Император Пограничья 20

Глава 16

Утренний туман стелился по низинам, обнажая стены Смолевичской крепости, к которой мы подошли накануне вечером. За ночь я успел рассмотреть её глазами Скальда во всех подробностях, но при свете дня впечатление дополнилось. Четыре приземистые башни по углам, каменная стена высотой в семь-восемь метров, широкий ров с остатками воды, двое ворот с подъёмными решётками. Кладка выдавала работу геомантов: камни подогнаны вплотную, без зазоров и раствора, сплавленные магией в единый монолит. Такие стены не расшатывались временем и не крошились от сырости, оставаясь через полвека такими же, как в день возведения.

Место для крепости выбирали со знанием дела. С юга и запада подступы прикрывало болото, которое пересекала лишь единственная тропинка, мощённая камнем. Через эту топь не протащить ни орудий, ни пехоту в боевых порядках.

С севера к стенам подходил густой ельник, перерезанный засеками из поваленных деревьев, превращавшими любое продвижение в ползание по завалам под обстрелом с башен. Единственным пригодным направлением для атаки оставалась восточная сторона с пологим склоном, по которому вела дорога от заброшенной деревни. Остатки Смолевичей виднелись в полукилометре правее: просевшие крыши, заросшие бурьяном огороды, покосившийся колодезный журавль.

Крепость отобрала у деревни всё: жителей разогнали или забрали в послушники, поля превратили в полосы обстрела, а имя присвоили, будто оно всегда принадлежало каменным стенам, а не людям, которые здесь жили.

Перед нами простиралась не самая грозная из виденных мною твердынь, однако для местных ополченцев, не имевших ни пушек, ни магов нужного уровня, она оставалась неприступной все эти десятилетия. Подступиться можно только с одного направления, и эту стену защищали полтысячи магов за каменным монолитом. Понятно, почему Данила двадцать лет обходил её стороной.

Ночью Радзивилл дважды пытался отправить гонцов. Первого, конного, мои посты перехватили на тракте ещё до полуночи. Второй оказался хитрее: пеший рыцарь выбрался через потайной ход в болото и двинулся по широкой дуге, к Минску. Гвардейцы, расставленные кольцом секретов[1] вокруг крепости, засекли его и оперативно ликвидировали. Впрочем, я не обольщался. Магические каналы связи существовали, и Радзивилл наверняка успел передать весть. Вопрос заключался не в том, знает ли Бастион о нашем появлении, а в том, сколько времени потребуется фон Штауфену, чтобы собрать и перебросить подкрепление. По моим расчётам, если действовать быстро, мы укладывались с запасом.

Я развернул штаб на гребне холма, откуда просматривался весь периметр. Данила расположил своих дружинников полукольцом к югу и западу, перекрывая болотистую тропинку на Минск. Артиллеристы, тащившие дюжину гаубиц по разбитым лесным дорогам от самого Витебска, уже заканчивали установку на позициях в километре от восточной стены.

— Батареям готовность, — передал я в амулет связи.

Глазами Скальда я видел суету за стенами. Рыцари занимали позиции на парапетах и в башнях, выстраиваясь в оборонительный порядок. Радзивилл, несомненно, получил известие о нашем приближении и успел поднять гарнизон по тревоге. На дальней от нас западной стене группа рыцарей выстроилась плотным рядом, вытянув руки в одинаковом жесте: готовили коллективный барьер.

Первый залп ударил по восточной стене. Снаряды вспороли воздух тяжёлым свистом, и на последних метрах их встретило голубоватое мерцание, подпитываемое сотнями рыцарей одновременно. Три снаряда увязли в уплотнённом воздухе, четвёртый отклонило в сторону, и он поднял столб грязи во рву. Защитные чары, вплетённые в кладку ещё при строительстве крепости, усиливали барьер, придавая ему глубину и упругость.

Я ожидал этого. Коллективная магия пятисот с лишним рыцарей создавала мощный щит, и любой другой командир на моём месте потратил бы на него несколько дней. На этом строилась обычная тактика осады: блокировать крепость, не давать подвоза припасов и Эссенции, ждать, пока гарнизон ослабнет настолько, чтобы стены можно было взять. У Рогволодова во времена его вылазок не было ни артиллерии, ни времени на такую осаду.

Однако у барьера имелся простой изъян: он потреблял энергию каждого участника, и чем дольше держался, отражая мощные атаки, тем быстрее пустели резервы, что в свою очередь ослабляло вражеских бойцов к моменту, когда армиям придётся столкнуться лицом к лицу. При обычной осаде требовались недели, чтобы истощить защитников подобным образом. Дюжина гаубиц, методично вколачивающих снаряды в один участок, позволяла сделать то же самое за час.

Имейся у этой крепости артефактный щит, как тот, что я установил в Угрюме, и разговор пошёл бы совсем иначе. Противники смогли бы обрушить на нас всю мощь своей магии, не отвлекаясь на собственную защиту.

После второго залпа Радзивилл начал перестраиваться. Глазами Скальда я увидел, как комтур отвёл часть магов от барьера на восточной стене и перебросил их к северной, сосредоточив огневую мощь на узком участке. Оттуда по моим артиллерийским позициям ударили разом десятка полтора заклинаний разных стихий: огненные шары, ледяные копья, воздушные тараны. Мои маги, стоявшие тройками на флангах, приняли залп на трёхслойные барьеры, и заклинания рассеялись, не долетев до орудий. Радзивилл проверял, достаточно ли у нас магической поддержки, чтобы одновременно прикрывать батареи и давить на барьер.

Достаточно.

Даже не сомневайся, дружок.

Третий и четвёртый залпы пришлись на ослабленный участок восточной стены, откуда комтур перебросил магов. Барьер прогнулся, вспыхнув ярче, и я заметил, как Радзивилл спешно вернул людей на место, залатывая брешь. Грамотный командир. Он пытался играть в шахматы, перебрасывая фигуры между участками, однако я бил в одну точку методично, не давая ему угадать ритм.

Между пятым и шестым залпами крепость ответила по-настоящему. С парапетов рванули в воздух восемь фигур в чернённых доспехах. Аэроманты, судя по тому, как легко они набирали высоту. Каждый нёс на себе второго рыцаря, цеплявшегося за ремни и наплечники. Шестнадцать магов ударной группой пошли по широкой дуге, обходя фланг, и на высоте сорока метров развернулись, зайдя на артиллерийские позиции сверху.

Привычная орденская тактика: ударить с неба, подавить магией, выжечь ключевые точки. Против партизан Данилы, не имевших ни магического прикрытия, ни средств борьбы с воздушными целями, это работало безотказно. Один налёт аэромантов мог уничтожить обоз, разогнать отряд, сжечь деревню.

Рыцари ударили слитно. Восемь пиромантов, криомантов и геомантов, висящих на аэромантах, одновременно выпустили заклинания вниз: огненные шары, ледяные глыбы, каменные осколки обрушились на позиции батареи градом, способным перемолоть незащищённый расчёт в секунды. За десятилетия службы ни одна цель не переживала подобного удара.

Эта пережила.

Мои маги, стоявшие тройками вокруг орудий, сомкнули барьеры. Не индивидуальные щиты, как ставили орденские рыцари, а коллективные, внахлёст, перекрывающие друг друга по площади. Три тройки накрыли батарею единым полем, и заклинания рыцарей разбились об него, как волны о волнорез. Огненные шары гасли, ледяные глыбы раскалывались, каменные осколки рассеивались в пыль. Геоманты укрепили позиции ещё до начала боя: орудийные капониры, обложенные камнем, притянутым из глубины, держали то, что просачивалось сквозь барьеры.

Одновременно с этим снизу загрохотали пулемёты Ермакова и Молотова, поливая воздух свинцом. Десяток гвардейцев добавил автоматный огонь, а Брагина с возвышенности начала прицельно выбивать аэромантов. Рыцари обрушивали магию на наши позиции, а из-под барьеров по ним уже летели пули и ответные заклинания.

Одна пуля из Сумеречной стали не пробивала барьер подготовленного рыцаря, однако три-четыре почти синхронных попадания подряд продавливали защиту, и летающие маги оказались в худшем из положений: под ними работала неподавленная пехота с артиллерией, а их собственный удар ушёл в пустоту.

Аэроманты попытались перестроиться, снизившись до двадцати метров, пытаясь пробить защиту сосредоточенным ударом в одну точку. Четыре пироманта одновременно выпустили раскалённые потоки в стык между барьерами, и на мгновение защита дрогнула, прогнувшись внутрь. Один из артиллеристов третьего орудия закричал, получив сильный ожог от прорвавшегося жара. Тройка магов прикрытия перебросила силы, залатала брешь, и второй удар, пришедший секундой позже, рассеялся без вреда.

Снижение, задуманное для усиления удара, стало для летунов роковым — на короткой дистанции плотный огонь снизу не оставлял шансов. Пулемёты заливали воздух свинцом. Десятки гвардейцев вели сосредоточенный огонь из автоматов. Брагина физически не могла промахнуться на такой дистанции. Мои маги добавили к шквалу свинца магический огонь: воздушные удары, ледяные копья, всё то, что рыцари рассчитывали обрушить на нас, полетело в обратном направлении.

Первый аэромант, получив полдюжины пуль в ослабленный барьер, потерял контроль и рухнул, утащив за собой пироманта. Брагина сняла второго двумя точными выстрелами. Третья пара попыталась набрать высоту, уходя из зоны огня, и попала под воздушный таран моего аэроманта, сбивший рыцарей в штопор.

Оставшиеся пары рассыпались, маневрируя, и я уже считал вылазку отбитой, когда один из пиромантов сделал нечто неожиданное. Его аэромант был ранен, терял высоту, заваливаясь на крыло, и рыцарь-огневик отцепился от него на пяти метрах, приземлившись прямо между орудиями, принимая на свой щит несколько прицельных выстрелов.

Барьеры моих троек были чисто энергетическими: экономные в поддержании, они надёжно гасили заклинания, однако не являлись физической преградой в отличие от более энергозатратных щитов, что создавали материальные стены.

Рыцарь прошёл сквозь них и оказался внутри периметра. Пулемётная очередь Ермакова прошила ему ноги, и противник рухнул на колени, но уже падая, вложил в последний огненный шар всё, что у него было. Не заклинание, а жертвенный выброс, сжигающий до дна собственный резерв вместе с жизненной силой. Отчаянная атака последнего шанса, которую доведённый до крайности маг не переживёт в любом случае, но может забрать врага с собой.

Глазами Скальда я видел, как кожа на его руках почернела и лопнула от жара, проходящего сквозь тело. Пламя ввинтилось в прорезь капонира и, судя по силе дальнейшего взрыва, добралось до ящика со снарядами второго орудия. Взрыв разметал фортификационное сооружение вместе с расчётом и стоящей там гаубицей. Ударная волна опрокинула двоих моих магов из прикрытия, и если бы не их щиты, к числу погибших добавилось бы ещё пара человека. Пиромант к тому моменту был уже мёртв, сожжённый собственной магией.

Этот прорыв стал последним. Уцелевших рыцарей добили в следующие полторы минуты: кого-то сбили пулемётным огнём, кого-то достали мои маги. Из шестнадцати вылетевших обратно за стены не вернулся ни один.

Вылазка обошлась Радзивиллу в шестнадцать магов, мне — в одно орудие и трёх убитых артиллеристов. Размен, теоретически выгодный для меня, однако командир, утешающий себя статистикой, рано или поздно перестаёт видеть в сухих цифрах людей, что в конечном счёте стоит ему всей компании и жизни…

Так или иначе, привычная тактика Ордена, безотказная против белорусских ополченцев, разбилась о подготовленную оборону: коллективные барьеры не дали подавить позиции, укреплённые капониры по большей части выдержали прорвавшийся огонь, а маги с гвардией расстреляли нападавших.

Капитану Андрею Жеребцову, корректирующему огонь взорвавшегося орудия, от этой арифметики было уже не легче. Молодой артиллерист, бывший сослуживец Грановского, переехал в тогда ещё Марку, в поисках лучшей жизни, и нашёл её, пока враждебное пламя не нашло его самого. На стеле в Угрюме с именами погибших в конце этой компании добавятся новые строки, и я запомню их все, как делал и раньше…

Обстрел продолжался ещё тридцать минут. Барьер слабел неуклонно, и Радзивилл, потеряв ударную группу, больше не пытался делать вылазок. Вместо этого он перебросил оставшихся магов на укрепление восточной стены, сосредоточив всю коллективную защиту на одном участке. Разумное решение, если бы я не переключил огонь. По моей команде батарея перенесла обстрел на северную стену, оставшуюся без магического прикрытия. Первый же залп выбил камни из верхней кромки. Второй пробил трещину от парапета до основания. Третий обрушил участок шириной в четыре метра, подняв облако пыли и каменной крошки.

— Штурмовым группам вперёд, — скомандовал я.

Вражеский командир не знал, что ещё с ночи я отправил часть гвардейцев в северный ельник. Усиленные бойцы легко прошли через засеки, бесшумно перебираясь через завалы с хищной лёгкостью и залегли в двухстах метрах от северной стены, ожидая сигнала.

Услышав его, гвардейцы рванули вперёд с такой скоростью, что, когда враги заметили их, было уже поздно. Бойцы в полных доспехах из Сумеречной стали с пулемётами наперевес, ворвались внутрь стен, принимая на себя первые заклинания, летевшие из пролома. За ними уже бежали штурмовые десятки. Всё это время снайперы работали с заготовленных позиций, отстреливая рыцарей на стенах.

Одновременно с этим гаубицы, наконец, пробили барьер и обрушили секцию восточной стены. Удар с двух сторон, которого Радзивилл не ожидал, расколол оборону надвое. Часть гарнизона развернулась к северной бреши, часть осталась на восточной, и между ними образовался разрыв, в который хлынули мои бойцы.

Первые минуты были самыми тяжёлыми. В проломах рыцари стояли плотно, перекрывая узкие проходы тройками, где один держал барьер, а двое били заклинаниями в упор. Ермаков и Молотов приняли на себя восточный пролом, продавливая оборону массой и огнём, а пехотинцы за их спинами расширяли проход, оттесняя рыцарей во двор.

Когда рыцарей выдавили из проломов во двор, бой рассыпался на десятки отдельных схваток. Тройки и четвёрки рыцарей отступали к казармам, к часовне, к башням, цепляясь за каждое строение. Мастера прикрывали отход молодых послушников, принимая на себя огонь и заклинания. Ни один не бросил оружие. Бой перетекал со двора в коридоры казарм, на лестницы башен, в узкие проходы между зданиями, где автоматы теряли преимущество, а рыцарские мечи и заклинания в замкнутом пространстве оказывались смертельно эффективны. Двоих моих пехотинцев убило в коридоре восточной казармы, когда пиромант ударил огненным потоком вдоль узкого прохода, превратив его в печную трубу. Ещё одного достали ледяным копьём на лестнице северной башни, пробив бронежилет и разгрузку насквозь.

В воротах казармы седой рыцарь в потёртых доспехах встретил Железнякова лобовым ударом каменного тарана, сбившим гвардейца с ног. Следующим заклинанием он обрушил каменную арку над входом, засыпав проход обломками и отрезав Емельяна от штурмовой группы. Железняков выбрался из-под камней с рассечённым лбом, а седой рыцарь уже рубил мечом подбежавшего пехотинца. Дементий появился сбоку, перехватил рыцаря за наруч и рванул на себя. Старик развернулся, попытался ударить заклинанием в упор, и Дементий вогнал ему нож в горло под краем шлема. Рыцарь осел на колени и завалился лицом в каменное крошево, не выпустив меч из рук.

Комтура я нашёл у часовни, в центре крепостного двора. Юргис Радзивилл стоял в окружении восьми рыцарей. Высокий мужчина в тяжёлых латах с позолоченными наплечниками и гербом своего рода на нагрудной пластине. В правой руке полуторный меч, в левой пульсировал сгусток бледно-зелёной энергии. Магистр первой ступени, веномант.

Рыцари из его охраны бросились навстречу моим гвардейцам. Я прошёл мимо, не замедляя шага. Радзивилл отослал последних двоих телохранителей жестом и шагнул мне навстречу, подняв меч.

— Я предупреждал командора, — сказал он по-русски с тяжёлым ливонским акцентом, прищурившись, — что однажды кто-нибудь придёт не с винтовками, а с пушками. Он не послушал, и вот этот день настал.

— Зря, — сухо ответил я.

Комтур атаковал без паузы. Зелёный сгусток в его левой руке развернулся веером ядовитых игл, каждая толщиной с палец. Классика веномантии: яд, кислота, разложение органики. Иглы ударили, но мой домен Архимагистра почти самостоятельно создал на их пути каменные плиты, и вражеская атака рассыпалась, не преодолев внутреннюю зону. Я ответил без всяких ухищрений, с любопытством изучая навыки врага. Следовало оценить его выучку, потому что это может помочь, когда дело дойдёт до боя с их гранд-командором.

Обломок чугунной решётки, валявшийся у стены часовни, взвился в воздух, вытягиваясь в копьё, и ударил комтуру в грудь. Радзивилл отбил его мечом, рубанув наискось, и клинок высек сноп искр из намагниченного железа.

Второе заклинание он направил не в меня. Облако зеленоватого тумана потянулось мимо, в сторону штурмовой группы Дементия, разбиравшейся с последними рыцарями в двадцати шагах за моей спиной. Кислота разъедала камни мостовой до шипящей пены. Я был вынужден развернуться, подхватить каменную плиту двора и поставить её стеной на пути облака, прикрывая своих. Радзивилл использовал эту секунду, сократив дистанцию и ударив мечом сверху. Клинок почти коснулся моей камуфляжной куртки, однако на его пути всё же встал Фимбулвинтер. Удар был тяжёлый, отточенный годами фехтования. Комтур владел мечом заметно лучше, чем я ожидал от мага.

Со вздохом я перехватил его руку на замахе, сжал запястье до хруста, выворачивая клинок. Радзивилл с болезненным вскриком выпустил меч и тут же ударил левой рукой, целя мне в горло. Кислотная плёнка на его ладони шипела, вытягиваясь к моей глотке, и я без всяких затей отшвырнул комтура импульсом домена, схватив его за доспехи. Сила удара оказалась такова, что оппонента впечатало спиной в стену часовни, а его нагрудная пластина с позолоченным гербом, послушная моей воле, прогнулась внутрь, вгрызаясь в грудную клетку и ломая рёбра. Изо рта веноманта хлынула кровь.

Он попытался встать и не преуспел. Лишь левая рука, дрожащая, сформировала последний сгусток кислоты. Комтур метнул его, целя не в меня, а снова в сторону моих людей. Плита, выдернутая из мостовой, встала на пути сгустка, приняв кислоту на себя. Камень зашипел, пошёл пузырями — кислота вгрызалась в кладку, выедая из неё рыхлую серую кашу. Я развернул плиту торцом, пока та ещё держала форму. Узкий край, сантиметров двенадцать толщиной.

Радзивилл это увидел. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее злое, ясное понимание того, что сейчас произойдёт. Рот дёрнулся, начиная формировать то ли заклинание, то ли последнее слово.

Не успел.

Плита влетела ему в лицо с коротким влажным звуком, в котором не было ничего героического. Хруст, треск, глухой удар о стену за спиной — всё слилось в одну мимолётную секунду. Тело комтура впечатало в кладку, и он на мгновение так и остался — прижатый к камню, словно приколотая к стене бабочка. Потом плита упала, а вместе с ней то, что было Радзивиллом, сползло вниз, оставляя на камне широкий тёмный след. Багровый, почти чёрный. Густой.

До последней секунды противник бил не по мне, а по моим людям, пытаясь нанести максимальный урон, даже понимая, что проиграл. Расчётливый до конца. Из тех противников, которых уважаешь после того, как убьёшь.

Бой стихал. Последние рыцари дрались в казармах и на стенах, и мои бойцы добивали сопротивление без спешки. Ни одного белого флага. Ни одной просьбы о пощаде. Пятьсот с лишним человек легли за крепость, которую им поручили защищать.

Вскоре показался Данила, заляпанный чужой кровью. Он прошёлся по двору, заглянул в казармы. Надолго задержался у одной из келий, заглядывая внутрь через выбитую дверь. Я подошёл и увидел то, что остановило его: на каменной стене, рядом с орденским крестом и молитвенником на ливонском, кто-то нацарапал острым предметом несколько строк по-белорусски. Детский почерк, неровные буквы. Наверное, послушник, который ещё не забыл родной язык. Данила провёл пальцем по буквам и ничего не сказал.

Он ещё долго смотрел на развороченные камни, на тела рыцарей, которые мои люди складывали рядами вдоль стены часовни, на орденское знамя с серебряным крестом, валявшееся в грязи под ногами пехотинцев. Потом вышел во двор, встал у пролома в стене и проговорил глухо, тронув кладку:

— Когда я был мальчишкой, мой отец говорил, что эти стены простоят вечно. Что за ними живут непобедимые воины. Выходит, он ошибался.

Я лишь мотнул головой.

— Сколько наших ребят легло в землю за эти полвека, пытаясь выбить Орден, а ты взял крепость за одно утро, — он провёл ладонью по сколотому краю кладки. — Дело ясное, Прохор. Мне нужно было раньше тебя найти.

— Меня не надо было искать, — ответил я, глядя на то, как боевой медик Савелий Кузнецов оказывает первую помощь одному из гвардейцев. — Надо было дождаться. Ты дождался.

Данила ничего не сказал. Постоял ещё минуту, сунул руки в карманы и зашагал к своим дружинникам. Сутулая спина, тяжёлый шаг человека, который столько лет нёс груз и только сейчас начал верить, что дотащит.

Дорога на Бастион лежала перед нами открытой.

Донесение пришло в середине дня. Гранд-Командор прочитал его, перечитал и отпустил послушника кивком. Через двадцать минут зал совета на третьем этаже штаб-квартиры был полон. Шесть комтуров, находившихся в Бастионе, заняли места за длинным дубовым столом, истёртым локтями предшественников. Ещё пятеро присутствовали через связующие артефакты: овальные зеркала в серебряных рамах, расставленные вдоль стены, отражали не комнату, а лица комтуров, сидевших в своих крепостях за десятки километров отсюда. Качество связи менялось от зеркала к зеркалу: изображение фон Эшенбаха из Кальзбергской крепости оставалось чётким, а лицо Гедройца из Абрицкой дрожало и подёргивалось, словно старик экономил энергию на поддержание канала. Зеркало Смолевичской крепости оставалось чёрным.

Конрад стоял у торца стола, опираясь обеими руками о столешницу. Его глаза медленно обошли присутствующих, задержавшись на каждом лице, и Гранд-Командор ощутил знакомое напряжение, которое поднималось от рыцарей, как жар от раскалённых углей. Страхом оно не являлось. Рыцари Ордена не боялись врага. Неизвестность тревожила их куда сильнее.

— Маршал, — произнёс Конрад, и голос его, негромкий, прошёл по залу, как остриё ножа по натянутой ткани.

Дитрих фон Ланцберг поднялся со своего места по правую руку от Гранд-Командора. Маршал выглядел так, как выглядел всегда на совете: собранный, спокойный, с выражением профессионального внимания на худощавом загорелом лице. Ни тени растерянности. Конрад одобрительно отметил это про себя. Лучший из молодых. Резковат порой, однако умеет держать лицо, когда нужно.

— За последние трое суток внешнее кольцо потеряло контакт с шестью разъездами на северо-восточном и восточном направлениях, — начал Дитрих ровным голосом, обращаясь ко всему залу. — Общие потери составляют от тридцати пяти до сорока рыцарей. Ни один разъезд не вернулся, ни один не успел передать донесение по стандартному каналу. Звенья уничтожались целиком, без выживших.

По залу прошёл ропот. Комтур фон Зиверт, чьё лицо мерцало в серебряном зеркале, подался вперёд, нахмурив белёсые брови.

Дитрих продолжил, не дожидаясь вопросов:

— Четыре часа назад Смолевичская крепость комтура Радзивилла перестала выходить на связь. Последнее сообщение, полученное от Юргиса незадолго до обрыва, содержало следующее: противник применяет артиллерию, не менее десяти орудий. Пехота численностью до нескольких тысяч человек. Боевые маги в количестве, достаточном для постановки коллективных барьеров, способных гасить наш магический обстрел. Юргис сообщил, что воздушная вылазка аэромантов провалилась, после чего канал прервался.

Тишина в зале загустела. Конрад наблюдал за лицами комтуров, считывая реакции. Фон Эшенбах в своём зеркале стиснул челюсти так, что желваки вздулись буграми. Старый ортодокс принимал новость, как удар мечом по щиту: с напряжением, но без потери равновесия. Гольшанский из Койдановской крепости откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и прищурился, прикидывая расстояние от Смолевичей до своей крепости. Комтур Зиглер, сидевший среди присутствующих в зале, едва заметно повернул голову к Дитриху и тут же отвёл взгляд. Конрад не обратил на это внимания.

— Артиллерия… — повторил Гранд-Командор, нахмурившись.

Москва действительно поставляла Белой Руси малое количеств орудий. Броню, транспорт, инструкторов. Всё это было сосредоточено на двух направлениях: север, против Ливонской конфедерации, и запад, против Речи Посполитой.

— Рогволодов никогда не имел ни пушек, ни людей, обученных ими управлять, — продолжил Конрад. — Откуда взялась артиллерия на нашем направлении?

— Это не Рогволодов, — ответил Дитрих, глядя ему в глаза с той спокойной прямотой, которую Гранд-Командор ценил в своём маршале. — Точнее, не только он, но. Рогволодов, судя по докладам уцелевших наблюдателей с дальних постов, выступает проводником. Основная сила пришла извне. Организованная армия с тяжёлым вооружением, магическим прикрытием и единым командованием.

— Откуда? — спросил комтур Стойкий из Новопольской крепости. Его лицо в зеркале было напряжённым, и Конрад отметил, что белорус по рождению, верно служивший Ордену долгие годы, впервые выглядел встревоженным по-настоящему.

— Из Содружества, — сказал Дитрих. — Ядро армии составляет армия какого-то князя из Содружества. Помимо него, по данным дальних наблюдателей, белорусские князья выставили собственные контингенты: Витебск, Полоцк, Могилёв, Солигорск, Брест. Объединённая армия.

— Княжеская Рада, — проговорил Конрад.

Он произнёс это без удивления. Три недели назад канал связи с Гродно замолчал. Конрад знал, что это значило. Гродненский был мёртв или раскрыт, а скорее и то, и другое. Полвека информация текла из Рады прямиком в Минск, и он привык к этому потоку, как привыкают к реке за окном. Река пересохла, и он заметил это слишком поздно, когда враг уже перешёл границу.

— Кто руководит армией из Содружества?

— Пока не знаем, — отозвался фон Ланцберг.

В конечном счёте это действительно не имело значения. Просто ещё один варварский вождь, укрепившийся за счёт техники и наёмников. Мир производил таких каждое поколение, и каждое поколение они исчезали, оставив после себя руины и долги.

— Каковы ваши рекомендации, маршал? — спросил Конрад.

Дитрих выпрямился, сложив руки за спиной.

— Отвести оставшиеся передовые гарнизоны к Бастиону, — произнёс тот без колебаний. — Сконцентрировать все силы в одном месте. Пять крепостей по триста-пятьсот человек в каждой дают нам в сумме больше двух тысяч рыцарей, разбросанных по территории в три тысячи квадратных километров. Порознь они уязвимы. Вместе, за стенами Бастиона, с централизованным командованием и единой линией обороны, мы представляем силу, которую не сможет преодолеть никакая артиллерия.

Логика предложения была очевидна. Конрад понимал её, как понимал любое тактическое построение. Пять изолированных гарнизонов уступали одной сосредоточенной армии. Военная арифметика, простая и неопровержимая.

Арифметика, не имевшая никакого отношения к тому, чем являлся Орден.

— Нет, — сказал Конрад.

Дитрих не моргнул, не изменился в лице. Ждал продолжения.

— Орден Чистого Пламени не отступает перед машинами, — произнёс Гранд-Командор, обводя взглядом зал. Голос его окреп, наполнился тяжестью, которую рыцари привыкли слышать перед боем. — Враг рассчитывает, что мы бросим позиции и спрячемся за стенами Бастиона, отдав ему землю без боя. Он ошибается. Мы не для того строили крепости, чтобы запираться в них.

Конрад поднялся и шагнул к карте, занимавшей половину стены за его креслом. Широкая ладонь легла на точку в семи километрах к северо-востоку от Минска.

— Обитель Святого Огня, — сказал он. — Армия Ордена соберётся у обители и даст врагу бой, какого они заслуживают. Мы покажем силу нашей веры!

Фон Эшенбах в своём зеркале кивнул с мрачным удовлетворением — он услышал приказ наступать, и ему этого хватило. Гольшанский промолчал, но Конрад прочитал в его прищуре готовность к драке. Бронислав Стойкий расправил плечи. Даже Гедройц, осторожный старик, предпочитавший отсиживаться за стенами, выпрямился в кресле.

Дитрих с еле слышным вздохом посмотрел на карту. Обитель Святого Огня — укреплённый монастырь, основанный орденскими капелланами в первые годы после взятия Минска. Каменные стены, колокольня, трёхметровый ров. Позиция на холме с хорошим обзором, но без серьёзных естественных преград: ни реки, ни болота, ни леса, который мог бы прикрыть фланги. Как крепость монастырь уступал любой из шести орденских твердынь, не говоря уже о Бастионе. Как символ — стоил их всех.

Обитель была первым, что Орден построил на белорусской земле. Первый камень, заложенный руками прошлого Гранд-Командора. Место, где каждый послушник проводил неделю в молитве перед посвящением в рыцари. Место, откуда Орден начал свою миссию на востоке.

Отступить за стены Бастиона означало отдать обитель. Отдать обитель означало признать, что пушки сильнее веры и магии.

— Гранд-Командор, — Дитрих подождал, пока реакция остальных уляжется, и заговорил вновь, понизив голос на полтона, — Смолевичская крепость имела гарнизон в пятьсот пятьдесят человек и пала за одно утро. Радзивилл был опытным командиром и сильным магом. Обитель слабее любой из крепостей. Если мы соберём там все силы и проиграем, между врагом и Бастионом не останется ничего.

Конрад посмотрел на маршала долгим немигающим взглядом, в котором была не злость, а терпеливое разочарование учителя, выслушивающего ошибку способного ученика.

— Смолевичская крепость не была готова, — ответил он. — Радзивилл не ожидал артиллерии. Теперь мы знаем, с чем имеем дело. Предупреждённый рыцарь стоит десяти неподготовленных. Два с лишним тысячи магов на подготовленной позиции, с эшелонированными барьерами, с единым командованием. Пусть обитель слабее крепостей — нам нужны не стены. Нам нужна точка, вокруг которой встанет Орден. Вся его сила, вся его вера в одном месте, против всего, что приведёт с собой этот русский князь.

Он помолчал, обведя глазами зал, задержавшись на каждом лице: и в зеркалах, и за столом.

— А ещё у Радзивилла не было меня. Я поведу армию лично. Мы встретим вторжение у стен обители, лицом к лицу, как подобает рыцарям, и я покажу ему, на что способен Архимагистр, который бьётся за правое дело. Маг, стоящий на своей земле и знающий врага, непобедим!

И это тоже было правдой, но не всей. Была ещё одна причина, которую Конрад не стал произносить вслух, потому что она касалась не врага, а собственного дома. Сотни молодых рыцарей, выросших в мире пулемётов и автомобилей, сомневались в доктрине. Никакие цитаты из устава, никакие проповеди капелланов не заменят одного: увидеть своими глазами победу магии над дьявольскими технологиями. И когда пушки русского князя замолчат, машины встанут, а солдаты побегут, тогда каждый сомневающийся мальчишка в Ордене увидит, на что способна магия. Одна победа в поле перечеркнёт годы колебаний.

— Радзивилл тоже стоял на своей земле, — тихо сказал Дитрих.

Несколько секунд в зале не раздавалось ни звука. Конрад выпрямился, убрав руки со стола, и произнёс голосом, который не допускал возражений:

— «Рыцарь умирает на посту, но не покидает его». Устав Ордена, глава третья, параграф первый. Комтурам приказ: оставить в крепостях минимальные гарнизоны для удержания стен и вывести основные силы на соединение у обители. Маршал, составьте план сосредоточения и марш-маршруты от каждой крепости. Гарнизонам надлежит выступить немедленно. Совет окончен.

Комтуры поднялись. Зеркала гасли одно за другим, и лица рыцарей сменялись серебристым туманом, пока в зале не остались только те шестеро, что присутствовали лично. Они выходили молча, стараясь не встречаться друг с другом взглядами. Зиглер задержался у двери, бросил короткий взгляд на Дитриха и вышел последним.

Конрад дождался, пока зал опустеет, и повернулся к маршалу, не успевшему покинуть своё место. Выражение его лица смягчилось. Жёсткие складки у рта разгладились, серо-голубые глаза потеплели на полградуса, и перед Дитрихом оказался не Гранд-Командор, отдающий приказы, а пожилой наставник, озабоченный делами своей паствы.

— Задержись, — сказал он, опускаясь на стул и жестом предлагая Дитриху сесть напротив, — мне нужно знать другое.

Фон Ланцберг сел, положив руки на стол. Пальцы маршала были расслаблены, спина ровной, лицо внимательным. Конрад знал эту манеру: Дитрих слушал всегда одинаково, независимо от того, соглашался он или нет.

— Молодые рыцари, — начал Конрад, помолчав. — Я слышу, что среди них идут разговоры. Ропщут. Сомневаются в доктрине, в целесообразности запрета на технологии, в нашей способности противостоять армиям с пушками одной магией. Насколько это серьёзно?

Дитрих не ответил сразу, выдержав паузу, ровно такую, какую выдерживал бы человек, добросовестно обдумывающий вопрос.

— Ропщут, — признал он, кивнув. — Особенно те, кого забрали из семей побогаче. Сыновья торговцев, мелких дворян, городских ремесленников. Они выросли с магофонами в руках, видели автомобили, слушали музыку из Эфирнета. Для мальчишки из нищей деревни, который до Ордена не видел ничего, кроме грязи и голода, доктрина принимается легко, потому что ему не от чего отказываться. А тот, кто знал другую жизнь, смотрит на наши мечи и молитвы и видит в этом не мудрость, а слепоту.

Конрад слушал, медленно поглаживая перстень Гранд-Командора большим пальцем правой руки. Привычный жест, который Дитрих видел тысячу раз.

— И всё же я бы не назвал это угрозой, — продолжил маршал, позволив голосу чуть потеплеть, как позволял себе в разговорах наедине. — Молодые всегда сомневаются. Это нормально. Сомнения проходят, когда приходит опыт. Через пять лет службы большинство из них будут повторять устав так же уверенно, как мы с вами.

Конрад кивнул. Именно этого он хотел услышать, и Дитрих знал, что именно этого от него ждут. Гранд-Командор провёл в Ордене больше полувека. Он помнил, как сам, семнадцатилетним послушником, лежал в келье после отбоя и думал о том, что за стенами Бастиона есть автомобили, электричество, целый мир, движущийся вперёд, пока Орден стоит на месте. Потом прошли годы, пришли походы, пришла вера, выстраданная и подтверждённая собственными глазами: княжества, зависящие от Бастионов, деградируют, аристократия, окружённая техникой, вырождается в изнеженных интриганов-слизняков. Сомнения ушли, как уходит утренний туман, оставляя после себя ясность. То же произойдёт с молодыми. Так было всегда.

— Следи за ними, — сказал Конрад, поднимаясь. — Не жёстко. С пониманием. Молодости свойственно искать лёгких путей, а пушки кажутся лёгким путём, пока не увидишь, что происходит с людьми, которые на них полагаются. Мы покажем им это на примере этой армии. Когда их техника разобьётся о нашу веру, вопросы отпадут сами.

— Да, Гранд-Командор, — ответил Дитрих, поднимаясь следом.

Конрад положил ему руку на плечо. Тяжёлая ладонь с узловатыми пальцами легла на наплечник маршальского доспеха, и жест этот был настолько привычным, настолько отеческим, что фон Ланцберг на мгновение стиснул зубы, прежде чем позволить своему лицу ответить ровной, благодарной полуулыбкой.

— Ты мой лучший командир, Дитрих, — сказал Конрад негромко. — Я знаю, что ты видишь вещи, которых не вижу я. Это твоя сила. Просто помни, что не всякое видение верно. Иногда старый человек, который смотрит прямо, видит дальше, чем молодой, который смотрит вокруг.

Маршал склонил голову, принимая слова, и вышел из зала, аккуратно закрыв за собой тяжёлую дверь. Шаги его стихли в коридоре, и Конрад остался один в большой комнате с погасшими зеркалами и запахом свечного воска.

В этот раз опасность, нависшая над ними, носила совершенно иной масштаб, однако он не испытывал страха. Угрозы приходили и уходили, а Орден стоял. Стоял, потому что верил. Потому что каждый рыцарь от послушника до Гранд-Командора знал простую вещь: маг, положившийся на свой дар и свою волю, сильнее любой бездушной машины. Русский князь привёз пушки. Превосходно. Пушки ломаются, порох кончается, расчёты гибнут. Магия не ломается, не кончается и не гибнет, пока жив тот, кто ею владеет.

[1] Секрет — скрытый наблюдательный пост, сторожевой патруль.