Император Пограничья 20

Глава 9

Четыре челна скользили по воде, сливаясь с береговой линией. Ерофей привычно контролировал расстояние: два корпуса между лодками, грести бесшумно, вёсла на ребро. Ватага работала молча, без лишних слов и движений. Совместный промысел отточил эту слаженность лучше любой армейской муштры. Атаман, пригнувшись на носу головного челна, оглядывал цель сквозь прищуренные веки. Струг полз по фарватеру лениво, тяжело просев в воде. Флаг купеческой гильдии обвисал на мачте в безветрии. На палубе четверо мужиков в штатском: один курил, привалившись к борту, другой ковырялся в бухте каната, двое оставшихся торчали у руля. Ни одного ружья на виду, ни одного меча. Ерофей даже вахтенного не углядел.

— Давай, робяты, вдоль борта, тихонько, — шепнул он, обернувшись. — Крючья готовь, стволы на виду держи. Мякиш, ты первый лезешь. Хряк, ты за ним.

Разбойники закивали. Пальцы привычно легли на абордажные крючья, связанные с прочными верёвками.

Расстояние сократилось до двадцати саженей, затем до десяти. Ерофей набрал воздуха и гаркнул:

— Бог велел делиться!

Один из купцов на палубе, тот, что курил, вздрогнул всем телом, уронил самокрутку и поднял руки с такой театральной поспешностью, что ладони затряслись.

— Не стреляйте! — завопил он с надрывом, какого Ерофей не слышал даже от самых трусливых торгашей. — Берите всё, ради Христа, только не убивайте! Всё берите, у нас зерно, лён, масло! Ради всего святого!

Второй купец у руля отвернулся, уткнув лицо в сгиб локтя. Плечи его подрагивали, и Ерофей ошибочно решил, что тот плачет от страха. Атаман осклабился, обнажив щербатый рот. Не впервой: купцы часто рыдали, завидев абордажные крючья. Кто побогаче, те обычно держались подольше. Эти, видать, из бедняков.

— Лезь! — скомандовал он ватаге, взмахнув рукой.

Мякиш и Хряк метнули крючья одновременно. Железо впилось в борт струга, верёвки натянулись, оба разбойника подтянулись и перемахнули через планширь привычным рывком. Скрылись за бортом.

И пропали.

Ерофей ждал обычного: возни, крика «Чисто!», звука выламываемых замков на трюмном люке. Вместо этого было тихо. Купец с поднятыми руками стоял ровно на том же месте, руки всё так же вздёрнуты, на лице… вежливое любопытство⁈

Тишина тянулась секунду, другую, третью.

— Онуфрий, Кривой, пошли! — рыкнул Ерофей.

Следующая пара разбойников забросила крючья чуть левее и полезла через борт. Оба исчезли внизу, за фальшбортом, и снова стало тихо.

Не дождавшись подтверждений, Праведник выругался сквозь зубы, схватился за верёвку, перекинутую через борт, и полез сам. Когда его руки уже перебрасывали корпус через планширь, Ерофей расслышал короткий влажный хруст.

В животе у атамана похолодело.

Вдоль борта лежали четыре тела его людей. Глаза распахнуты, рты приоткрыты, шеи вывернуты под углом, которого живая плоть не допускает. Кто-то сломал им позвонки одним движением, так быстро, что ни один не успел крикнуть.

Взгляд Ерофея метнулся дальше, и он увидел остальное. За фальшбортами, в тени между ящиками и бухтами канатов, сидели на корточках люди в доспехах из чёрного металла с матовым отблеском, плотно подогнанные к телу, без единого зазора. В руках клинки из того же металла, короткие и широкие. Ещё несколько виднелись у приоткрытого трюмного люка, готовые подняться по первой команде. Они не двигались, не шумели, просто ждали, глядя на него снизу вверх.

Ерофей заглянул в глаза ближайшему, и пальцы на планшире разжались сами, без участия воли. За тридцать лет на реке он резал людей и видел, как режут его товарищей. Его били, он бил сам, и каждый раз в глазах противника читалось что-то человеческое, пусть даже просто злость или отчаяние. У этих людей в глазах светилось равнодушие профессионала. Они смотрели на разбойников с тем же выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, где сподручнее резать.

Остальные бандиты уже лезли на борт с оставшихся челнов. Молодой Тришка вскарабкался на палубу, увидел тела и гвардейцев, вскинул винтовку. Выстрелил в ближайшую фигуру в чёрных доспехах почти в упор, с четырёх шагов. Пуля ударила в нагрудник, высекла сноп жёлтых искр и с визгом ушла вверх, выбив щепу из мачты. Гвардеец посмотрел на доспех. Потрогал её пальцем, провёл по свежей царапине на металле. Потом повернул голову к Тришке и посмотрел на него с таким укором, словно тот по неосторожности облил его похлёбкой за обедом.

Тришка выпучил глаза, бросил винтовку и сиганул за борт. Гвардеец подхватил закреплённый с внутренней стороны борта багор, перегнулся и некоторое время наблюдал, как разбойник отчаянно молотит руками, удаляясь от струга. Потом неторопливо размахнулся и с чудовищной силой метнул багор, как гарпун. Остриё вошло Тришке между лопаток и пробило его насквозь, как шампур — кусок телетины. Разбойник захрипел, выгнулся дугой и ушёл на дно вместе с багром. Гвардеец обернулся к невысокому плотному человеку с виноватым выражением на лице: багор-то был казённый.

— Двоих живьём, — бросил офицер, стоявший у мачты.

Те бандиты, кто ещё не успел залезть на струг, рванулись обратно к уключинам. Четверо хватались за вёсла, пытаясь развернуть лодки и уйти к берегу. Гвардейцы у борта подняли автоматы и сделали несколько одиночных выстрелов, аккуратно, методично, целясь так, чтобы пули не пробили днища. Разбойники падали с вёсел один за другим.

Севастьян Журавлёв, заместитель командира гвардии, наблюдал за происходящим с привычной ироничной полуулыбкой, заложив руки за спину. Он отдал приказ ровным голосом, без нажима, и двое гвардейцев опустили стволы, определив цели для захвата.

Ерофей попытался встать. Рука потянулась к щиколотке, где был спрятан засапожный нож. Ближайший гвардеец, даже не глядя на атамана, пнул его подъёмом ноги в рёбра с такой точностью и силой, что Ерофей покатился по палубе и ударился затылком о бухту каната. В глазах потемнело, рот наполнился кислым привкусом, а нож остался в ножнах. Когда зрение вернулось, атаман обнаружил, что лежит лицом в доски, а на спине у него чья-то нога.

— Пощадите, люди добрые, — просипел он, выплёвывая кровавую слюну, — Господом Богом прошу…

Один из гвардейцев присел рядом с Ерофеем на корточки. На скуластом обветренном лице играла дружелюбная улыбка, какой улыбаются знакомому при встрече на ярмарке. Правая рука гвардейца двигалась одновременно с улыбкой: не прерывая зрительного контакта с атаманом, он походя вогнал боевой нож под рёбра бандиту, ещё дёргавшемуся на палубе рядом, и провернул. Тело обмякло.

— Бог не Тимошка, видит немножко, — в тон ему отозвался гвардеец, вытирая лезвие о штанину мертвеца. Улыбка не изменилась ни на долю.

Ерофей закрыл глаза и больше их не открывал до тех пор, пока ему не сказали открыть.

— Челны привязать к корме, — распорядился Журавлёв, окинув взглядом палубу. — Пригодятся. Мусор за борт, палубу вымыть.

Гвардейцы работали быстро и без суеты. Тела разбойников перевалили через борт, привязав к ногам по мешку с песком. Вода приняла их с негромким всплеском. Четыре челна подтянули к корме, связали носовыми концами и пустили на буксире. Двое бойцов, вооружившись вёдрами и щётками, принялись драить палубу от кровавых разводов. Третий притащил швабру и деловито возил ею взад-вперёд, сгоняя розовую воду в шпигаты.

Второго пленного усадили рядом с Ерофеем у мачты и примотали верёвкой. Раненый скулил. Ерофей молчал, уставившись перед собой в одну точку. Присказки иссякли.

Когда основной караван подтянулся к стругу, палуба уже высохла. Четверо «купцов» в штатском вернулись на свои места: один снова закурил, другой снова ковырялся в канатах. Журавлёв стоял у борта, лениво глядя на приближающиеся баржи, и ковырял ногтем грязь из-под ногтя. Ничего не произошло. Обычный день на воде. Скука речная…

Федот вскоре доложил мне об инциденте, когда его струг встал на якорь, дожидаясь основного каравана. Командир гвардии поднялся ко мне на корму и рассказал обо всём коротко, по-военному, без лишних подробностей. Вся история заняла меньше минуты.

— Допросили обоих по отдельности, — добавил Бабурин, скрестив руки на груди. — Показания совпали. Обычная речная ватага, промышляли сами на себя. Ни к кому не привязаны, никаких заказов, никакого барина за спиной.

— Значит, просто неудачный день для них, — сказал я.

— Самый неудачный, — подтвердил Федот без тени улыбки. Помолчал секунду и добавил: — Обоих пустили в расход. Незачем еду переводить.

Я кивнул. Пленные, не представлявшие разведывательной ценности, были обузой, которую караван не мог себе позволить. Ни клеток для содержания, ни людей для охраны, ни причин сохранять им жизнь. Война списывает такие решения в графу неизбежных расходов. Федот это понимал, Журавлёв тоже. Я и сам так поступил бы на их месте.

Отпустив Бабурина, я ещё некоторое время стоял на корме, глядя на тёмную воду. Мысль, пришедшая следом, оказалась неожиданно ироничной. Демидовы, а точнее Савва Акинфиевич, формально контролировали Нижний Новгород и прилегающие территории, включая судоходные пути на Волге. Стало быть, мои люди только что бесплатно почистили чужую реку от многолетней заразы. Надо бы выставить Савве счёт за улучшение криминогенной обстановки на подконтрольных водных путях. Представляю выражение лица этого лиса, когда он получит подобное послание.

Впрочем, шутки шутками, а инцидент подтверждал главное: маскировка работала. Ерофей и его люди промышляли на этом участке десятилетиями, умели отличить гружёное судно от порожнего по одной лишь посадке в воде. И всё равно не распознали военный караван. Увидели то, что должны были увидеть, — торговое судно под купеческим флагом с горсткой людей на палубе. Если даже местные речные волки, всю жизнь выбиравшие добычу по силуэту и повадке, приняли нас за торговцев, то чужая разведка на берегу и подавно не заподозрит истинной природы каравана.

До Костромы оставалось пять дней пути, и все пять дней Волга работала против нас. От Нижнего Новгорода маршрут шёл вверх по течению, и река давала знать, что не собирается помогать незваным гостям. Скорость каравана упала ощутимо: буксиры надрывали моторы, канаты между ними и головными баржами натягивались до звона, а гружёные посудины ползли по фарватеру с упрямством, которое внушало уважение к их строителям, если не к их скорости.

Гидроманты, получившие небольшую передышку на широкой Волге после мелководной Оки, снова впряглись в работу. Теперь их задачи сместились: вместо углубления фарватера они занимались ослаблением встречного течения впереди каравана. Направленные потоки гасили сопротивление воды перед головными судами, снимая с реки полтора-два километра в час противодействия, а на сложных участках, на излучинах, где течение прижимало суда к берегу, гидроманты подрабатывали боковыми потоками, помогая рулевым удерживать курс. Работали посменно, как и на Оке, по четыре часа на пару, сменяясь трижды за сутки.

Кострому я решил пройти без остановки основного каравана. К городскому порту причалили только две ладьи из нашего состава. На каждой сидело по десятку бойцов в штатском, изображавших обычную команду торгового судна, и офицер с деньгами и списком необходимого. Человек Черкасского, организовавшего вторую партию припасов, встретил их на пристани. Крупы, вяленое мясо, медикаменты, бочки с питьевой водой. Загрузка обеих ладей заняла несколько часов, и они догнали караван ещё до заката.

Остальные суда прошли мимо костромских причалов, не сбавляя хода. С берега праздный наблюдатель, если таковой нашёлся бы, увидел то, что видел каждый день на Волге в сезон навигации, — купеческие баржи и расшивы, тянущиеся против течения вереницей, неторопливо и обыденно. Ничего примечательного.

За пределами города я приказал встать на якорь у пустынного берега, поросшего ольхой, и дождаться ладей с провиантом. Время стоянки я использовал для обхода судов. Больше недели на воде были серьёзным испытанием для людей, живущих в трюмах, и мне требовалось знать, в каком состоянии армия подойдёт к следующему участку пути.

Начал с головных барж. Спускался в трюмы, проходил между рядами, разговаривал с ротными командирами, осматривал содержание оружия. Речная сырость делала своё дело: на нескольких винтовках я обнаружил следы ржавчины, и сержант, отвечавший за содержание арсенала, получил выговор, от которого побелел. Порох хранился в просмолённых ящиках и пока не отсырел, артиллерийские орудия, разобранные и уложенные в деревянные короба, выглядели чисто.

Хуже дело обстояло с людьми. Время в относительной тесноте, без нормального света, на армейских пайках, с коротким временем на палубе по утрам и ночью оставили свой след. Бойцы выглядели сносно, хотя несколько человек жаловались на расстройство кишечника от речной воды, прошедшей через очистительное заклинание гидромантов. Заклинание убивало заразу, но вкус оставляло скверный, и некоторые предпочитали пить сырую воду из реки, за что расплачивались животами.

Я приказал увеличить время пребывания на палубе до двух часов рано утром и часа вечером, при условии, что караван стоит на якоре. Велел кашеварам добавить в рацион больше свежих овощей из костромских запасов. Всем, кто жаловался на живот, приказал пить только очищенную воду под ответственность сержантов. Врачи, приписанные к каравану, получили указание осмотреть каждого бойца на головных баржах и доложить к утру.

Ладьи с провиантом подошли за час до заката, и на рассвете караван снялся с якоря, продолжив путь вверх по Волге. Следующая остановка — Ярославль.

Суд начался в полдень, когда солнце встало над внутренним двором Бастиона и обрушилось на головы собравшихся рыцарей белым слепящим жаром. Двор, вымощенный крупным булыжником ещё при строителях Бастиона, был окружён с трёх сторон стенами из серого камня, а с четвёртой упирался в административный корпус штаб-квартиры. Над входом, врезанный в кладку, висел чеканный серебряный крест в два человеческих роста, пускавший отблески на лица зрителей.

Рыцарей на дворе собралось около сорока. Стояли полукругом, в доспехах, при оружии, с одинаковым выражением праведной готовности на лицах. Присутствие на суде считалось почётной обязанностью. Новобранцы жались к стене, привыкая к ритуалу. Те, кто постарше, стояли расслабленно, заложив руки за спину. Для них зрелище давно утратило новизну.

Двое подсудимых стояли на коленях в центре полукруга, перед деревянным помостом в две ступени. На помосте, в кресле с высокой спинкой, сидел комтур Зиглер из четвёртого капитула. Перед ним на складном столике лежали конфискованные вещи: связка чертёжных принадлежностей, набор гаечных ключей разного калибра, два свёртка с измерительными рейками и уровнем, потрёпанная тетрадь с записями. Рядом — рекомендательное письмо от кузнечной гильдии, развёрнутое и придавленное камнем.

Дитрих фон Ланцберг стоял в тени галереи второго этажа, опёршись локтями о каменные перила. Отсюда двор просматривался целиком: и помост, и подсудимые, и затылки рыцарей, выстроившихся полукругом.

Зиглер зачитывал обвинение ровным сухим голосом, без той гулкой театральности, которую предпочитали ортодоксы. Формулировки текли привычным порядком: «пособничество технологической скверне», «распространение орудий, противных догматам Ордена и воле Создателя», «осквернение земель, вверенных Ордену для защиты». Стандартный набор, не менявшийся десятилетиями.

Первый подсудимый, инженер-механик из Митавы, был худощавым мужчиной лет тридцати пяти, с коротко стрижеными тёмными волосами, отросшей щетиной и длинными пальцами, на которых Дитрих разглядел сверху характерные мозоли от инструментов. Петерис Озолс. Его вместе с караваном задержали по пути в Киев, где он рассчитывал найти работу при тамошнем Бастионе. При себе имел набор ключей, чертёжные инструменты и злополучное рекомендательное письмо. Человек просто ехал на заработки. Инженер стоял на коленях прямо, не сутулясь, глядя перед собой. Лицо побелело, но держался он ровно.

Второй, землемер, был постарше, лет за пятьдесят, с рыжеватой бородой и обгоревшим на солнце лицом. Его взяли с набором измерительных реек, верёвочным мерилом и уровнем. Инструменты примитивные, на границе допустимого по орденским стандартам. Землемер тихо всхлипывал, вытирая нос рукавом, и раскачивался из стороны в сторону.

— … за каковые деяния, — Зиглер возвысил голос ровно настолько, чтобы его расслышали в задних рядах, — именем Ордена Чистого Пламени и волею Гранд-Командора, вверившего нам суд и расправу над нечестивыми, приговариваю: Петериса Озолса, инженера из Митавы, уличённого в хранении и применении орудий технологической скверны, к смерти через повешение. Орудия скверны подлежат публичному уничтожению огнём. Землемера Якоба Круминьша, уличённого в хранении инструментов на грани дозволенного, к пяти ударам плетью и изгнанию за пределы орденских территорий. Да послужит сие нечестивцам уроком и предостережением.

Рыцари во дворе ответили коротким одобрительным гулом. Озолс не шелохнулся. Землемер упал на колени и зарыдал в голос от облегчения.

Дитрих некоторое время стоял неподвижно, глядя на затылок инженера. Человек, разбирающийся в устройствах и двигателях, способный прочитать заводской чертёж, собрать механизм, настроить привод. Повесить его означало сжечь библиотеку за то, что не понравилась обложка.

Впрочем, никто его вешать не собирался.

Маршал смотрел на двор с привычным спокойствием человека, давно наблюдающего спектакль, финал которого ему известен заранее. С Зиглером всё было решено четвёртый год подряд. Комтур оглашал приговор, конвоиры уводили осуждённых, а в реестре появлялась запись о казни. Механизм работал тихо и безупречно. Зиглер не задавал лишних вопросов. Дитрих не давал лишних объяснений.

Первый раз был совсем другим.

Четыре года назад суд над кёнигсбергским инженером по фамилии Бирман вёл комтур Хартманн — старик с негнущейся спиной, привычкой цитировать устав по параграфам и абсолютной, незамутнённой верой в каждое слово доктрины. Для комтура арестованные были носителями заразы, а чертежи и интструментами — язвами на теле мира, которые следовало выжечь. Хартманн верил в это с той же непоколебимой убеждённостью, с какой верил в необходимость молитвы перед едой.

Тогда Дитрих дождался оглашения приговора, спустился во двор и тронул соратника за локоть.

— Фридрих, — сказал он тогда негромко, — отойдём на минуту.

Они встали у стены, в тени под галереей. Хартманн смотрел выжидающе, сцепив руки за спиной. Дитрих привалился плечом к камню, изображая непринуждённость, хотя сердце колотилось так, что отдавало в уши.

— Приговор справедлив, — начал он. — Я не собираюсь его оспаривать. Мёртвый, этот инженер бесполезен, а вот, будучи живым, станет отличным… — он хотел сказать «инструментом», но в последнюю секунду передумал, — орудием. Казнить его мы успеем в любой момент, это никуда не денется, а вот заставить их работать на благо Ордена было бы куда разумнее

Хартманн нахмурился. Лицо его окаменело, морщины прорезались глубже.

— Работать, маршал? — переспросил старик с холодным неодобрением. — Еретиков⁈ Мы здесь не для повышения эффективности. Мы здесь для исполнения воли Создателя!

Дитрих мысленно вычеркнул первый довод и сменил подход.

— Не на свободе, — уточнил маршал, чуть подавшись ближе. — Под охраной. Без права покидать Бастион. Без права передавать знания кому бы то ни было. Я говорю об искуплении, Фридрих. Пожизненная служба Ордену, а не помилование. Пусть грязный еретик отработает свои грехи руками, а не болтается в петле. Разве покаяние через труд не угоднее Создателю, чем минутная казнь?

Хартманн заколебался. Глаза его сузились, подбородок чуть дёрнулся. Старик был набожен, и идея искупления зацепила его за правильное место, но не дожала.

— Устав предписывает казнь, — проговорил он медленно. — Я не могу…

— Устав предписывает уничтожение скверны, — перебил Дитрих мягко. — Скверна — в инструментах, Фридрих. Инструменты мы сожжём. А человек — сосуд, который можно обратить к пользе и тем спасти его бессмертную душу. Орден ведь не отказывается от трофейного оружия только потому, что его выковал еретик?

Хартманн замолчал. Взгляд его скользнул вниз, к собственному поясу, где висел клинок, снятый двадцать лет назад с убитого белорусского боярина. Дитрих проследил за этим взглядом и понял, что попал. Старик провёл пальцами по рукояти трофейного клинка, потом поднял голову.

— Под вашу ответственность, — сказал он. — И чтобы в документах значилось то, что положено.

— Разумеется, — кивнул Дитрих.

Он ушёл от стены с мокрой спиной, понимая, что рисковал головой. Если бы Хартманн отказал и доложил Конраду, объясняться было бы не с кем. С тех пор маршал исключил случайности. Зиглер стал его человеком. Суды по «скверне» перешли к четвёртому капитулу, а разговоры с непосвящёнными комтурами остались в прошлом.

Сейчас Дитрих просто дождался, пока рыцари начнут расходиться, спустился по каменной лестнице и прошёл мимо помоста. Зиглер, собиравший бумаги со стола, поднял на маршала глаза. Дитрих едва заметно кивнул. Соратник кивнул в ответ. Вот и весь разговор.

Конвоиры увели обоих подсудимых со двора сразу после оглашения приговора. По орденскому уставу казни проводились в закрытом режиме, без посторонних глаз, и ни один рыцарь не ожидал увидеть повешение прямо здесь. Суд был публичным, исполнение приговора — нет. Именно эта процедура и делала систему Дитриха возможной: между приговором и его мнимым исполнением всегда оставался зазор, в котором осуждённый исчезал, а в реестре появлялась нужная запись. Инструменты сожгли на костре посреди двора, как полагалось. Чертежи Дитрих забрал заранее.

Вечером, дождавшись, пока Бастион затихнет, маршал спустился в подвалы.

Путь вёл через три уровня вниз по каменным лестницам, мимо складских помещений, мимо запечатанных дверей в бывшие генераторные, мимо коридоров, которые не использовались Орденом. Двое рыцарей из числа людей Дитриха стояли у последней двери, тяжёлой, обитой железом. Они пропустили маршала, не обменявшись ни словом.

За дверью открылся длинный коридор с низким потолком, освещённый масляными лампами на кронштейнах. По обе стороны тянулись проёмы, ведущие в помещения разного размера. Из ближайшего доносился скрежет напильника. Из дальнего — стук молотка по металлу. Пахло машинным маслом, горелым железом и потом.

Маршал двинулся по коридору, заглядывая в каждый проём. В первой комнате двое мужчин склонились над чертёжным столом, сверяя схему с деталью, зажатой в тисках. Во второй был устроен слесарный цех: верстак, набор инструментов на стене, станок для нарезки резьбы. Человек в холщовом фартуке обтачивал латунную втулку. Третья комната оказалась кузницей с низким горном. Четвёртая — складом: стеллажи с деталями, рассортированными по ящикам, подписанными аккуратным почерком.

Людей здесь было шестьдесят восемь. Все до единого числились мёртвыми. Техники, инженеры, оружейники, мастера по металлу, двое часовщиков, литейщик из Данцига, судостроитель из Риги. Каждый был когда-то приговорён к казни за «технологическую скверну» и спасён тем же способом. Условия были тюремные, но не адские. Дитрих обеспечивал трёхразовое питание, достаточное освещение для работы, инструменты, материалы, книги. Ему нужны были работающие головы, а для этого требовались сносно работающие тела.

Навстречу маршалу поднялся пожилой мужчина с седой щетиной и глубоко запавшими глазами, державший в руках замасленную тряпку. Бирман, первый из «мертвецов», старший среди них, распределявший работы и следивший за порядком.

— Маршал, — кёнигсбергский инженер коротко наклонил голову. — Завтра к нам двоих приведут?

— Инженер и землемер, — подтвердил Дитрих. — Инженера определишь к себе, пусть осмотрится. Землемера на картографию, к Фишеру.

Бирман кивнул и, вытерев руки тряпкой, жестом предложил маршалу пройти в дальнюю часть коридора. Они остановились у массивной двери, за которой начинались технические уровни Бастиона, запечатанные орденскими печатями с внешней стороны, но давно вскрытые изнутри людьми Дитриха.

— Закончили осмотр третьей генераторной секции, — доложил Бирман, понизив голос. — Результат тот же, что и по первым двум. Большая часть оборудования законсервирована грамотно, с дренажом и защитной смазкой. Строители Бастиона знали, что делали. Коррозия поверхностная, основные узлы целы. Котлы требуют замены прокладок и калибровки, турбинные валы нужно расконсервировать и проверить на биение, генераторные обмотки придётся перематывать на двух машинах из шести, остальные в рабочем состоянии после очистки.

— Что-то ещё? — уточнил Дитрих.

— Принципиально неработоспособного оборудования мы пока не нашли. Всё можно починить.

Дитрих кивнул, задержав взгляд на тёмном проёме за спиной инженера, где угадывались очертания массивных машин, покрытых чехлами и слоем пыли. Генераторы, турбины, насосные станции, системы вентиляции и водоснабжения. Целый промышленный комплекс, спящий десятилетиями под ногами рыцарей, которые топили печи дровами, носили воду вёдрами и периодически прокуривали дымом одежду, чтобы избавить её от вшей. Многие члены Ордена носили на себе лаванду, кедр и другие пахучие растения в качестве отпугивателей гнид, так что строй рыцарей на утреннем построении благоухал, как цветочная лавка в базарный день.

— Продолжайте, — сказал маршал. — И подготовьте полный список того, что потребуется для запуска. Материалы, инструменты, расходники. Всё от и до.

Развернувшись, Дитрих пошёл обратно по коридору, мимо мастерских, мимо людей, склонившихся над станками и чертежами. Шестьдесят восемь «мертвецов». Завтра будет семьдесят. Маршал годами, приговор за приговором, вытаскивал из-под петли тех, кто умел работать руками и головой, собирая кадровый резерв, которого нет ни в одном орденском реестре. Оборудование Бастиона можно было починить. Людей, способных это сделать, купить было негде. Приходилось собирать по крупицам.