты у нас… с причудами.

Даже здесь, на крыше театра, находясь одни, они с Араном не рисковали вслух произносить «Темный Спиритуалист». Знали ли братья и сестры Косты о его « подарке судьбы»? Конечно знали! И носили те самые отметины на теле, таящие в себе ответ на то, как именно узнали.

— Если бы он узнал, то определенные господа уже выбросили бы мое обезглавленное тело в Стране Духов, а вы бы сидели в кельях в замке на Третьем Глазу.

— Шепелявый мог надеяться получить с этого выгоду.

— И он получал, — кивнул Коста. — Все минувшие почти девять лет, что мы воровали, дрались и грабили, набивая его карман, он получал выгоду, Аран. А Тит и Трана…

— Не надо, Коста, — перебил Аран. — Пожалуйста… не начинай.

Коста сжал кулаки и отвернулся. Они так ничего и не сделали… совсем ничего. Проклятье… проклятье! Как же Коста ненавидел бандитов… сам при этом будучи вором. Ненавидел ли он сам себя? Что же, ему хватало, что его по умолчанию ненавидел весь мир. Кроме, разве что, четырех людей. А когда-то — шести.

Даже собственная мать…

«Не вспоминай о плохом», — напомнил себе Коста и отмахнулся от дурацких мыслей.

Все это только потому, что совсем скоро от третьего перрона Вокзала отбывает их состав. Вагон экономкласса. Самые дешевые билеты Броне-Шаго-поезда. Пятнадцать дней в пути, а затем полтора месяца на пассажирском баркасе; пересечь Кантесмаанский пролив — и прощай, Кагиллур, не скучай, промозглый север, здравствуй, Республиканский Континент, где никогда не заканчивается весна!

— Это просто нервы, Аран, — Коста затянулся папироской и прикрыл глаза, наслаждаясь соленым бризом, пропахшим дешевым алкоголем, драками и девчонками «Шуршащего Подола». — Нам остались последние приготовления. Вы с ребятами займетесь тем, чем должны, а я закрою работу Шепелявого, и уже завтра днем мы делаем ручкой этой дыре. Там, на фабрике, делов-то на пять минут.

— Может, лучше потянуть время? — предложил Аран. — Да, двенадцать с половиной сены, которые тебе обещает Шепелявый, нам в зубах не принесут, но… не знаю. Что-то мне неспокойно на душе.

— Вот скажи мне, Аран, как часто, когда тебе было неспокойно на душе, мы потом попадали в передрягу?

— Примерно… через раз? — со смешком и иронией в тоне вопросом на вопрос ответил смуглокожий юноша.

Коста усмехнулся и достал из кармана медную монетку. Для большинства — самую обычную медную монетку с изображением головы дракона с одной стороны и паруса с другой. Она даже не принадлежала Кагиллуру. Нет, это был один «гак» самого младшего номинала прямиком из Хенинджии, города Первого ранга.

— Ты с ней так и не расстаешься? — с печалью, которую не смог спрятать, спросил Аран.

— Выброшу, когда пересечем пролив, — чуть холоднее, чем требовалось, ответил Коста. — Как и обещал… — и тут же, сжав монетку в кулаке, повернулся к другу и подмигнул. — Давай так: если дракон, то я иду на дело, и мы отбываем днем. А если нет — то торчим здесь до осени, пытаясь наскрести эти клятые двенадцать сены.

Аран посмотрел на него с легким прищуром.

— Скажи, ты просто все никак не можешь отделаться от своего желания совершить кражу века. Вот скажи мне, почему тебе так важно, чтобы о тебе узнали?

«Потому что, может быть, таким образом я пытаюсь добиться того, чтобы… да кто его знает», — подумал Проныра, но вслух ответил:

— Да просто для коллекции, Аран. Чтобы не только Орден ради меня землю носом рыл, но еще и стражи.

— Ты псих, Коста.

— Я слышу это уже второй раз за сегодняшний день.

— И кто меня опередил?

— Блинчик.

— И он, разумеется, припомнил тебе морскую свинку, — даже не спрашивал, а утверждал Аран.

— Аран! От тебя такой подлости я не ожидал.

— Потому что только псих мог украсть в доме герцога сраную морскую свинку, Проныра… кидай уже.

Коста проворчал безобидное ругательство и, сжав кулак, щелкнул большим пальцем. Монетка, блеснув в лунном свете, взлетела к черному бархату кагиллурского неба.