Коста I

Глава 18 Прогулка

Выбраться из корпуса Розы целой толпой оказалось задачей куда более нетривиальной, чем просто в одиночку перемахнуть через подоконник и раствориться в ночной прохладе. После отбоя общежитие превращалось в неприступную крепость, где комендантский состав, надзиравший за порядком, трансформировался в свору цепных псов, чующих любой шорох и малейшее нарушение режима. Комендант Амелия, чье лицо напоминало кирпичную кладку, в которую пару раз ударили кувалдой, лично патрулировала коридоры, и её тяжелые шаги отдавались в стенах, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды до чей-то личной драмы.

Поэтому путь четверки лежал не через парадные двери и даже не через окна первого этажа, а через старую, запасную лестницу, которую они подготовили к своей «эвакуации» заранее. Так что, на удивление, улизнуть получилось относительно быстро. Проныра лишний раз убедился в том, что воровская удача все еще улыбалась ему и его подселили в правильную комнату.

Дальше их путь лежал через старую, приземистую кирпичную пристройку прачечной. Это здание, словно огромный насосавшийся клещ, примыкало к парковому ручью и громадному водяному колесу, которое обеспечивало механическую тягу для стиральных чанов.

Колесо скрипело. Скрипело оно так, словно в его прогнивших деревянных, покрытых скользким мхом внутренностях перемалывали кости всех грешников Оплота, но именно этот монотонный, давящий на уши звук и был им на руку.

— Только тихо, — прошипел Зак, прижимаясь спиной к влажной, пахнущей плесенью стене прачечной. — Там, у погрузочного шлюза, дежурит мадам Гэбл.

— Кто такая мадам Гэбл? — шепотом спросил Коста, чувствуя, как ночная сырость пробирается под тонкое пальто.

— О, это легенда, — закатил глаза Чон, поправляя сбившуюся набок фуражку. — Госпожа, которая пережила, кажется, три последних нашествия волшебных тварей. У нее слух как у летучей мыши, а характер как у голодной, разбуженной посреди зимы виверны. Если она нас заметит, то поднимет такой визг, что даже мертвые в склепах Первопроходцев проснутся и попросят вести себя потише.

— Оставьте это мне, — с невозмутимым видом произнес барон Замской. Олег поправил манжеты, провел ладонью по идеально уложенным волосам и, словно выходя на сцену столичного театра, шагнул из спасительной тени.

Он вышел ровно в тот момент, когда статная женщина лет сорока пяти в белоснежном, накрахмаленном до хруста чепце, вооруженная шваброй как алебардой, резко повернулась на звук хрустнувшей ветки. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки, сверкающие в свете единственного газового фонаря над входом, сузились. Она открыла рот, набирая воздух для крика, способного разбить стекло, но барон оказался быстрее.

— Добрейшего вечера, мадам! — голос Олега сочился таким медом, что у Косты едва не склеились уши. — Прошу простить мою дерзость и столь поздний визит. Не подскажете, не здесь ли я, прогуливаясь давеча, обронил свой шелковый платок с фамильной монограммой? И, позвольте заметить, этот серебристый лунный свет удивительно идет к оттенку вашего передника. Он так выгодно подчеркивает… глубину ваших глаз.

Мадам Гэбл, которая, по рассказам, обычно встречала заблудших студентов ударом мокрой тряпки по лицу, замерла. Швабра в её руках дрогнула и опустилась. Её суровое, исчерченное морщинами лицо, напоминавшее печеное яблоко, забытое в печи, вдруг расплылось в кокетливой, совершенно жуткой улыбке, обнажившей редкие зубы.

— Ох, господин барон… — проворковала она голосом, в котором вдруг прорезались нотки, отсутствовавшие там лет пятьдесят. — В такой час? Платок? Право, какая незадача… Давайте поищем, милок. У меня там, в каморке, есть лампа поярче…

Коста с трудом удержал челюсть на месте. В Гардене за такие дешевые подкаты обычно били в пах, но здесь, в мире благородных девиц и старых перечниц, это работало безотказно.

Пока Олег, продолжая расточать комплименты и предлагая «прекрасной даме» руку, уводил разомлевшую смотрительницу в дальний угол цеха, Зак махнул рукой.

— Пошли! Живее! — скомандовал он.

Троица бесшумными тенями шмыгнула к широким двустворчатым дверям, через которые днем в город вывозили корзины с чистым бельем, а привозили тюки с грязным. Зак, проявив чудеса акробатики, забрался на штабель пустых ящиков, дотянулся до засова и, тихо крякнув от натуги, отодвинул его.

Они вывалились на улицу, в прохладу ночного парка, и тут же припустили бегом, подальше от скрипучего колеса и мадам Гэбл.

Когда барон, спустя пару минут, догнал их уже у кованой ограды парка, его лицо выражало смесь гордости и легкой брезгливости. Он тщательно отряхивал рукав пиджака, словно тот коснулся чего-то заразного.

— Ну ты даешь, Олег! — Зак едва сдерживал смех, сгибаясь пополам. — Знаешь, у тебя определенно талант. Только вот почему он работает исключительно на дам, которые годятся тебе в бабушки? Или это твой особый фетиш?

— Опыт и мудрость ценнее юной ветрености, мой дорогой друг, — парировал барон, возвращая себе невозмутимый вид. — К тому же у «антиквариата», как ты выражаешься, ключи от дверей обычно висят на поясе, а не лежат в сумочке родителей, как у твоих ровесниц. И, тем более, не зря же отец заставлял меня учиться лекарскому делу и массажу.

— И она пахнуть… мыло, — добавил Коста, принюхиваясь. От барона действительно теперь разило хозяйственным щелоком.

— Это лучше, чем пахнуть проблемами, Алекс. И барон и вправду делает отменный массаж, — назидательно поднял палец Олег. — Идемте. Город ждет.

Они вышли на широкий проспект, и Коста невольно замедлил шаг.

В его памяти городские улицы выглядели иначе. Гарден был грязным, шумным, пахнущим рыбой, гнилью и дешевым табаком. Его улицы вились узкими ущельями, где солнце было редким гостем, а ночью царила такая тьма, что можно было споткнуться о труп и не заметить этого.

Оплот же был… другим.

Этот город едва ли не сиял. Не пытаясь спрятаться от ночи, он кружил с ней в изящном танце.

Широкие, прямые как стрелки на брюках проспекты вымостили ровным, идеально подогнанным булыжником, который даже не думал шататься под ногами. По этой мостовой мягко, с едва слышным шелестом, катились колеса лакированных экипажей. Лошади, запряженные в них, едва ли не благоухали духами, с лоснящимися боками и вплетенными в гривы лентами.

Но главное — свет. Газовые фонари, заключенные в хрустальные плафоны на витых чугунных столбах, стояли через каждые двадцать шагов. Они заливали улицы теплым, золотистым, почти живым светом, в котором не нашлось места темным углам и засадам. Даже тени здесь казались мягкими, прозрачными, не такими, как хищные, чернильные пятна Гардена.

Витрины лавок, мимо которых они проходили, и вовсе оказались отдельными произведениями искусства. Огромные, цельные стекла — невиданная роскошь! — выставляли напоказ манекены в роскошных платьях из бархата и шелка, сюртуки с золотым шитьем, шляпки с перьями заморских птиц. В одной из витрин Коста увидел механическую куклу, которая раз в минуту подносила к губам фарфоровую чашку.

Святые Небеса! Такое даже на центральной улице Кагиллура не встретишь!

— Моя… не видеть такое раньше, — пробормотал Коста, забыв на секунду о том, что он «Александр Д.», сын, очевидно, весьма богатых родителей. В его голосе прозвучало искреннее, детское изумление, смешанное с небольшой толикой сентиментальности. В его мире роскошь пряталась за высокими заборами, а здесь её щедро разбрызгали акварельными красками прямо по тротуарам.

Мимо, громыхая и позвякивая, проехал двухэтажный омнибус, запряженный шестеркой могучих тяжеловозов-першеронов. На его открытой верхней палубе сидели дамы с кружевными зонтиками (от луны? зачем им зонтики ночью?) и господа в высоких цилиндрах, весело переговариваясь и указывая тростями на яркие афиши театров.

Здесь пахло не помоями и сточными канавами. Воздух буквально пел ароматами жареных каштанов, которые продавали улыбчивые торговцы на углах, дорогими духами проходящих мимо леди и сладким дымом хорошего трубочного табака.

— Привыкай, Алекс, — хмыкнул Чон, засунув руки в карманы брюк и лениво разглядывая витрину с кондитерскими изделиями. — Это Оплот. Сердце Старого Мира и Паргала. Здесь даже бродячие коты едят лучше, чем половина населения городов ниже Второго Ранга. Полконтинента работают на то, чтобы в Оплоте горел свет и играла музыка.

— Не будь таким циничным, Чон, — одернул его Зак, поправляя воротник и вытягивая шею, пытаясь рассмотреть кого-то в толпе гуляющих. — Посмотри, какая красота!

— Красота, за которую мы платим кровью, — тихо, но жестко ответил паргалец. — Не забывай об этом.

Они свернули на набережную, вымощенную белым камнем. Вдоль искусственного канала, закованного в гранит, гуляли парочки. Девушки смеялись, прикрывая лица веерами, кавалеры расшаркивались.

— А вон та, смотри, в синем, у фонтана, — толкнул Зака в бок барон, кивая на группу девушек, кормивших лебедей в пруду. — Кажется, это подруга той самой, по которой ты сохнешь. Как её… Элиза? Выпускница прошлого года?

Зак мгновенно покраснел, став похожим на переспелый томат. Он начал суетливо оправлять куртку и приглаживать свои вечно всклоченные волосы.

— Она не Элиза, а Элоиза! — яростно зашептал он. — Элоиза фон’Штерн! И я не сохну. Я… проявляю стратегический интерес. Она близка к принцессе гир’Окри, а значит, это полезный социальный контакт для нашей группы.

— Ну да, ну да, — фыркнул Чон, с нескрываемым удовольствием наблюдая за мучениями друга. — Стратегический интерес. Особенно когда ты краснеешь как рак и теряешь дар речи, стоит ей просто посмотреть в твою сторону. Кстати, я слышал, она любит парней, которые умеют призывать что-то серьезнее хомяка.

— Это не хомяк! — взвился Зак, забыв о конспирации. — Это Степная Песчанка! Благородное, быстрое и очень хитрое животное!

— Которое умеет только прятать орехи за щеки и убегать, — добил его барон.

— Убегать — это тактическая перегруппировка! — не сдавался Зак. — И я просто еще пока не открыл её Заклинаний!

Коста слушал их перепалку вполуха, но краем глаза наблюдал за Заком. Ему было странно видеть эти «игры». В Гардене, если тебе нравилась девчонка, ты либо покупал её время, либо, если чувства были серьезными, просто защищал её от других. Все эти вздохи, взгляды украдкой, путаница с именами казались ему каким-то сложным, ненужным ритуалом. Танцем вокруг котла с едой, которую никто не решается начать есть.

Может, потому он и выбирался из трущоб, чтобы, сменив личину, пообщаться с милыми созданиями, лишенными подобных, весьма мрачных взглядов на жизнь.

Но, тем не менее, отличная возможность поддержать реноме распутных Республиканцев.

— Зачем сложно? — спросил Коста. — Если хотеть — подойти, сказать. Если она хотеть — идти вместе. Если нет — искать другой.

Зак посмотрел на него с ужасом.

— Ты что, республиканец? Здесь так нельзя! Это же ухаживание! Нужна романтика, стихи, цветы… Нужно томиться!

— Томиться? — переспросил Коста. — Как мясо в горшок?

Чон расхохотался так, что на них начали оборачиваться прохожие.

— Именно, Алекс! Именно как мясо! Зак у нас любит быть хорошо проваренным в собственном соку. Или в собственной руке…

Они продолжали путь, постепенно удаляясь от искрящегося центра. Фонари здесь горели чуть тусклее, публика была попроще, но все равно, по сравнению с Гарденом и даже центром Кагиллура, здесь буквально находился совсем иной мир.

— Зайдем сюда, — предложил Зак, указывая на уютный паб с деревянной вывеской, на которой был изображен спящий на мешке путник. Надпись на скрипучей вывеске гласила: «Усталый Путник».

Стоило им переступить порог, как теплый, густой воздух, пахнущий солодом, жареным мясом и опилками, накрыл их мягкой пеленой. Гул разговоров, стук кружек, смех — всё это на секунду стихло. Десятки глаз уставились на вошедших.

Коста мгновенно напрягся. Рука сама, повинуясь годами вбитому рефлексу, скользнула в рукав, где в специальных ножнах покоился нож. В Гардене такое внимание означало одно из двух: либо ты зашел не на ту территорию, и сейчас тебя будут бить, либо тебя узнали, и сейчас будут бить еще сильнее.

Но вместо угрозы произошло нечто непонятное.

Толстый, румяный трактирщик, протиравший стойку, расплылся в широчайшей улыбке, от которой его усы встали торчком.

— О-о-о! Молодая смена пожаловала! — пробасил он на весь зал. — Парни, а ну освободите столик у окна! Господа студенты, прошу! Садитесь, отдыхайте! Ганс, неси лучшие кружки! Первая чарка за счет заведения!

Люди вокруг закивали, заулыбались. Какой-то пожилой мужчина в рабочем комбинезоне приподнял кепку, приветствуя их. Женщина за соседним столиком послала воздушный поцелуй Заку, отчего тот снова залился краской. Кто-то похлопал проходящего Олега по плечу, словно старого друга.

Коста сел на предложенный стул с ощущением, что он садится на пороховую бочку. Ему было не по себе. Вор привык быть невидимым, привык, что его либо не замечают, либо гонят. А здесь…

— Зачем они делать это? — тихо, наклонившись к самому уху Чона, спросил он, когда перед ними с грохотом опустились кружки с пенным элем и тарелка с гренками. — Мы есть чужие. Мы не платить. Почему они улыбаться? Это ловушка?

Чон сделал большой глоток, вытер пену с губ и посмотрел на веселящийся зал. В его темных глазах на секунду мелькнула та же грусть, которую Коста видел на набережной.

— Мы не чужие, Алекс, — тихо ответил он. — И это не ловушка. Это… плата.

— Плата за что?

— За наше будущее.

Барон Замской, аккуратно отломив кусочек гренки, пояснил, понизив голос:

— Эти люди, Алекс, прекрасно знают, кто мы. Они видят наши нашивки. Они знают, что мы — будущие Спиритуалисты. Те, кто через пару лет, закончив обучение, отправится за Стену. В Рейды.

Он обвел рукой зал.

— Они знают, что мы будем защищать их покой, добывать ресурсы, гонять всяких монстров и сражаться с волшебными расами, чтобы этот город мог сиять огнями, а они могли пить свое пиво в безопасности. И они знают статистику. Они знают, что половина из нас не встретит своего третьего юбилея. Для них мы — герои авансом. Считай, живые мертвецы, которые вышли в отпуск.

— Нас кормят как бычков перед забоем, — мрачно добавил Чон. — Чувство вины пополам с благодарностью. Они смотрят на нас и радуются, что это не их детям придется лезть в пасть к монстрам. Поэтому пей, Алекс. Как бы пафосно ни звучало, но это пиво оплачено нашей будущей кровью.

Коста посмотрел на золотистую жидкость в кружке. Аппетит внезапно пропал. Вкусная еда, мягкие постели, улыбки прохожих… Всё это было ложью. Или нет, не ложью. Это была честная, насколько это возможно, сделка. Комфорт в обмен на жизнь.

«Без пафоса», — подумал он. — « Просто сделка. Оплот покупает их жизни в рассрочку».

Может быть, он действительно поторопился со своими выводами относительно тепличной жизни Спиритуалистов?

Но пиво он все-таки выпил. Глупо отказываться от халявы, даже если она с привкусом смерти.

Они не засиделись. Опрокинув по паре кружек для храбрости, компания двинулась дальше, углубляясь в район, который местные называли «Нижним Поясом». Здесь дома стояли теснее, кирпич был темнее от копоти фабричных труб, а фонари горели через один.

Наконец, они остановились перед ничем не примечательной, обшарпанной вывеской «Зеленый Клевер». Заведение в стиле старых островных таверн, каких (по рассказам моряков) достаточно в портовых Городах: темное дерево, зеленые, прокуренные занавески на окнах, запах крепкого эля, тушеной капусты и старого пота.

Внутри стоял настолько густой табачный дым, что, казалось, в нем можно было повесить топор и использовать тот в качестве дополнительного столика. За грубо сколоченными столами сидели угрюмые организмы, играющие в кости. Атмосфера «Клевера» разительно отличалась от «Усталого Путника». Здесь никто не улыбался студентам.

Зак, однако, чувствовал себя вполне уверенно. Он подошел к барной стойке, за которой протирал стакан рыжебородый детина с татуировкой клевера на бычьей шее.

— Чего желают господа студенты? — буркнул бармен, не поднимая глаз. Голос его звучал сродни перекатывающимся камням в бочке. — Молоко закончилось еще утром.

Зак невозмутимо положил на изрезанную ножами стойку серебряную монету, накрыв её ладонью.

— Желаем горячее блюдо. Очень горячее. С перцем. И гарниром из клевера.

Бармен замер. Медленно поднял тяжелый взгляд, словно прицеливаясь. Он внимательно осмотрел Зака, кивнул барону, скользнул равнодушным взглядом по Косте, задержавшись на секунду на тонком шраме над бровью (оставленном несколько лет назад разбитой бутылкой в очередной потасовке), но, увидев нашивку шестого года Академии на рукаве, успокоился.

— Хвоста нет?

— Чисто, как в госпитале, — ответил Чон.

Рыжебородый хмыкнул, смахнул монету в карман передника одним неуловимым движением и потянул на себя один из массивных пивных рычагов — крайний справа, с навершием в виде медного кулака.

Послышался щелчок, затем гулкий скрежет цепей и шестеренок где-то в стене. Часть стеллажа за спиной бармена, уставленная пыльными бутылками, медленно, с тяжелым вздохом, отъехала в сторону, открывая темный провал лестницы, ведущей вниз.

— Быстрее, — бросил бармен, не глядя на них. — У вас три секунды.

Они нырнули в проход, и стена за их спинами с глухим стуком встала на место, отрезая шум таверны.

Пока четверо спускались по узким, влажным каменным ступеням, освещенным лишь редкими магическими кристаллами, вмурованными в кладку, Зак пояснил шепотом:

— Сюда с улицы не пускают. Нас еще на третьем году представили наши приятели выпускники, которых, в свою очередь, представили их приятели… Тут только завсегдатаи. Это вроде закрытого клуба «для своих». Проверяют жестче, чем на приеме у ректора. Если бы бармен не узнал меня или Олега — мы бы сейчас вылетели оттуда быстрее пробки из шампанского, причем через закрытую дверь.

— И, скорее всего, головой вперед, — добавил барон, поправляя галстук.

Внизу их, словно нарастающая приливная волна, встретил гул голосов.

Когда лестница закончилась, перед Костой открылся огромный, сводчатый зал, переделанный, судя по древней кладке и арочным сводам, из старого винного погреба или даже катакомб времен основания Города.

Под потолком, на толстых цепях, висели мощные масляные прожекторы с увеличительными стеклами (Тит как-то показывал такие, только разбитые, на старом складе театра), заливая центральную часть зала резким, белым светом. Остальное пространство тонуло в полумраке.

Человек сто, а может и двести, толпились вокруг высокой, огороженной толстыми канатами платформы в центре. Люди стояли на ящиках, висели на перилах галереи второго яруса, сидели прямо на полу.

В ноздри били запахи паленой шерсти, раскаленного металла и человеческого азарта, который имеет для любого вора свой особый, кислый привкус.

Гомон стоял невообразимый. Люди орали, размахивали зажатыми в кулаках пачками купюр, толкались, спорили.

Над рингом, возвышаясь на шатком деревянном помосте, надрывался человек в полосатой жилетке, давно сменившей шелковую спинку на целое полотно из заплаток, прижав к губам огромный медный рупор:

— … и в левом углу! Гроза стоков! Повелитель кипятка! Непобедимый Марк и его Водяная Рысь! А против него — любимец публики, сжигающий надежды, испепеляющий мечты — Жан и Огненный Ворон! Делайте ваши ставки, господа! Ставки закрываются через минуту! Коэффициент два к одному на Жана!

Коста, расталкивая локтями зевак (в чем ему помогал Чон своими достаточно широкими плечами), пробрался поближе к канатам. Он жадно вглядывался в происходящее.

— Правила простые! — прокричал ему в ухо Чон, стараясь перекрыть рев толпы. — Спиритуалисты стоят по краям ринга, в специальных зонах. Входить внутрь круга Призыва обычно никто не рискует. Дерутся только Духи и их Заклинания. Если Дух вырублен, развеян или отозван — проигрыш. Если Спиритуалист потерял сознание от истощения Спира — проигрыш. Убивать Спиритуалиста запрещено, но… — Чон многозначительно пожал плечами, — всякое бывает. Рикошет заклинания, случайный недосмотр… Сам понимаешь.

Коста не понимал.

Но кивнул.

Он ведь, вроде как, тоже Спиритуалист.

Хреновый, правда.

С одной стороны, в синем углу, стоял тощий, дерганый парень с безумным взглядом. Его руки тряслись, а губы беззвучно шевелились. Перед ним, соткавшись прямо из воздуха и водяного пара, припала к полу полупрозрачная, текучая кошка размером с крупную собаку — Водяная Рысь. Ее тело переливалось, меняя форму, а когда тварь шипела, с её клыков капала не слюна, а кипяток, оставляя на полу мокрые пятна.

Напротив, в красном углу, лениво покуривал папироску крепкий мужчина в кожаной жилетке на голое тело, покрытый шрамами. Он выглядел спокойным, как напившийся амбал. Над его плечом, хлопая крыльями, сотканными из языков чистого пламени, завис Огненный Ворон. Жар от птицы чувствовался даже здесь, в толпе, на расстоянии десяти метров. Воздух вокруг Ворона дрожал.

— Худший расклад, — поморщился Зак, оценивая бойцов. — Вода против огня. Классика, но скучно. Обычно это превращается в соревнование, у кого резерв Спира больше. Да и вообще хрен мы что увидим.

— Начали! — ревел рупор, и звук гонга утонул в вопле толпы.

Водяная Рысь сорвалась с места, превращаясь в размытое голубое пятно. Дух двигался неестественно быстро, как поток воды под давлением.

Тощий Маркус, делая резкий пасс руками, словно разрывая ткань, оставил в воздухе несколько сияющих Спиром символов.

Рысь распахнула пасть, и из неё с шипением вырвалось облако густого, молочно-белого пара. Пар мгновенно начал расширяться, заполняя ринг, и тут же кристаллизоваться, покрывая настил тонкой коркой инея. Температура в зале резко упала.

Его противник Жан, не меняя позы и не отпуская папироски, тоже написал в воздух несколько знаков.

Ворон каркнул, издавая звук, похожий на треск ломающихся сухих веток в костре, и мощно взмахнул крыльями. С десяток огненных перьев, оставляя алые полосы, сорвались в короткий полет. Пронзая туман, они взрывались в воздухе шарами раскаленных искр.

В какой-то момент, подтверждая слова Зака, видимость на ринге упала до нуля, и только вспышки огня освещали мечущиеся силуэты.

Зрители взревели от восторга, требуя крови. Ну или что там у Духов.

Коста смотрел, как Рысь, уворачиваясь от огненных снарядов, пытается достать птицу струями кипятка. Ворон же пикировал сверху, оставляя на шкуре водяного зверя дымящиеся проплешины, изнутри которых с шипением испарялась влага.

Проныра выдохнул.

Очевидно — все это совсем не та драка, в которой может принять участие воришка со сталью в рукаве. Против летающего сгустка пламени или твари, которая может сварить тебя заживо или заморозить кровь одним выдохом, нож бесполезен. Здесь нужны Духи. Здесь нужен Спир.

«Великолепие сраное…» — с горечью признал он, чувствуя вкус поражения на губах. Денег тут не заработать. Для Спиритуалистов, тем более настоящих, а не учеников Академии (хотя, может, и для них тоже), он просто кусок мяса на этой раскаленной сковородке. Выйти против Спиритуалиста на ринг — чистое самоубийство.

В этот момент на ринге произошло что-то странное.

Крепкий мужчина, Жан, видя, что Рысь загнала Ворона в угол ледяным каскадом острых игл, вдруг усмехнулся. Он сделал резкий, рубящий жест рукой, и Огненный Ворон, вместо того чтобы попытаться вырваться из ловушки, вдруг рассыпался снопом искр, исчезая в воздухе.

Толпа ахнула. На секунду повисла тишина. Тощий Маркус и его Рысь замерли в недоумении, ожидая подвоха.

— Что он делать? — удивился Коста. — Он сдаваться? Дух исчезать!

— Нет, — глаза Чона сузились, и в них мелькнул неподдельный, хищный интерес. Паргалец схватил Косту за плечо. — Смотри внимательно, Алекс. Жан собирается использовать Ауру Воплощения. Сейчас будет настоящее рубилово.