Император Пограничья 20

Глава 12

От Костромы до Ярославля мы шли сутки против течения. Гидроманты работали посменно, ослабляя встречное сопротивление воды, буксиры тянули тяжёлые баржи на пределе мощности.

Ярославль прошли по той же схеме, что и Кострому. Основной караван не останавливался. К городским причалам причалили две ладьи с людьми в штатском, офицером и деньгами. Доверенный человек Ярославы встретил их на пристани, организовал погрузку: припасов и бочек с питьевой водой. Город проплыл по левому борту россыпью белых колоколен и кирпичных складских амбаров, вытянувшихся вдоль берега. Кое-кто из бойцов, расположившихся на палубе под видом палубных рабочих, провожал его взглядами. Ладьи догнали нас через несколько часов, и караван продолжил путь.

Ещё полтора дня ушло, чтобы выбраться в Рыбинское море, которое встретило мелкой рябью и встречным ветром. Здесь караван растянулся сильнее обычного, и гидроманты перешли на усиленный режим, выравнивая курс судов и гася боковую волну. К вечеру второго дня после Ярославля я распорядился встать на ночёвку в излучине у Мышкина.

Село просматривалось с реки: десятка три домов за деревянной оградой, тусклые огоньки в окнах, причал из потемневших от воды брёвен. Наши суда бросили якоря ниже по течению, где берега поднимались пологими склонами, поросшими густым ельником. Место казалось удачным: течение здесь замедлялось, глубина позволяла стоять без риска сесть на мель, а лес по обоим берегам прикрывал от посторонних глаз.

Я поднялся на верхнюю палубу головного судна и несколько минут стоял, привыкая к тишине. Июльская ночь опустилась на реку мягко, без промежуточных сумерек. Небо над лесом ещё хранило блёклую полоску заката, а вода уже потемнела и застыла, превратившись в чёрное зеркало, отражавшее первые звёзды. Ни ветра, ни волны. Воздух пах нагретой за день хвоей и речным илом. Слышался только плеск у бортов, стук деревянных черпаков на камбузе да приглушённый разговор часовых на соседнем судне.

Я проверил расстановку караула через Скальда. Ворон кружил над караваном, различая в темноте фигуры постовых на каждом судне. Всё было в порядке. Федот выставил усиленные посты на носу и корме каждого корабля, как я и приказал после стычки с разбойниками.

Спустившись в каюту, я снял ботинки, оставшись в камуфляжных штанах и майке, повесил на крюк перевязь с Фимбулвинтером и лёг поверх одеяла. Сон пришёл быстро, затянув меня в привычную черноту без сновидений.

Проснулся я, увы, не от поцелуя Ярославы, а от выстрелов.

Тело среагировало раньше сознания. Я сел на койке, одной рукой нашаривая рукоять клинка, другой натягивая обувь. Два выстрела подряд, глухих, как сквозь вату. За переборкой раздался топот ног и хриплый крик часового, в котором я разобрал только одно слово: «ТРЕВОГА!»

Распахнув дверь каюты, шагнул в проход, одновременно подключаясь к зрению Скальда. Ворон уже набирал высоту, описывая круг над караваном, и картина открылась целиком, словно на тактическом столе.

Три хвостовых судна тонули в хаосе. Из чёрной воды вокруг них поднимались десятки фигур, и я не сразу понял, что именно вижу. Мокрые силуэты лезли на борта со всех сторон одновременно, цепляясь за вёсельные порты, якорные цепи, выступающие шпангоуты килевых барж. Вода вокруг кораблей бурлила, пузырилась, словно в ней кипятили бельё.

Бздыхи…

Глазами Скальда я различал их отчётливо. Трухляки, десятки особей, вздувшихся от воды, с покрытой зеленоватой слизью кожей и пустыми глазницами, забитыми речным илом. Их конечности двигались рывками, но весьма ловко, лишь внешним видом напоминая утопленников, которых выбросило течением на берег. В этих движениях чувствовалась пугающая целенаправленность. Среди них я насчитал шесть Стриг, и эти выглядели куда опаснее. Крупные, перекорёженные трансформацией твари несли на себе следы долгого пребывания под водой: панцири обросли речными ракушками, между костяными наростами тянулись клочья бурых водорослей, а из щелей в хитине сочилась мутная слизь.

Перехватив клинок, я выскочил на палубу. Ночной воздух ударил в лицо влажным холодом. Вдоль борта уже бежали гвардейцы, натягивая на ходу нагрудники из Сумеречной стали. На хвостовых судах мелькали вспышки заклинаний и трещали автоматные очереди.

— БЗДЫХИ! — крикнул мне Бабурин, появляясь из-за надстройки с автоматом наперевес. — Три последних судна!

Федот говорил отрывисто, деловито, без тени паники. За прошедшие полтора года службы мой командир гвардии повидал достаточно, чтобы не терять головы от вида тварей.

— Головные суда держат периметр, — приказал я. — Криомантов не жди, они уже наверняка поняли, что делать. Я прикрою.

Активировав Магнитную бурю, я бросил себя прочь от палубы. Отталкивающее поле подхватило меня, используя металлические части корпусов в качестве опоры, и я поднялся над караваном на пяток метров. Ночной ветер ударил в лицо, развевая волосы. Снизу открылась вся картина боя.

На палубах хвостовых судов шла рубка, тесная и жестокая. В узком пространстве между фальшбортами и надстройками негде было развернуть строй, негде выстроить линию огня, не зацепив своих. Гвардейцы дрались с тварями лицом к лицу, по двое, по трое, перекрывая проходы между палубными конструкциями. Клинки из Сумеречной стали пластали раздувшуюся плоть Трухляков, и от каждого удара в воздух взлетали брызги чёрной зловонной жижи.

Один из гвардейцев сцепился со Стригой у борта, вогнав ей в грудину багор, пока второй рубил тварь топором по голове. Стрига дёргалась, хрипела и пыталась дотянуться клешнями до горла ближайшего бойца. Рядом пиромант бил огненными сгустками в упор, прожигая дыры в мокрых телах.

А из тёмной воды всё лезли и лезли новые. Карабкались по обшивке, цепляясь пальцами в стыки досок, в крепёжные скобы, в щели между планширем и бортом. Мокрые, скользкие. За ними из глубины поднимались ещё.

Зависнув над водой между хвостовыми судами, я не стал экономить силы и вызвал Металлический вихрь.

Заклинание ранга Мастера, в моём арсенале имелась несколько возможностей для работы по площади, но именно это сочетало разрушительность с контролем. Я вложил четыреста капель энергии и сформировал металл из чистой силы, не тратя времени на поиск реальных источников. В воздухе подо мной сгустилась плотная сфера мерцающего серебристого тумана, и в следующее мгновение она взорвалась тысячами металлических осколков. Каждый не крупнее мизинца, заточенный до бритвенной остроты, раскалённый до красного свечения. Рой лезвий обрушился на поверхность реки, вспарывая воду и всё, что в ней находилось.

Зрелище открылось страшное. Металлические фрагменты резали тварей на куски, входя в раздувшуюся плоть легко, без сопротивления. Трухляка, ухватившегося за якорную цепь, срезало по пояс, и его нижняя половина бесшумно ушла под воду, тогда как верхняя ещё несколько секунд продолжала шевелить руками. Стригу, выбиравшуюся на поверхность, вихрь накрыл сверху, и её костяной панцирь разлетелся осколками, обнажая серую дряблую мускулатуру, которую тут же измочалило следующей волной лезвий. Другая Стрига попыталась нырнуть обратно, и рой последовал за ней, вгрызаясь в спину, отсекая конечности. Вода вокруг трёх судов окрасилась чёрным, загустела от ошмётков мёртвой ткани и речного ила.

Одновременно с моей атакой криоманты ударили с соседних судов, не дожидаясь приказа. Действовали грамотно: замораживали воду кольцом, начиная от внешнего периметра и сужая зону к судам, но оставляя у самых бортов полуметровый зазор незамёрзшей воды, чтобы расширяющийся лёд не раздавил обшивку. Поверхность реки в радиусе тридцати метров от хвостовых кораблей затянулась коркой, которая росла быстро, утолщалась, трещала, выстреливая длинными извилистыми разломами. Несколько Трухляков, застигнутых на полпути к поверхности, вмёрзли в толщу, лишившись всякой манёвренности, и их искажённые силуэты темнели подо льдом. Подход новых тварей со дна был отрезан.

На палубах бой быстро затихал. Лишённые подкрепления, оставшиеся Бездушные не продержались долго. Гвардейцы дорубали последних Трухляков методично, без суеты. На соседнем судне маги прижигали огнём остатки тварей, чтобы те не регенерировали.

Я опустился на палубу замыкающего корабля и развеял Магнитную бурю. Через четверть часа собрал доклады. Двое раненых с рваными ранами на предплечьях от когтей Стриг. На среднем судне ещё трое получили ушибы и один надышался зловонными испарениями. Ни одного убитого. Чёткое дежурство спасло жизни: часовые на хвостовом корабле засекли первых тварей ещё в воде, когда те только показались на поверхности, и подняли тревогу до начала абордажа. Эти несколько секунд оказались решающими.

До рассвета я отправил людей потрошить туши. Работа вышла мерзкая: в темноте вырезать из раздувшихся тел, покрытых чёрной слизью, кристаллы Эссенции. Гидроманты поднимали трупы со дна потоками воды, гвардейцы вскрывали грудины на палубе, а маг указывал, где именно в каждой твари засел кристалл. К утру набралось два мешка: в основном мелочь с Трухляков, но со Стриг удалось снять несколько средних, с хорошим зеленоватым оттенком. Останки вытащили на берег и сожгли.

Пока бойцы занимались этим, я обдумывал случившееся.

Речные Бездушные…

В прошлой жизни я видел, как твари переходили реки по дну, используя воду просто как препятствие, которое нужно преодолеть. Они шли через броды и переправы, вылезали на другом берегу и продолжали охоту на суше. Вода для них была враждебной средой, в которой они не задерживались. Здесь же всё было иначе. Эти твари, похоже, обитали на дне. Охотились из-под поверхности. Приспособились к речной среде, превратив её в своё угодье. Амфибийные создания, выработавшие за прошедшую тысячу лет совершенно новый способ охоты, которого я не знал и не мог предвидеть.

Когда солнце разогрело воздух, караван снялся с якоря. Я приказал удвоить ночной караул и добавить на каждое судно дежурного гидроманта, способного засечь движение под водой.

До Углича добрались к полудню. Город стоял на высоком берегу, белый и сонный, с обшарпанной крепостной стеной и покосившимися башнями. Я отправил Бабурина и двоих разведчиков в город под видом купцов: разузнать обстановку, купить свежих овощей и фруктов и, главное, выяснить всё, что местные знают о Бездушных на этом участке реки.

Федот вернулся через три часа с мешком красных яблок и неприятными новостями.

— За последний год между Калязиным и Мышкиным пропало пять судов, — доложил он, усевшись на ящик у борта и разложив на коленях записи. — Сами суда находили целёхонькими, на реке или прибитыми к берегу. Ни пробоин, ни следов пожара. Экипажи исчезали целиком, до последнего человека. Местные грешили на речных разбойников, а Стрельцы в Угличе отписывались, что ведут расследование.

Я лишь выразительно хмыкнул.

— Вот-вот, — подтвердил Федот, убирая записи в нагрудный карман. — Угличский Стрелецкий капитан не вылезает из трактира. Толку от него примерно столько же, сколько от козы на минном поле.

Значит, водные Бездушные обосновались здесь давно, минимум год. Копились на дне, набирали число, топили мелкие суда с экипажами, питаясь людьми и наращивая силу. Пять пропавших команд могли дать десятки новых Трухляков, а некоторые из жертв, если среди них попадались маги или просто крепкие телом люди, вполне могли пройти первую трансформацию и стать Стригами. Замкнутый цикл, обеспечивающий себя сырьём.

Вечером, когда караван уже встал на ночёвку ниже Углича, пискнул магофон. Я снял трубку, ожидая доклада от одного из капитанов, и услышал голос Коршунова.

— Ваша Светлость, — начал разведчик без предисловий, — у меня информация по вашему утреннему запросу. Мои люди в Вологде навели справки. В районе Череповца, на Шексне, за последние восемь месяцев зафиксировано четыре аналогичных случая. Суда без экипажей, никаких следов борьбы. Местные списывали на бандитов, но в тех краях уже лет двадцать ничего подобного не водилось.

Я помолчал, переваривая услышанное. Шексна, как и Волга, впадала в Рыбинское море, по которому мы прошли не так давно. Два очага на разных реках, связанных одним водоёмом.

— Какая глубина на Шексне в тех местах? — спросил я.

— От пяти до двадцати метров по судовому ходу, — ответил Коршунов. — Дно илистое, видимость нулевая. Идеальные условия, если хочешь спрятать что-то крупное.

Я поблагодарил его и отключился. Карта в моей голове дополнилась новыми пометками. Бездушные освоили целую речную систему, и масштаб проблемы был значительно серьёзнее, чем одна стычка у ночной стоянки. Для местных княжеств это представляло угрозу, о которой они даже не подозревали, списывая исчезновения экипажей на разбойников. Меня же заботило другое: если водные твари расплодились в верховьях Волги, а портал в Минском Бастионе активировать не удастся, каравану придётся возвращаться через те же воды. И к тому времени тварей станет ещё больше. Стоило предупредить, как минимум, Разумовскую, чьи владения прилегали к этому региону.

Откинувшись на спинку стула, я развернул карту маршрута и долго смотрел на извилистую синюю линию, тянувшуюся от Углича на запад, к Витебску и дальше. Потом аккуратно свернул её и убрал в футляр. Проблема была обозначена. Решение подождёт. Сейчас у меня есть задача важнее.

Следующие полторы недели прошли без серьёзных происшествий. От Углича караван поднимался вверх по Волге, и река постепенно менялась: широкое судоходное русло сужалось, берега подступали ближе, заросшие ольхой и ивняком. Местами дно оказывалось слишком близко, и гидроманты снова перешли на усиленный режим. Мелкие неприятности сыпались одна за другой: у третьего буксира полетела рулевая тяга, починка заняла полдня; двое бойцов подхватили лихорадку от комариных укусов; на одной из стоянок медведица с двумя медвежатами вышла к самому берегу и устроила переполох среди часовых, приняв наши костры за приглашение. Стрелять не стали, отпугнули шумом. Зато на перегоне до Твери рыба шла косяками, и повара наловили столько, что два дня кормили армию свежей ухой вместо осточертевшей солонины.

В Твери мы задержались на полдня. Это была ключевая точка снабжения: Разумовская по нашей договорённости подготовила склады с провиантом, боеприпасами и медикаментами. Я встретился с доверенным человеком княгини и передал подробное донесение о водных Бездушных: свои соображения насчёт очагов на Волге и Шексне, описание тварей, рекомендации по защите судов. Пусть Разумовская доведёт до соседних княжеств. Водяные, как их уже окрестили мои бойцы, были проблемой не только нашего каравана.

После Твери Волга обмелела окончательно, превратившись в неширокую, петляющую между холмами реку. Берега стали выше, покрылись сосновым бором, воздух пах смолой и прогретым песком. У Верхневолжского озера караван перестроился в одну колонну, суда шли след в след через мелкие протоки. Если бы не гидроманты, килевые баржи вовсе бы не прошли, сев на мель.

Канал до озера Охват оказался узким и заросшим камышом, и гидроманты в буквальном смысле протаскивали баржи сквозь зелёную стену, раздвигая воду перед носами судов. На Западной Двине стало легче. Река несла нас вниз по течению, буксиры отдыхали, бойцы впервые за две недели получили возможность нормально размяться на палубах, не прячась в трюмах. Местность вокруг постепенно менялась: русские берёзовые перелески уступили место пологим холмам с редкими хуторами, речь на причалах зазвучала с характерным мягким акцентом. Мы входили в белорусские земли.

К началу третьей недели похода на горизонте показались невысокие стены и златоглавые купола церквей Витебска.

В город я входил тихо. Основной караван встал в пяти километрах выше по течению, в заросшей ольхой излучине, где суда укрылись за островком. Бойцы разбили лагерь на берегу, замаскировав его под стоянку торговцев. К городским причалам подошли только два струга с моей личной охраной и товаром для прикрытия. Таможенники проверили груз, нашли тюки ткани, бочки с дёгтем и ящики с кузнечным инструментом. Оружия, доспехов и двух тысяч солдат они не обнаружили, потому что искать было нечего.

Заявиться к витебскому князю напрямую я не мог. Технически мог, конечно: Императорская воля пробила бы любую охрану, а из дворцовой стражи никто не посмел бы преградить путь. Только после такого визита переговоры начались бы с позиции, в которой я выглядел бы захватчиком, вломившимся с шашкой наголо в чужой дом. Мне нужен был посредник.

Коршунов, как всегда, подготовился заранее. Ещё в Москве, на торжествах, среди иностранных гостей присутствовала делегация Белой Руси. Их послы были приглашены как ключевые союзники Московского Бастиона. Родион установил, что один из них, боярин Дорошевич, представлял именно Витебское княжество. Его-то мы и нашли в городе на второй день после прибытия. Дорошевич узнал меня и после короткого разговора согласился передать князю просьбу о личной аудиенции. Тему я обозначил скупо: безопасность Белой Руси. Достаточно расплывчато, чтобы не выдать замысел, и достаточно весомо, чтобы заинтриговать.

Станислав Юрьевич принял меня на следующее утро. Без огласки, в малом кабинете княжеского дворца. Я пришёл с тремя охранниками, которых оставил у дверей.

Витебский князь оказался полноватым мужчиной с рыжеватой щетиной и обликом бухгалтера, а не дворянина. Он усадил меня в кресло напротив, велел принести чай и сразу перешёл к делу, едва я успел закончить приветствие.

— Князь Платонов, — начал он, откинувшись на спинку стула, — ваше имя в последний год звучит часто. Четыре княжества за полтора года… Москва делает вид, что не замечает, а значит, одобряет. Так чего вы хотите от Витебска?

Я оценил его про себя. Прямой, деловитый, недоверчивый. К русским князьям относился со скепсисом, заработанным годами общения с Москвой, которая поставляла белорусам достаточно оружия, чтобы те не погибли, но недостаточно, чтобы отбили Бастион. По донесениям Коршунова Станислав смотрел на запад, в сторону Речи Посполитой, и видел там торговые перспективы, которых восток не предлагал. При всех своих недостатках он был человеком практичным, а с практичными людьми я умел находить общий язык.

— У меня три цели, — сказал я. — Первая: я прокладываю речной торговый путь из моих территорий в Белую Русь напрямую, минуя московских посред…

— В обход Голицына? — перебил Станислав, подавшись вперёд. Перо в его пальцах замерло.

— Именно. Ока, Волга, Западная Двина. Прямой маршрут, без московских наценок. Мне нужно торговое соглашение с Витебском.

Идея попала точно в его мировоззрение. Станислав смотрел на меня с первым проблеском настоящего интереса.

— Вторая, — продолжил я. — Мне стало известно, что в конце недели состоится свадьба вашего старшего сына. Я прибыл с поздравлениями и свадебным даром.

— Каким? — вскинул бровь собеседник.

— Пятьдесят килограммов Сумеречной стали. Для наследника.

Рыжеватая щетина дрогнула. Станислав, при всей своей невозмутимости, не ожидал такого подарка. Пятьдесят килограммов Сумеречной стали стоили целое состояние. Из этого количества металла можно было выковать пяток полных комплект оружия и доспехов, которым позавидовал бы любой рыцарь Ордена.

— И третья, — закончил я, выдержав паузу. — У меня есть информация, касающаяся безопасности всех белорусских княжеств. Я хотел бы озвучить её не в разговоре с одним князем, а в присутствии…

— Всех, — закончил за меня Станислав. Привычка перебивать собеседника на полуслове снова дала о себе знать.

Он чувствовал, что за двумя названными целями именно третья является главной, которую я пока толком не озвучил. Мне не требовался дар менталиста, чтобы прочитать его мысли: русский князь, наделавший немало шума за последнее время, с подарками для наследника и с просьбой собрать всех князей. Речь пойдёт о чём-то крупном, судьбоносном. Весь вопрос был в том, хочет ли он в это ввязываться.

— Все семь князей будут на свадьбе, — произнёс он после молчания. — Включая Рогволодова. Если хотите поговорить с ними, я могу организовать это в неформальной обстановке, без протокола Рады. Как гостю торжества вам это будет удобнее. Оставайтесь в Витебске, князь Платонов.

Я охотно принял приглашение.

Следующие пять дней я провёл в городе, разместившись с ближним кругом в гостевом доме у речной пристани. Армия оставалась за городом. Бабурин ежедневно докладывал обстановку в лагере.

Свадьба наследника Витебского княжества оказалась событием масштабным, шумным и затяжным. Три дня застолий, поздравлений, конных состязаний и фейерверков. Я терпеливо отсидел положенное на пиру, преподнёс дар от своего имени и дождался нужного момента.

На вечер второго дня Станислав, как мы и договаривались, собрал князей на закрытое совещание в малом зале дворца. Без свиты, без советников, без охраны. Только семеро князей, Данила Рогволодов и я.

Зал был невелик: дубовый стол, восемь кресел, камин, карта Белой Руси на стене. Я вошёл последним и занял место напротив двери, спиной к камину, откуда просматривались все лица.

Изучая собравшихся, я мысленно раскладывал каждого по полочкам.

Казимир Адамович Полоцкий, текущий председатель Княжеской Рады, сидел во главе стола. Невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой. Его лицо выражало спокойную, выжидательную доброжелательность, за которой я угадывал рачительного хозяина, привыкшего считать каждый грош и избегать рисков. Военным он не был и не притворялся.

Рядом с ним расположился Тихон Петрович Гомельский, худощавый мужчина с длинным лицом и осторожными глазами, державшийся так, словно боялся, что его мнение кому-то не понравится.

Владислав Сигизмундович Брестский, напротив, откинулся в кресле с видом человека, которого оторвали от куда более приятных дел, а именно неумеренного поглощения клюквенной настойки.

Ростислав Михайлович Могилёвский, грузный и немолодой, с тяжёлыми мешками под глазами, выглядел так, будто хотел только одного: чтобы его оставили в покое.

Мстислав Давыдович Гродненский, негромкий рассудительный человек с мягким взглядом, сидел чуть в стороне, прислушиваясь ко всем одновременно. По опыту общения с подобными людьми я знал, что именно такие тихие наблюдатели чаще всего оказывались решающим голосом в любом споре.

Всеволод Борисович Солигорский сидел прямо, со скрещёнными на груди руками, и смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением. Заранее был против, ещё не зная, о чём пойдёт речь.

Наконец, Данила Глебович Рогволодов. Минский князь в изгнании. Я выделил его из остальных сразу. Крепкий, широкоплечий мужчина ростом чуть ниже среднего, стриженный коротко, по-военному. Обветренное лицо с перебитым носом и тёмно-карими, глубоко посаженными глазами. Костюм, сидевший на нём нем не очень ладно, на лацкане серебряная фибула с гербом Минска. Явно привык к камуфляжу с разгрузкой и бронежилетом, а не такой вычурной одежде. Руки рабочие, с мозолями и старыми шрамами. Он единственный из всех собравшихся выглядел как солдат, пришедший с поля, а не с банкета. Когда я входил, Данила окинул меня коротким оценивающим взглядом, каким опытный командир встречает незнакомого бойцы, прикидывая, стоит ли тот чего-нибудь в бою.

Станислав коротко представил меня и передал слово. Я поднялся.

— Господа, я буду краток. Я намерен отбить Минский Бастион у Ордена Чистого Пламени.

Тишина продержалась три секунды. Потом Солигорский фыркнул, Полоцкий приподнял брови, а гомельский князь непроизвольно подался назад. Брестский впервые за вечер посмотрел на меня с интересом. Мстислав Гродненский не изменился в лице, только чуть наклонил голову, прислушиваясь.

Данила Рогволодов не двинулся. Его глаза сузились, пальцы сжали подлокотники кресла, и я прочитал в его взгляде напряжённое, голодное внимание.

— Я привёл две тысячи бойцов, — продолжил я, — включая гвардейцев в доспехах из Сумеречной стали. Тридцать боевых магов, среди них Магистры и Мастера высших ступеней. Дюжину орудий с боеприпасами на два месяца активных действий.

Я перечислил свои кампании: Владимир, Гаврилов Посад, Муром, Ярославль, Кострома. Не хвастаясь, а давая представление о боевом опыте корпуса. Эти люди не слышали о большинстве сражений из первых рук, только слухи и искажённые версии из Эфирнета.

— От Белой Руси мне нужны проводники, знающие местность вокруг Бастиона, — продолжил я. — Разведданные об Ордене: расположение гарнизонов, маршруты патрулей, численность, вооружение. Тыловое снабжение. В идеале — совместные боевые действия, хотя бы ополчение на фланги и заслоны.

— А что вы хотите от Бастиона? — задал вопрос Казимир Полоцкий, и его спокойный голос прозвучал как удар молотка по столу.

— Технологическую документацию, — ответил я. — Доступ к производственной базе на время, необходимое для копирования. Оборудование, которое смогу вывезти. Специалистов, если кто-то из них выжил и согласится сотрудничать. После этого Минск возвращается Белой Руси. Полностью.

Я произнёс это ровно, без нажима. Именно потому, что знал, как это прозвучит, и хотел, чтобы князья переварили услышанное без давления.

Решение не забирать Бастион себе далось мне не из великодушия. Занять Минск означало стать новым Орденом в глазах белорусов и остального Содружества. Бастионы ударили бы по узурпатору, и я оказался бы в войне на два фронта. К тому же Минск находился в тысяче километров от моих владений. Удерживать его было невозможно даже при наличии портала, которого у меня в Угрюме пока не было. Чужой Бастион мне не нужен. Мне нужен свой. С минскими чертежами, документацией и специалистами я смогу построить собственный производственный центр на своей земле, под своим контролем.

— Дело ясное, — протянул Данила Рогволодов, — предложение заманчивое.

Он помолчал, разглядывая меня, потом спросил:

— Вот только у вас всего две тысячи бойцов и тридцать магов против укреплённого Бастиона. Вы понимаете, что Орден за пятьдесят лет превратил Минск в крепость, которую не возьмёшь лобовой атакой?

— Поэтому я здесь, а не под стенами Бастиона, — просто ответил я.

Рогволодов чуть наклонил голову, принимая ответ.

— У меня двадцать лет разведданных, — сказал он, понизив голос. — Маршруты патрулей, расписание смен, расположение каждого гарнизона, имена командоров. Я знаю, где стены тоньше, где гарнизон реже, куда не достаёт артиллерия. Сорок боевых операций, князь Платонов. Ни одна не дала стратегического результата, потому что у меня не было силы для решающего удара. Если вы действительно привезли эту силу, я знаю, куда её направить.

Он произнёс это без пафоса, ровным, деловым тоном, каким докладывают обстановку перед боем. Неоправдавшиеся ожидания уместились в несколько фраз, и именно эта сдержанность убедила меня больше, чем любые клятвы.

Реакция остальных князей разложилась по спектру, который я ожидал. Казимир Полоцкий задавал осторожные, обтекаемые вопросы о гарантиях и последствиях. Тихон Гомельский хотел знать, как отреагирует Москва. Владислав Брестский поинтересовался, какую долю трофеев получит Белая Русь. Ростислав Могилёвский зевнул, прикрыв рот ладонью. Всеволод Солигорский цедил слова сквозь зубы, интересуясь, не является ли это очередной авантюрой, которая обойдётся Белой Руси в тысячи жизней.

Обсуждение затянулось. Князья прощупывали мои намерения, задавая одни и те же вопросы в разных формулировках. Я отвечал спокойно, конкретно, без преувеличений. Называл цифры, показывал на карте направления. Данила слушал, изредка вставляя короткие уточнения, касавшиеся орденских укреплений, о которых знал больше любого из присутствующих.

Среди десятков вопросов, летевших со всех сторон стола, я поначалу не выделял ничего необычного. Кто-то спросил, кто будет контролировать Бастион в первые месяцы после освобождения. Иной князь уточнил, будет ли торговое соглашение распространяться на все княжества. Негромкий голос поинтересовался, по какому маршруту я планирую подойти к Бастиону, с юга или с востока, и я ответил уклончиво, не придав вопросу значения. Прозвучало требование гарантий, что русские войска покинут территорию Белой Руси после операции. Вопрос о сроках. Снова вопрос, на этот раз о времени развёртывания артиллерии. Кто-то коротко уточнил состав магического корпуса. Уточнение о снабжении. Кто-то поинтересовался, как отреагирует Москва на боевые действия у границ Содружества.

Потом тот же спокойный голос спросил, сколько дней мне потребуется на переброску войск из лагеря к стенам Бастиона.

И тут я остановился.

Вопросы, которые я до этого пропускал как фон, вдруг сложились в последовательность. Маршрут подхода. Время развёртывания артиллерии. Сроки переброски. Каждый из них по отдельности звучал разумно, каждый маскировался под деловую обеспокоенность союзника. Вместе же они составляли перечень сведений, критически важных для обороняющейся стороны.

Я не подал виду. Ответил на вопрос расплывчато, перевёл разговор к другой теме и позволил обсуждению продолжиться ещё несколько минут, мысленно восстанавливая, кто именно задавал каждый из этих вопросов. Потом поднялся, положив ладони на стол, и обвёл взглядом собравшихся.

— Однако прежде чем мы продолжим обсуждение, господа, стоит решить ещё один вопрос, — сказал я, и мой голос изменился.

Я вплёл в слова Императорскую волю. Не грубо, не молотом по черепу, а плавно, нарастающей волной давления, от которой тяжелели веки и расслаблялись мышцы. Воздух в зале загустел, стало труднее дышать, как перед грозой. Полоцкий побледнел, вцепившись в подлокотники. Гродненский прикрыл глаза, сопротивляясь давлению с выражением болезненной сосредоточенности на лице. Солигорский побагровел и открыл рот, собираясь возмутиться, но не смог произнести ни слова. Витебский дёрнулся, опрокинув кубок, и замер с расширенными глазами, не в силах пошевелиться. Гомельский вжался в спинку кресла, обхватив себя руками, как от озноба. Брестский, секунду назад изображавший скуку, выпрямился с перекошенным лицом, тяжело и часто дыша. Могилёвский обмяк, уронив подбородок на грудь, и лишь мелкая дрожь в пальцах выдавала, что он в сознании. Рогволодов, прищурился, стиснув зубы, и его ладонь легла на рукоять ножа у пояса.

— Если среди нас есть человек, сотрудничающий с Орденом, — произнёс я, вкладывая в каждое слово силу, которая давила на разум, обходила волю и проникала в самую суть, — пускай он встанет.