Император Пограничья 20

Глава 17

Утренний свет падал косыми полосами через высокие окна кабинета, высвечивая пылинки над массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Ярослава откинулась на спинку кресла и посмотрела на стопки документов так, как смотрела бы на вражеский строй перед атакой — с холодным прищуром, прикидывая, откуда бить в первую очередь.

Третья неделя без Прохора. Третья неделя за этим столом, который до сих пор неуловимо пах им. Она машинально провела пальцами по глубокой царапине на столешнице, оставленной то ли ножом, то ли каким-нибудь артефактом, и подтянула к себе верхнюю папку.

Жалобы. Донесения. Прошения. Три аккуратные стопки, разложенные секретарём по категориям, и каждая норовила вырасти за ночь, пока Засекина спала.

Чиновник из казначейства просил согласовать выплаты по контракту с поставщиками леса. Условия договора оказались составлены так мутно, что обе стороны трактовали их в свою пользу, и служащий из команды Белозёрова, вместо того чтобы решить вопрос самостоятельно, прислал докладную записку на полторы страницы, усыпанную оборотами вроде «в свете неоднозначности формулировок» и «при условии дальнейших консультаций». Ярослава дочитала до середины второго абзаца, почувствовала, как сводит челюсть от скуки, и отложила записку, пометив на полях: «Перечитать на свежую голову. Не бросать в камин». Последнее было подчёркнуто дважды.

Следующим шёл рапорт полковника Огнева. Некий боярин из-под Суздаля пожаловался на патруль Стрельцов, который, преследуя Бездушных, зашёл на территорию его имения, нарушив границы между княжествами. Этот предприимчивый аристократ требовал компенсации за вытоптанное озимое поле и публичных извинений. Ярослава перечитала требование дважды, подняв бровь со шрамом. Стрельцы гнали Стригу, которая, судя по рапорту, выпила стадо коров на соседнем хуторе вместе с пастухом, а боярин озаботился озимыми.

Подумав, она подписала резолюцию Огневу: «Компенсацию за поле одобрить по рыночной стоимости. Извинений не приносить. Если боярин настаивает на извинениях, направить ему копию устава Стрельцов с пометкой о праве преследования на любой территории Содружества».

Из Ярославля пришло прошение от группы купцов, просивших пересмотреть торговые пошлины на ввоз ткани. Конкуренция с костромскими мануфактурами, писали они, «душит местных ремесленников». Ярослава знала этих ремесленников. Точнее, знала тех, кто стоял за ними: бывшие поставщики Шереметьева, привыкшие за десять лет к монопольным ценам и отсутствию конкуренции. Пошлины, которые ввёл Прохор, были справедливыми, и менять их она не собиралась. Отказ она составила в трёх строках, без «в свете» и «при условии».

Бумаги множились, и Ярослава ловила себя на мысли, что каждая из них по отдельности казалась пустяковой. Контракт с лесорубами. Вытоптанное поле. Ткацкие пошлины. Мелочь, пыль, ерунда по сравнению с тем, чем занимался Прохор где-то за тысячу километров отсюда. Однако из этой пыли складывалось управление четырьмя территориями, и если позволить ей накопиться, она погребёт под собой всё, что он выстроил.

Засекина потёрла переносицу и вспомнила, как командовала Северными Волками. Там всё работало по-другому: приказ, выполнение, результат. Разведка доложила, что в деревне вражеские наёмники, значит, отряд выступает на рассвете. Кто-то из бойцов нарушил дисциплину — десять кругов по лагерю в полной выкладке. Всё ясно, всё чётко, всё умещается в голове одного командира. Здесь же каждое решение обрастало бумагами, формулировками и «сезонными нуждами», за которыми прятались чьи-то интересы. И Прохор разгребал этот ворох ежедневно, часами. Сидел за этим самым столом, разбирая чужие дрязги, хотя мог бы одной мыслью размолотить камень в щебень.

Ярослава поймала себя на непривычном чувстве. Она и раньше уважала мужа как воина и стратега, как человека, способного повести за собой армию. Здесь же, за его столом, утопая в бумагах и жалобах, она начинала понимать его с другой стороны. Терпение, с которым Архимагистр, повелитель металла и камня, ветеран сражений, ежедневно вникал в пошлины, контракты и боярские склоки, вызывало чувство, которому она затруднялась подобрать название. Восхищение, пожалуй, было ближе всего.

Она отодвинула стопку жалоб и взяла отдельный конверт, лежавший поверх остальных. Рапорт от Артёма Стремянникова, помеченный грифом «срочно». Ярослава вскрыла его, пробежала глазами по ровным строчкам финансиста и положила на стол, расправив ладонью.

Трое бояр из Костромского уезда одновременно задержали налоговые платежи и не выполнили поставки фуража для гарнизонных лошадей. Рогожин, Тарусин и Мерешков. Объяснение у всех троих совпадало слово в слово: «неурожай сена из-за засухи, пересчитываем доходы». Стремянников приложил к рапорту справку из Земледельческого приказа, которая княгине показалась весьма и весьма любопытной.

Ярослава сложила руки на столе, переплетя пальцы. Она чувствовала знакомое покалывание в висках, которое появлялось, когда кто-то пытался играть с ней в игры, принимая за дурочку. Проверяют. Трое сразу, синхронно, одними и теми же словами. Смотрят, как поведёт себя «баба на хозяйстве». Можно ли не платить. Можно ли не поставлять. Можно ли потихоньку отщипывать от обязательств, пока в кресле сидит не Платонов, а его жена.

Ярослава вызвала Рогожина, самого влиятельного из троих. Тот приехал на следующий день.

Боярин вошёл в кабинет неспешно, держа под мышкой кожаную папку с документами. Грузный мужчина лет пятидесяти с обвисшими щеками и маленькими глазами, утонувшими в складках одутловатого лица. Одет дорого, пальцы унизаны перстнями, на лацкане золотая булавка с костромским гербом. Поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и устроился в кресле напротив стола, разложив бумаги веером с видом человека, привыкшего, что его слушают.

Ярослава выдержала пять минут объяснений. Рогожин говорил размеренно, обстоятельно, подкрепляя каждую фразу ссылками на «объективные обстоятельства» и «климатические факторы». Он даже принёс какие-то таблицы.

— Засуха, — повторила Ярослава ровным голосом, когда боярин умолк. — Неурожай.

Рогожин кивнул с видом человека, терпеливо ожидающего сочувствия.

— Интересно, — произнесла она задумчиво, опёршись локтем о подлокотник. — Боярин Милославский тоже жаловался на засуху, однако налоги внёс и фураж поставил в полном объёме. Боярин Зыков, чьё имение стоит в тридцати вёрстах от вашего, выполнил все обязательства без единой задержки.

Она выдержала паузу, наблюдая за тем, как ухмылка на лице Рогожина медленно тает, уступая место настороженности.

— Я спросила у главы Земледельческого приказа, в чём же разница.

Ярослава открыла папку, лежавшую перед ней, и развернула её так, чтобы боярин мог видеть цифры.

— Оказалось, никакой. Более того, урожайность в Костроме в этом году оказалась в пределах нормы, а имения вас и ваших товарищей расположены ближе к реке, чем у большинства соседей. Засухой там и не пахнет.

Она закрыла папку и откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. Серо-голубые глаза смотрели на Рогожина в упор, и тому, видимо, стало не по себе, потому что он зашевелился, переложил свои бумаги, потянулся к папке, словно собираясь показать ещё какие-то таблицы.

— Значит, дело не в засухе, — подытожила Засекина. — Дело в том, что вы решили проверить, как поведёт себя женщина в отсутствие мужа.

Рогожин побагровел. Рот его приоткрылся, пальцы скомкали край бумаги, и он начал что-то бормотать о «неверной трактовке» и «добросовестном заблуждении», но Ярослава не дала ему закончить.

— У вас есть три дня, чтобы погасить задолженность и поставить фураж по контракту, — произнесла она тем голосом, которым отдавала приказы Волкам перед боем: ровным, негромким и не допускающим кривотолков. — Если не выполните, дело передаётся в Сыскной приказ для расследования умышленного саботажа, и Крылов получит указание провести инспекцию ваших складов.

Она позволила имени повиснуть в воздухе. Григория Крылова, «цепного пса Платонова», как звали его за глаза, бояре знали отлично. Знали, что от него нельзя откупиться ложью и уловками, что его Талант вскрывает враньё, как нож вскрывает консервную банку, и что этот человек ни разу за всю свою карьеру не закрыл дело без результата.

— При обнаружении сокрытых запасов, — продолжила Ярослава, чуть подавшись вперёд, — напоминаю, что вам грозит конфискация имущества и тюремный срок от пяти лет.

Рогожин встал. Ухмылки, с которой он входил в кабинет, больше не существовало. Он стоял перед столом, прижимая к животу свою кожаную папку с бесполезными таблицами, и лицо его приобрело оттенок варёной свёклы. Пробормотав что-то о «скорейшем исполнении обязательств», боярин поклонился, на этот раз заметно глубже, и вышел, прикрыв за собой дверь с аккуратностью человека, которому объяснили, что шутки кончились.

Ярослава подождала, пока его шаги стихнут в коридоре, и снова посмотрела на стопки бумаг. Они никуда не делись. Утренние жалобы, дневные донесения, вечерние прошения — бесконечный конвейер чужих проблем, не стихающий ни на день.

Она выдохнула, подтянула к себе следующую папку и раскрыла её.

Записка от агента Коршунова пришла по обычному каналу. Тимур Черкасский вскрыл пробежал глазами по ровным строчкам шифра и задержался на ключевой фразе: «Торговый представитель из Смоленска. Некий Воскресенский. Формальная цель — закупка льна. Рекомендуем присмотреться».

Пиромант отложил записку и побарабанил пальцами по столешнице, глядя в окно на главную площадь, залитую осенним солнцем. Смоленск. Потёмкин. Стоило ожидать. Официально Прохор инспектировал южные границы, а затем планировал визит к Разумовской в Тверь. Легенда, запущенная Коршуновым, выглядела убедительно и объясняла отсутствие князя на несколько недель. Вопрос заключался в том, поверил ли в неё Потёмкин или решил воспользоваться любым отсутствием хозяина, чтобы прощупать тылы. Черкасский свернул записку, убрал во внутренний карман и вызвал Лыкова.

Никита явился через десять минут. Бывший наёмник, переведённый в распоряжение ландграфа по рекомендации Коршунова, выглядел неприметно: жилистый, среднего роста, с блёклыми серыми глазами и лицом, которое забываешь сразу, стоит отвернуться. Именно за это Тимур его ценил.

Обозначив ему проблему, ландграф добавил:

— Мне нужны глаза и уши рядом с ним. Хочу знать, с кем говорит, куда ходит, чем интересуется.

Лыков кивнул, забрал записку и вышел так же тихо, как вошёл.

Через два дня Никита вернулся с докладом, подтвердившим худшие подозрения Тимура. Воскресенский вёл себя как угодно, только не как торговец льном. Он побывал на трёх складах, но нигде не спрашивал о качестве волокна, не интересовался объёмами и не знал текущих рыночных цен. Когда один из купцов назвал стоимость за пуд, смоленский гость согласно покивал и перевёл разговор на другое. Зато его дважды замечали возле казарм Стрельцов на Заречной улице, где он «прогуливался», останавливаясь покурить у ворот, и ещё раз у здания армейского штаба, откуда он вышел с видом человека, прикидывающего толщину стен. Трактирщик с Торговой площади сообщил, что смоленский гость за ужином расспрашивал посетителей о военных обозах: часто ли проходят через город, какого размера бывают колонны. Неделя прошла, и Воскресенский не заключил ни единой сделки. Ни одного контракта, ни одного задатка, ни одной расписки.

Тимур выслушал доклад, стоя у окна, заложив руки за спину. Арестовать разведчика было бы проще всего. Допросить, выбить имена, отправить назад в Смоленск по частям. Или даже единым прожаренным куском, для наглядности. Ландграф усмехнулся собственным мыслям и тут же отбросил их. Прохор бы не одобрил, и дело было даже не в одобрении. Мёртвый шпион расскажет Потёмкину только о провале, а живой расскажет ровно то, что ему покажут.

Черкасский развернулся от окна, сел за стол и придвинул к себе чистый лист бумаги. Пять дней. Пять шагов. Если Потёмкин хочет знать, что происходит в Костроме, пусть узнает.

Первым делом Тимур назначил показательный смотр нового армейского батальона. Он провёл его на плацу перед кремлём, в полном составе, при новом вооружении, присланном из Владимира. Пятьсот бойцов в свежем обмундировании прошли строем, продемонстрировали перестроения, отработали стрельбу по мишеням из автоматического оружия. Черкасский лично принимал парад, стоя на трибуне рядом с комендантом гарнизона. Горожане собрались вдоль ограды, детей подняли на плечи. Воскресенский тоже оказался в толпе, ближе к южным воротам плаца, откуда открывался хороший обзор. Лыков доложил об этом вечером, и ландграф удовлетворённо кивнул.

На второй день в город вошёл обоз с артиллерией. Шесть гаубиц в сопровождении артиллеристов. Орудия провезли через весь город по главной улице, мимо Торговой площади, мимо трактира, где жил смоленский гость, к казармам. Грохот колёс по мостовой слышала вся Кострома. Тимур распорядился, чтобы разгрузку проводили нарочито неторопливо, при свете дня, на открытой площадке возле кремля.

На третий день Черкасский подписал указ о повышении жалованья Стрельцам и солдатам гарнизона. Новые ставки выходили вдвое больше тех, что платил при жизни Щербатов. Казначей, подсчитывая суммы, поморщился, но Тимур напомнил ему, что деньги выделены из владимирской казны целевым назначением, и лицо финансиста разгладилось. Выплаты провели в тот же день, в казармах. Бойцы, получившие двойное жалованье, обсуждали это громко и с удовольствием. По городу весть разлетелась к вечеру, и на следующее утро у вербовочного пункта выстроилась очередь из желающих записаться в армию.

На четвёртый день ландграф устроил во дворце банкет для костромских бояр. Повод нашёлся подходящий: завершение летней ревизии торговых путей. Приглашения разослали двадцати наиболее влиятельным семьям, и отдельное, якобы случайное, получил Воскресенский как «уважаемый гость из Смоленска». Отказаться смоленский разведчик не посмел, поскольку отказ означал бы нарушение торговой легенды. Он явился в тёмном сюртуке, сдержанно улыбаясь, занял место ближе к концу стола и весь вечер внимательно слушал. Тимур предоставил ему именно то, что стоило услышать. Поднявшись с бокалом, ландграф обвёл взглядом собравшихся и произнёс тост ровным, спокойным голосом:

— За союз Костромы и Владимира. За князя Платонова, который вернул нам порядок.

Бояре выпили с нескрываемым энтузиазмом. Тимур отметил, что никто не колебался, никто не мялся с бокалом в руке. Несколько месяцев назад, когда он только вступил в должность, половина этих людей переписывалась с Потёмкиным и прикидывала, как бы сбросить владимирское ярмо. Троих из них Черкасский раскрыл, выманив на провокацию за ужином с вином. Остальные, убедившись, что Платонов держит слово, сами встали на его сторону. Воскресенский видел искренность их реакции, и Тимур знал, что этого нельзя подделать.

На пятый день в Кострому прибыл фельдъегерь от генерала Буйносова. Он вошёл в город верхом, при полной форме, с нарочитой неторопливостью, и доставил ландграфу официальный пакет. Внутри лежало письмо: «Усиление гарнизона одобрено. Дополнительный батальон прибудет через неделю». Фельдъегерь, отобедав в трактире на Торговой, обсуждал это донесение с хозяином заведения достаточно громко для того, чтобы услышали за соседним столом. За ним как раз сидел Воскресенский.

На шестой день смоленский разведчик покинул Кострому ранним утром, наняв лошадей на почтовой станции. Контракт на закупку льна так и не был заключён, ни одна сделка не состоялась. Лыков проследил его до городских ворот и доложил Тимуру.

Черкасский сел за стол, вытащил лист бумаги и составил подробный отчёт для Коршунова и Ярославы, перечислив хронологию событий, описав поведение Воскресенского и предпринятые меры. Внизу, под подписью, приписал от руки: «Зондирование. Первый, но вряд ли последний. Потёмкин пока щупает, не давит».

Магофон зазвонил, когда я склонялся над картой, разложенной на походном столе. Следующие сутки после падения Смолевичской крепости мы продвигались на юго-запад, вглубь орденских земель, и каждый километр давался легче предыдущего. Мелкие заставы рыцари бросали ещё до нашего подхода, забирая лошадей и снаряжение. Данила объяснял это тем, что Конрад стягивает гарнизоны, а я по мере продвижения отмечал отсутствие патрульных разъездов. Всё это означало, что где-то впереди нас ждёт концентрированный кулак, и чем дальше мы шли, тем тяжелее обещал стать удар.

Я принял вызов и поднёс трубку к уху.

— Прохор Игнатич, есть минутка?

— Докладывай, — бросил я, прижимая трубку плечом и одновременно отмечая карандашом позицию нашего авангарда на карте.

— Чую запах подгоревшей каши, — хриплый голос Коршунова практически прокаркал мне в ухо. — Ливония оживилась. Зашевелились после разгрома крепости, и сильно. Формируют экспедиционный корпус для поддержки Ордена. Мой человек в Риге подтвердил: корпус собирают из гарнизонов трёх ливонских княжеств, плюс ландмилиция, плюс наёмные маги. До трёх тысяч штыков и жезлов.

Я на мгновение прикрыл глаза. Три тысячи. Неприятная цифра. Если ливонцы подойдут, пока мы увязнем в бою с Орденом, нас зажмут между молотом и наковальней.

— Когда выступят? — спросил я.

— Пока ещё не выступили, — ответил Коршунов. — Формирование идёт активно, сводят части, назначают командующего. Моя оценка: будут у вас через двое суток. Может, трое, если дороги размоет. У вас есть окно, но оно стремительно закрывается.

Я стиснул зубы и раздражённо спросил:

— Что изменилось? Ты же считал, что они не полезут.

Когда мы планировали операцию, Родион оценивал вероятность ливонского вмешательства как низкую. Внутри Конфедерации членов Ордена за глаза называли блаженными фанатиками и чокнутыми экстремистами. Ливонские князья терпели рыцарей, но не любили, и Родион был уверен, что в случае удара по Ордену ливонское государство просто отвернётся. Мы ошиблись. Или, точнее, недооценили, насколько сильно ливонцев напугает не падение Ордена, а то, что произойдёт после.

— Считал, — признал разведчик без тени смущения. — И по отдельности каждый ливонский аристократ, кроме фон Визинга и фон Кеттлера, охотно бы смотрел, как Орден горит. Проблема в том, что наш разгром Смолевичей всё перевернул. Это не ослабление Ордена, это демонстрация силы, от которой у ливонцев коленки затряслись. Густав фон Рохлиц терпеть не может Орден. Они ему за последние годы столько крови попортили, что он бы на них не помочился, даже если бы они полыхали у него на пороге.

Я слегка поморщился от характерной для Коршунова солдатской грубости. Родион меж тем продолжал:

— Вот только допустить падение Ордена рижский князь тоже не готов. Усиленная Белая Русь на его границе, да ещё с работающим Бастионом, ему нужна как дырка в голове. Из двух зол выбирает меньшее: лучше фанатики-соседи, которых он знает, чем окрепшие белорусские князья, которые завтра вспомнят про свои старые претензии на ливонские земли. Так что корпус он формирует всерьёз. Командующий — генерал фон Штернберг, профессиональный вояка, из тех, кому не надо приказывать дважды. Если ливонцы войдут в Белоруссию, с ними придётся считаться.

Я поблагодарил Коршунова и убрал магофон. Время, которого и так оставалось немного, стало сжиматься ещё быстрее. Кампанию следовало закончить до того, как ливонский корпус доберётся до Бастиона, а это значило, что выжидать, маневрировать и подыскивать идеальную позицию я не мог. Нужно было идти прямо к цели и бить всерьёз по всему, что встанет на пути.

Я свернул карту и пошёл к шатру Данилы.

Рогволодов нашёлся у костра, в окружении троих своих разведчиков. Завидев меня, князь поднялся и коротко кивнул, после чего отвёл в сторону.

— Мои ребята вернулись с юга, — заговорил он вполголоса. — Впереди, в двадцати вёрстах, укреплённый монастырь. Каменные стены, крепкие ворота, колокольня. Орден построил её под свои нужды. И там, Прохор, стоит армия. Не гарнизон, а именно армия. По нашим прикидкам там более двух тысяч рыцарей.

Я переварил эту цифру. Если враг собрал столько в одной точке, значит, он либо опустошил крепости вокруг Бастиона, либо вывел часть гарнизона из самого Бастиона. Скорее всего, и то, и другое.

Я прикинул, мог ли Конрад перебросить гарнизоны сюда так быстро. Мог. Рыцари Ордена — конные воины, лошадь для них такой же инструмент, как меч или жезл. Даже от самой дальней Койдановской крепости на юго-западе до монастыря было не больше сорока пяти километров. Верхом, при смене аллюров рысь-шаг-рысь — это четыре-шесть часов марша. Ближние гарнизоны добрались бы за пару часов. Конрад наверняка отдал приказ в тот же день, когда пала Смолевичская крепость, и к утру следующего дня основные колонны уже стояли у монастырских стен.

Целители Ордена могли поддерживать выносливость лошадей и всадников на марше, а промежуточные конюшни со сменными лошадьми, расставленные между крепостями, позволяли перепрягаться на полпути и держать высокий темп, не загоняя животных. Мы сами видели эти конюшни по дороге сюда: добротные каменные постройки с коновязями на двадцать-тридцать голов, поилками и запасами фуража. Орден контролировал эту территорию полвека и обустроил каждый километр. Пока мы продвигались к Минску, отмечая пустые заставы и удивляясь лёгкости марша, Конрад собирал кулак на нашем пути.

— Дальше, — произнёс Данила, и в его голосе зазвучало нечто похожее на мрачное изумление. — Среди них я почуял фон Штауфена. Лично.

Я посмотрел на князя.

— Конрад покинул Бастион?

— Вышел в поле, — подтвердил Рогволодов, скрестив руки на груди. — За двадцать лет моей войны с Орденом Конрад выходил из Бастиона лишь однажды. Он ведёт армию сам. Это не тактическое решение, Прохор. Это вызов.

Я промолчал, обдумывая услышанное. Конрад мог бы отсидеться в Бастионе, за стенами, которые полвека считались неприступными, и заставить меня тратить время на осаду. Вместо этого он вышел навстречу с открытым забралом, собрав всех, кого мог. Старик верил, что разобьёт мою армию в открытом столкновении. Верил в магию, в своих рыцарей, и в себя.

«Дружище, придётся поработать», — обратился я к ворону.

Скальд ждал приказа на ветке ближайшего дуба, нахохлившись и поблёскивая чёрным глазом. Я послал ему мысленный образ монастыря и вектор подхода.

«Глянь на монастырь. Высоко, будь осторожен».

«О, снова летим в самое пекло, — буркнул ворон, расправляя крылья. — Обожаю, когда хозяин посылает бедную птицу клювом прямо в пламя!».

Он снялся с ветки и ушёл в низкие облака. Через ментальную связь я видел его глазами: серую ленту дороги, лоскутные поля, темнеющую полосу леса, а за ней, на пологом холме, каменные стены монастыря, обросшие новыми пристройками. Скальд набрал высоту, кругами обходя позицию, и я начал считать.

Лошади, привязанные длинными рядами вдоль восточной стены. Шатры за монастырской оградой, сотни шатров, выстроенные с орденской аккуратностью. Патрули на подступах. Дозорные на колокольне, на каждом бастионе. Рыцари тренировались во внутреннем дворе, слитными тройками, как отработанные боевые машины.

А потом Скальд сместился к центру позиции, и я увидел его.

Конрад фон Штауфен сидел верхом на массивном гнедом жеребце перед вратами обители. Боевой доспех из тёмной стали с серебряной гравировкой орденских крестов на наплечниках, потёртый, видавший десятки сражений. Двуручный фламберг из Грозового булата покоился на плече, и даже с высоты Скальдова полёта я видел, как по волнистому серебристо-синему лезвию пробегают электрические разряды, заставляя воздух вокруг клинка слабо мерцать.

Гранд-Командор что-то говорил комтуру, стоявшему рядом, и я заставил Скальда задержаться, внимательно вглядываясь в картину. Вокруг фон Штауфена воздух был иным. На расстоянии в сотню метров от него небо темнело, несмотря на утреннее время, и рваные тучи клубились, собираясь в воронку, по краям которой вспыхивали бледные сухие молнии. Ветер, которого не чувствовалось нигде больше, трепал флаги на стенах и рвал плащи рыцарей. Гривы лошадей стояли дыбом от статического электричества. Домен бури. Личное поле Архимагистра, развёрнутое на полную мощность, окутывало всё пространство вокруг фон Штауфена непрерывным магическим давлением. Волосы у ближайших рыцарей потрескивали искрами, а металлические детали упряжи светились голубоватыми коронными разрядами.

«Ты как хочешь, а я сваливаю, — сообщил Скальд. — У меня отсюда перья дыбом встают. Через полчаса стану жареной курицей».

Я отпустил его и открыл глаза.

Данила молча стоял рядом, ожидая.

— Он там, — подтвердил я.

Рогволодов медленно кивнул, прищурившись.

— Это правда, что у него есть… Как это называется?..

— Домен?

— Да.

— Я видел его однажды, издалека, пятнадцать лет назад, когда Конрад лично вышел подавить восстание в Гомельском уезде. Молнии били из ясного неба, и от партизанского отряда в сорок человек осталось трое.

Монастырь стоял на холме с хорошим обзором, но без серьёзных естественных преград. Ни реки, ни болота, ни леса, который прикрывал бы фланги. Открытая местность со всех сторон. Как крепость обитель уступала любой из шести орденских твердынь, и Конрад наверняка это понимал. Скорее всего он выбрал её не ради тактического преимущества. Обитель была символом всей их миссии, и Гранд-Командор вышел защищать именно символ. Впрочем, то, чего позиции недоставало в фортификации, Конрад компенсировал собой. Учитывая домен бури, фронтальная атака на холм превратилась бы в кровавую мясорубку. В его зоне контроля электрические разряды найдут каждый металлический предмет: ствол винтовки, пряжку ремня, каску, гаубичный снаряд. Старик выбрал позицию не для обороны — для битвы. Он хотел, чтобы мы пришли к нему, на открытое поле, где его магия решит всё.

Ливония формировала корпус. Время утекало. А впереди, на холме за монастырскими стенами, стоял Архимагистр с парой тысяч рыцарей и грозовым небом над головой.

Я сложил карту и пошёл собирать командиров на совещание.