Император Пограничья 20

Глава 8

Князь Рогволодов Данила Глебович проснулся за полчаса до рассвета, как просыпался каждый день последние двадцать лет. Привычка, вбитая в тело юностью, проведённой в сражениях, давно перестала требовать будильника или чужого окрика. Он лежал несколько секунд с открытыми глазами, глядя на низкий потолок с тёмным пятном сырости в углу, которое не удавалось вывести третий год, потом сел на койке, опустив босые ноги на холодные доски пола.

Три комнаты в боковом крыле полоцкого княжеского дворца. Спальня, кабинет, крохотная прихожая, служившая одновременно гардеробной и складом. Мебель казённая, старая, крепкая: шкаф с покосившейся дверцей, письменный стол с чернильными пятнами на столешнице, два стула, из которых один скрипел при малейшем движении. Чужие стены, чужой дворец, выделенное крыло, предоставленное из милости полоцким князем его предкам, когда те оставили Минск. Три поколения Рогволодовых населяли эти комнаты. Три поколения князей без столицы, и каждый утром смотрел на то же пятно сырости на потолке.

Одевшись, Данила прошёл в кабинет, где на стене висела подробная карта, утыканная цветными булавками. Красные обозначали постоянные гарнизоны Ордена: четырнадцать точек, от северных застав до Минского Бастиона в центре. Синие — маршруты патрулей, менявшиеся каждые две-три недели, хотя закономерность в ротации Данила вычислил ещё восемь лет назад. Жёлтые — имена комтуров и примерная численность подразделений, записанные мелким почерком на крохотных бумажных клочках, приколотых рядом с булавками. Он знал каждое из этих имён. Знал, кто из командиров осторожен, а кто горяч и склонен к необдуманным вылазкам. Знал, в какое время суток меняются караулы на южных заставах, и сколько минут занимает пеший переход между двумя ближайшими дозорными вышками на восточном участке.

Двадцать лет разведки, спрессованных в булавки на чужой стене.

На столе лежала серебряная фибула. Небольшая, размером с половину ладони, потемневшая от времени, с чеканным изображением зубра на фоне крепостной стены. Герб Минского Бастиона. Данила взял её привычным движением, повернул пару раз в пальцах, разглядывая знакомый до мельчайших царапин рисунок, и приколол к лацкану куртки. Ритуал, который он выполнял каждое утро уже двадцать лет, с того дня, когда отец снял фибулу с собственной груди и передал ему. Отец получил её от деда. Дед получил её от старшего брата, князя Всеслава Брячиславича, до того как тот повредился умом. Вместе с фибулой передавалось и негласное обязательство: вернуть Минск. Три поколения носили эту реликвию, и ни одному не удалось выполнить обязательство, которое она несла.

Данила натянул армейские ботинки, проверил шнуровку и вышел из комнаты. По коридору бокового крыла до парадного зала, откуда местный князь должен был подключиться к заседанию Княжеской Рады, было три минуты пешком. Он шёл, не торопясь, тяжёлой ровной походкой, от которой поскрипывали старые половицы. Два дворцовых служителя, попавшихся навстречу, посторонились, молча опустив глаза. К потомкам Чародея в Полоцке относились с опаской. Их обходили стороной, опасаясь, что чужое несчастье может оказаться заразным, как холера.

Нужный ему зал располагался на втором этаже дворца, в просторном помещении с высокими окнами и длинным дубовым столом посередине. Полоцкий князь уже сидел во главе стола, перебирая бумаги, когда Данила вошёл. Невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой и привычкой говорить медленно, взвешивая каждое слово. Хороший хозяин, рачительный управленец, абсолютно никудышный военный. Впрочем, от него военных талантов никто и не ждал.

— Рано ты сегодня, Данила Глебович, — заметил Казимир, подняв голову от бумаг.

— Как всегда, Казимир Адамович, — в тон ему ответил Данила, опускаясь на свой стул.

Остальные участники заседания присутствовали через магофоны и скрижали, расставленные вдоль стола. Небольшие экраны светились голубоватым светом, высвечивая лица князей, каждый в своём кабинете, за сотни километров друг от друга. Семь княжеств, семь голосов. Когда-то над ними стоял восьмой — глава Минского Бастиона, предок Данилы, чей голос имел право вето. Теперь восьмого голоса не было, а стул Данилы в Раде считался скорее данью традиции, чем обладающим реальным политическим весом.

Повод для созыва заседания был рутинным. Разведка зафиксировала перемещение орденских патрулей на южной границе: два дополнительных разъезда появились на участке между Слуцком и Бобруйском, чего раньше не наблюдалось. Данила не пропускал ни одного заседания, где обсуждался Орден, даже если речь шла о перемещении отары плешивых овец на нужды рыцарей с одной заставы на другую.

Казимир начал с доклада о военных закупках. Голицын увеличил объёмы поставок после прошлогоднего скандала с ливонским послом, арестованным в Москве за попытку отравить самого московского князя. Партия автоматов прибыла в срок, бронежилеты и боеприпасы тоже. Казимир перечислял цифры ровным голосом, время от времени заглядывая в бумаги. Данила слушал молча, положив тяжёлые ладони на стол. Привычные числа, привычный итог: поставок хватало для обороны границ, и не более того. Московские винтовки помогали отбиваться от ливонских рейдов. Для чего-то большего их было недостаточно, и Данила знал, что так будет всегда. Голицын торговал зависимостью. Давал ровно столько, чтобы белорусы не погибли, и ни патроном больше, потому что Белая Русь с собственным Бастионом стала бы независимой, а независимая Белая Русь Содружеству нужна была, как пловцу якорь на шее.

Дело ясное, не для них старались.

Витебский князь Станислав Юрьевич, полноватый мужчина с рыжеватой щетиной и привычкой перебивать собеседника на полуслове, предложил расширить контакты с Речью Посполитой. Поляки тоже воевали с Ливонией, у них имелись оружейные мастерские и подготовленные наёмные роты. Голос из скрижали звучал бодро, энергично. Данила смотрел на экран и ждал, когда витебский князь закончит. Идея была старой, обсуждавшейся не менее десяти раз за последние пять лет. Поляки действительно враждовали с ливонцами, однако они с такой же регулярностью пробовали на прочность западные границы самой Белой Руси. Покупать оружие у соседа, который при случае сам охотно пустит его в ход против тебя, было затеей сомнительной.

Мстислав Давыдович, князь Гродненский подал голос следующим — негромко, рассудительно, как обычно говорят люди, привыкшие улаживать чужие споры:

— Станислав Юрьевич дело говорит. С поляками можно работать, тем более что у нас общий противник. Ливония сейчас куда опаснее для наших границ, чем Орден. Рыцари сидят за стенами и не высовываются, а ливонские рейды каждую весну обходятся нам в десятки жизней. Может, стоит сосредоточиться на том, что горит прямо сейчас, а не на том, что горело полвека назад?

Когда Мстислав замолчал, Данила заговорил, проигнорировав сказанное. Коротко, без предисловий, так, как привык говорить в штабных палатках перед рейдами.

— Дело ясное, что московского оружия не хватает, — произнёс он, чуть подавшись вперёд. — И не хватит. На нашему счету сорок операций за двадцать лет. Ноль стратегических результатов. Четыре тысячи двести семнадцать убитых и покалеченных. Я помню статистику по каждому году, по каждому рейду, если кому интересно. Партизанские стычки, диверсии, засады, и ни один орденский гарнизон за это время не пал. Дело ясное, что ни москвичи, ни поляки за нас эту войну не выиграют. А мы можем ещё двадцать лет просидеть на московских подачках, и уже мой сын зачитает ту же статистику, только цифры потерь в ней будут больше.

Тишина повисла в зале и в каждом из пяти голубоватых экранов. Полоцкий князь чуть нахмурился, побарабанив пальцами по столу. Гомельский молодой князь опустил взгляд. Могилёвский государь разглядывал что-то за пределами экрана.

Прямота Данилы раздражала членов Рады. Он знал это и давно перестал переживать. Казимир предпочитал обтекаемые формулировки и дипломатические экивоки, Станислав любил говорить о «перспективах» и «горизонтах возможностей». Данила резал по живому: голые цифры потерь, названия рейдов, в которых погибали конкретные люди с конкретными именами, и никаких красивых слов.

Витебский князь, выслушав чужую тираду, побагровел, и тут с экрана магофона раздался раздражённый голос солигорского князя Всеволода:

— Легко считать чужие потери, сидя в чужом дворце. Мои люди гибнут на этих рейдах не меньше твоих. Нет стратегического результата? А что ты предлагаешь взамен, кроме того, чтобы ткнуть нас носом в цифры⁈ И вообще, потомку Чародея следует дважды подумать, прежде чем раскрывать свой рот на Раде.

Пальцы Данилы на столешнице дрогнули. Лицо его окаменело, превращаясь в ту хмурую, непроницаемую маску, которую носил на переговорах, допросах и похоронах. Он не ответил. Не потому что нечего было сказать, а потому что ответа на эти слова не существовало. Любой ответ выглядел бы оправданием, а оправдываться означало признать за собеседником право судить. Рогволодов промолчал, и тишина после его молчания была красноречивее любой реплики.

— Господа, мы здесь не для того, чтобы сводить счёты, — вмешался Мстислав Давыдович, и голос его из гродненской скрижали прозвучал с мягкой укоризной. — Данила Глебович прав в одном: того, что есть, недостаточно. Вопрос в том, как распорядиться тем, что имеем. Орден сидит в Минске полвека и простоит ещё столько же, если мы будем тратить силы на взаимные пикировки. Давайте лучше обсудим патрули и разойдёмся — у каждого из нас хватает забот в собственном княжестве.

Казимир кашлянул, переводя разговор на технические вопросы по злосчастным патрулям, и заседание потекло дальше. Обсуждали перемещения рыцарских разъездов, согласовывали графики наблюдения, распределяли расходы на содержание приграничных дозоров. Данила участвовал, отвечал на вопросы, давал рекомендации. Голос его был ровным, деловитым.

Внутри было привычно пусто. Давно знакомая пропасть, которая ощущалась каждый раз, когда кто-то произносил имя Чародея в его присутствии, обращая это имя в упрёк.

Всеслав «Чародей» Брячиславич. Двоюродный дед, могущественнейший метаморф Белой Руси, князь, под чьей рукой Минский Бастион был сильнейшим в союзе. Потом пришёл Гон. Семья Всеслава по несчастливой случайности оказалась за пределами Бастиона, в Гродно, у родни. Бездушные прорвали оборону города. Жена, двое детей — все погибли.

Всеслав, находившийся в это время в Минске, узнал о гибели семьи и сломался. Горе переплавилось в одержимость: найти причину, найти виноватого. Кто-то должен был ответить за смерть жены и детей, и безумный разум требовал объяснения, которое можно ухватить и к которому можно прибить свою ненависть. Орденские проповедники нашли его в этом состоянии. Были терпеливы, неотступны, ласковы. Всеслав искал виноватого — они дали ему виноватого. Их яд сочился медленно и неуклонно: технологии Бастиона приманили Бездушных, как мёд приманивает мух. Твоя семья погибла из-за машин и станков. Откажись от технологий — и Гон не вернётся.

Всеслав поверил.

Сломленный горем, некогда великий маг сдал Бастион без боя, убеждённый, что спасает свой народ от следующей волны тварей. Орден вошёл в Минск «освободителем от технологической скверны», и народ, потрясённый решением князя, не сопротивлялся. Кто поднимет руку на Чародея?

Во время следующего Гона Всеслав умер. Одни говорили, от горя. Другие — от осознания чудовищной ошибки, ведь Гон пришёл снова, несмотря на запечатанный Бастион, и доктрина Ордена оказалась ложью. Орден к тому моменту укрепился так, что выбивать его стало некому. Род Рогволодовых не уничтожили. Оставили в живых, что было хуже. Позволили потомкам Чародея сохранить титул «князей Минских» в насмешку. Князья без столицы, правители без города.

Данила не оправдывал Всеслава. Не искал утешительных объяснений вроде «его обманули» или «он не виноват». Обманули — да. Потерял разум от горя — да. Однако князь, сдающий свой город, виновен при любых обстоятельствах. Даже безумный. Потому что князь обязан быть сильнее безумия, сильнее горя, сильнее любой пропаганды, или не быть князем вовсе. Эта вина рода была не абстракцией. Данила жил с ней каждый день, прикалывая фибулу к куртке. Каждый белорус знал, почему Минский князь не улыбается на пирах.

Дед, брат Всеслава, пытался исправить ошибку силой. Собрал дружину и повёл в лобовой рейд на орденский гарнизон. Бессмысленная атака, о которой Данила знал всё, включая каждую тактическую ошибку. Дед погиб, половина людей погибла, гарнизон устоял.

Отец пошёл другим путём: двадцать лет писал письма в Москву, просил аудиенции, составлял меморандумы, заключал союзные договоры. Умер с пониманием, что Голицыны никогда не помогут в той мере, в какой это необходимо Белой Руси.

Данила извлёк уроки из обоих примеров: ни героизм в лоб, ни дипломатия по отдельности не работают. Нужна внешняя сила, которой у Белой Руси нет и никогда не было. Нужен союзник, у которого она есть. Двадцать лет он ждал такого союзника. Пока — безрезультатно.

Заседание Рады закончилось ничем, как заканчивалось всегда. Согласовали финансирование дозоров, отметили перемещение патрулей, поручили разведке уточнить данные. Привычные слова, привычные решения, за которыми не стояло ничего, способного изменить расклад сил. Экраны скрижалей погасли один за другим, и зал опустел.

Данила вернулся в свои три комнаты, снял куртку и повесил её на крючок у двери. Серебряная фибула тускло блеснула в свете настольной лампы. Зубр на фоне крепостной стены. Он посмотрел на неё, постоял секунду, отвернулся и сел за стол, придвинув к себе карту с булавками. Красные, синие, жёлтые точки. Четырнадцать гарнизонов, восемнадцать маршрутов, десятки имён. Данила провёл пальцем по южному участку, где появились два новых разъезда, и взял карандаш, чтобы отметить изменения.

Делать то, что делал каждый день. Готовиться к войне, которую его предок проиграл без боя. Ждать союзника, который, возможно, никогда не придёт. Ждать и не сдаваться, потому что сдаваться в его роду уже пробовали, и ничего хорошего из этого не вышло.

Месяц. Целый месяц ушёл на то, чтобы превратить замысел в действие, и за этот месяц я убедился в старой истине: война зачастую выигрывается не на поле боя, а на складах и в кабинетах, где считают бочки с солониной и подковы для лошадей.

Первой задачей стали суда. Две тысячи человек с оружием, припасами и артиллерией не посадишь на пяток рыбацких лодок. Коршунов через своих людей начал скупать и фрахтовать речной флот. Работал осторожно, через подставных купцов и доверенных посредников, никогда не нанимая больше двух судов у одного владельца.

За три недели собрали то, что требовалось: пятнадцать крупных судов: расшивы, широкие грузовые плоскодонные посудины, и баржи двух видов. Изначально планировалось брать только плоскодонные суда — они безопаснее на мелководье. Однако в сжатые сроки собрать необходимое количество таких оказалось невозможно, пришлось фрахтовать в том числе килевые баржи. Получилась разношёрстная флотилия, зато укомплектованная

Каждая расшива и баржа с относительным комфортом вмещала до ста двадцати человек или до двухсот при сверхплотной посадке. Кое-кто из офицеров предлагал набить туда по сто восемьдесят бойцов, но это превратило бы для них всё путешествие в настоящую муку. И к конечной точке вместо боеспособной армии я получил бы вымотанных и выжатых досуха доходяг.

Также зафрахтовали шесть средних ладей по пятьдесят пять мест. Четыре быстроходных струга для офицерского состава, магов, гвардейцев и разведки, по сорок человек на каждом. И шесть буксиров, которые потянут тяжелогружёные баржи вверх по течению, где оно будет работать против нас.

Суда стягивались к Мурому поодиночке, с интервалом в два-три дня, чтобы внезапное скопление флота у пристаней не вызвало вопросов. Каждое судно приходило под торговым флагом с грузом зерна, льна или строительного леса, и разгружалось на складах, арендованных через купеческую гильдию. Со стороны всё выглядело как обычная летне-осенняя навигация, когда торговцы спешат перебросить товары до ледостава.

Секретность я строил в несколько слоёв. Коршунов запустил через надёжных людей слух о том, что я уеду инспектировать южные границы, а затем планирую визит к Разумовской в Тверь для переговоров о поставках кристаллов Эссенции. Эта легенда объясняла моё отсутствие на публике минимум на три недели, а Разумовская, предупреждённая заранее, согласилась подтвердить визит, если кто-то станет наводить справки.

На случай, если поход затянется дольше, Коршунов подготовил вторую ступень: двойник, офицер примерно моего роста и телосложения, должен был «вернуться» во владимирский дворец и показываться в окнах кабинета с достаточной нерегулярностью, изображая князя, занятого делами после поездки. Это давало ещё несколько недель, прежде чем кто-то заподозрит подмену.

Погрузка двух тысяч бойцов заняла четверо суток. Людей выводили из казарм не ротами, а мелкими группами по двадцать-тридцать человек, переодетых в гражданское. Выходили через разные ворота, в разное время, по разным маршрутам и стягивались к пристаням у Муромского затона, расположенным ниже города, где баржи стояли борт о борт у глинистого берега. Каждая группа знала только свой маршрут и номер судна. Командирам рот я отдал приказ: кто заговорит о цели похода за пределами своего судна, будет судим по законам военного времени.

Легенда для оставшихся гарнизонов была проста: отборные подразделения переведены на учебные сборы в Угрюм. Отсутствие двух тысяч человек в четырёх городах, где общая численность армии превышала десять тысяч, заметить было непросто, тем более что Буйносов-Ростовский по моему приказу произвёл ротацию гарнизонов, перебросив подразделения между городами, чтобы замаскировать убыль.

Экспедиционный корпус я собрал из лучших людей. Больше сотни гвардейцев в полных доспехах из Сумеречной стали. Первый и второй полки — ветераны владимирской, муромской и ярославской кампаний. Три десятка магов боевого профиля, включая шестерых гидромантов, без которых весь замысел терял смысл. Дюжина орудий полевой артиллерии, разобранных и уложенных в длинные деревянные ящики с маркировкой «хозяйственный инвентарь». Ящики со снарядами значились как «чугунные сковородки». Любой таможенник, сунувший нос в трюм за пределами моих территорий, увидел бы аккуратно сложенный груз, подкреплённый безупречными торговыми грамотами с печатями муромской купеческой гильдии.

Припасы я распределил по маршруту. Грузить всё в Муроме означало посадить баржи по ватерлинию и сделать их неуправляемыми на мелководной Оке. В Муроме загрузили сухари, солонину и боеприпасы на первые несколько дней пути. В Костроме Черкасский заготовил вторую партию: крупы, вяленое мясо, медикаменты. В Ярославле ждала третья закладка, организованная людьми Коршунова. Основную же массу припасов, рассчитанную на всю оставшуюся дорогу до Витебска и дальше, я приказал сосредоточить в Твери. Разумовская, к которой я обратился с просьбой о содействии, выделила складские помещения и помогла закупить провиант через местных поставщиков. Всё, что потребуется для полноценной кампании, я рассчитывал приобрести уже в Витебске, у белорусских князей.

Оборону территорий, как и собирался, я поручил Буйносову-Ростовскому. Генерал получил полномочия главнокомандующего всеми оставшимися силами, чёткие инструкции на случай нападения со стороны Смоленска или иного противника и подробный перечень действий при обострении обстановки на любом из направлений. Гражданское управление всеми четырьмя территориями легло на Ярославу. Безбородко оставался в Муроме, Черкасский в Костроме, Игнатий Платонов в Угрюме, каждый со своими полномочиями и планами действий на разные случаи, прописанными мной лично. Связь предлагалось поддерживать через магофоны.

Накануне отплытия я нашёл Ярославу в нашей спальне. Жена сидела за письменным столом, перебирая бумаги, и подняла на меня прищуренный взгляд, который означал, что она уже знает, зачем я пришёл, и заранее этим недовольна.

— Если Потёмкин двинет войска, — начал я без предисловий, опустившись на край кровати, — Буйносов отведёт основные силы к Владимиру. Костромское направление закроет Черкасский с местным гарнизоном и ополчением. Ярославское — Ленский со вторым полком. Твоя задача — координация, политические решения и связь с Москвой. Голицын обещал не допустить прямой агрессии Смоленска, этим обещанием можно пользоваться, напоминая ему через Василису.

— Я помню, — ровным голосом отозвалась Ярослава, не отрываясь от бумаг.

— Если возникнут проблемы с боярами — действуй жёстко. У тебя есть Крылов и полномочия княгини. Суды, аресты, конфискации — на твоё усмотрение. Если кто-то попытается воспользоваться моим отсутствием для мятежа, не жди моего возвращения, подавляй сама.

— Я помню, — повторила она с чуть заметным нажимом на каждом слове.

— Если я не вернусь…

Ярослава, наконец, подняла голову. Серые глаза смотрели на меня без испуга, со спокойной твёрдостью, за которую я полюбил её ещё тогда, когда она была командиром наёмников, а не княгиней.

— Если ты не вернёшься, — закончила она за меня, — я удержу всё, что ты построил. Буйносов подчинится мне, Безбородко и Черкасский тоже. Угрюм не сдам. Владимир не сдам. И когда вырастет наш сын, он получит княжество, а не руины. Всё верно?

Я открыл рот и закрыл. Открыл снова.

— Наш сын? — переспросил я, чтобы чем-то заполнить тишину.

Ярослава посмотрела на меня с тем выражением лёгкого превосходства, которое появилось у неё оттого, что она знала нечто, чего не знал я, что случалось нечасто.

— Четыре недели, — сказала она спокойно. — Светов подтвердил вчера. Я собиралась сказать тебе сегодня вечером, за ужином, но раз уж ты пришёл раздавать инструкции на случай своей гибели…

Четыре недели… Я смотрел на неё, и мысли, только что выстроенные в чёткий порядок маршрутов, графиков и резервных планов, рассыпались, как строй новобранцев при первом залпе. Ярослава. Мой ребёнок. Наш ребёнок…

Во второй жизни, которую я даже не просил, в теле, которое досталось мне случайностью или чьей-то волей, мне дали то, чего я не ждал и не смел просить. И вот эта женщина, сидя за столом с отчётами в руках и с тем же решительным прищуром, с каким отдавала приказы Северным Волкам, сообщила мне это между выслушиванием пунктов инструкций на случай осады.

— Почему ты решила, что сын? — спросил я, потому что всё остальное, что рвалось наружу, было слишком большим для слов.

— Чутьё, — ответила она, и уголок её рта дрогнул в сдержанной улыбке. — Светов говорит, на таком сроке ещё нельзя определить, но я-то знаю.

Я обошёл стол. Положил ладонь ей на живот — осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому. Ничего. Только тепло кожи под тканью платья. Слишком рано для того, чтобы почувствовать. Ярослава накрыла мою руку своей, и я ощутил, как холодны её пальцы.

Через миг её лицо стало серьёзным, и я увидел в серых глазах то, что она никогда не позволяла себе показывать на людях. Страх. Не за себя, а за меня, за нас, за то крохотное существо под моей ладонью, у которого пока не было ни имени, ни лица, а только зародившаяся жизнь и отец, уходящий на очередную войну.

Я смотрел на неё. На прямую спину и на чуть закушенную нижнюю губу. Злилась. Не на опасность — на то, что снова остаётся в тылу. Княгиня, Магистр и командир Северных Волков, прошедшая десятки сражений, но ей поручена бумажная работа, пока муж рискует жизнью. Теперь к этой злости примешивалось ещё кое-что: она носила нашего ребёнка и не могла пойти со мной, даже если бы я позволил.

Я встал, забрал ручку из её пальцев и положил на стол. Ярослава подняла голову, собираясь сказать что-то резкое, и я поцеловал её. Несколько секунд она не отвечала, потом её ладони легли мне на плечи, пальцы стиснули ткань рубахи, и она ответила на поцелуй с яростной нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

— Вернись, — выдохнула она мне в губы, когда мы оторвались друг от друга. — Обещай, что вернёшься.

— Обещаю, — ответил я.

И впервые за долгое время слово «будущее» означало для меня не план кампании, а нечто совсем другое.

На рассвете караван отчалил. Баржи и расшивы тяжело развернулись на течении, оттолкнувшись от глинистого берега Муромского затона. Ладьи выстроились следом. Четыре струга ушли вперёд на расстояние в два километра, обозначая маршрут.

Буксиры завели дизельные моторы, от которых по воде расходилась мелкая вибрация, и натянули канаты к головным баржам. На корме каждого буксира дежурил гидромант, подталкивавший судно течением, чтобы моторы не надрывались на подъёме.

Я стоял на корме передового струга и смотрел, как город уплывает за излучину Оки. Серые стены, колокольня, дым из печных труб. Через минуту берег скрылся за ивняком.

Армия шла по реке, притворяясь торговым караваном. На палубах барж лежали мешки и ящики, накрытые рогожей. Бойцы сидели в трюмах или на нижних палубах, не высовываясь наверх без команды. На каждом судне дежурили по трое-четверо человек в штатском, изображавших команду торгового корабля. Флаги купеческих гильдий реяли на мачтах. Встречные суда и рыбацкие лодки видели обычный караван, каких по крупным рекам ходили десятки.

Ока от Мурома до Нижнего Новгорода стала первым серьёзным испытанием. Река здесь мелела, песчаные перекаты перегораживали фарватер, и крупные суда с осадкой в три с половиной метра рисковали сесть на мель на каждом повороте. Шестеро гидромантов, рассаженных по два на головных судах, работали посменно, по четыре часа каждая пара. Их задачи я определил заранее: углубление фарватера на проблемных участках, когда дно просто отодвигалось вниз направленным потоком; подъём уровня воды локальной волной, которая приподнимала судно над мелью; управление течением, которое ускоряло движение каравана.

На второй день пути одна из барж всё-таки зацепила килем песчаную гряду у деревни Тетерюгино недалеко от Черноречья. Гидроманты за четверть часа размыли отмель и стащили судно обратно на глубину, не повредив днище. Без них пришлось бы разгружать половину трюма, перекидывать груз на лодки, стаскивать посудину вручную и грузить обратно, потеряв целый день.

На Волге стало проще. Река широкая, глубокая, течение ровное. Баржи шли свободно, буксиры справлялись без напряжения, и гидроманты получили заслуженную передышку после изматывающей работы на Оке. Я позволил себе поверить, что первый и самый опасный, с точки зрения навигации, участок пути позади.

Жизнь на воде установилась довольно быстро. Бойцы приспособились к тесноте трюмов и качке. По утрам, пока караван стоял на якорях у безлюдных берегов, я разрешал выходить на палубу для разминки — группами, в гражданском. Кашевары готовили на переносных железных печах, выставленных на кормовых площадках. Дым от шести десятков печей, тянувшийся вдоль реки, мог привлечь внимание, поэтому готовили только дважды в день, на рассвете и после заката, когда караван стоял на стоянке. На ходу обходились сухарями, солониной и водой из реки, пропущенной гидромантами через очистительное заклинание.

Офицеры ежедневно проводили проверку личного состава и содержания оружия. Речная сырость могла повредить механизмы и порох. Связь между судами поддерживали сигнальными флажками днём и фонарями ночью. Магофоны и амулеты связи работали прекрасно, но я приказал использовать их только в экстренных случаях, чтобы не создавать магический фон, который мог засечь чужой маг на берегу.

Нижний Новгород был узким местом. Таможенная застава у слияния Оки и Волги досматривала суда и взимала пошлины, миновать её без остановки означало нарваться на погоню и неудобные вопросы. Коршунов заранее направил в Нижний доверенного агента с полным комплектом торговых грамот и авансовой оплатой пошлин за весь караван. Когда суда подошли к заставе, его «соколик» уже ждал на берегу с таможенным инспектором, которому заранее сунули на лапу, чтобы досмотр ограничился беглым взглядом на верхние ящики.

Вечером четвёртого дня после прохождения Нижнего Новгорода караван растянулся на несколько километров вдоль волжского берега. Впереди, в получасе от нас, лежала деревенька со своеобразным названием «Пучеж», а за ней — долгий перегон до Костромы, где нас ждала вторая партия припасов. Головной струг, маскировавшийся под обычное торговое судно, шёл на солидном удалении от основного каравана, как и положено разведчику, прощупывающему путь.

Атаман Ерофей Праведник щурился из-под мохнатой шапки, разглядывая одинокий струг, ползущий вдоль дальнего берега. Низко сидит, гружёный. Флаг муромской купеческой гильдии. На палубе трое-четверо в штатском, и ни одного ружья или винтовки на виду. Ерофей сплюнул за борт и обернулся к своим — шестнадцать человек на четырёх лёгких челнах, притаившихся в камышах за поросшим ольхой мысом. Ребята нетерпеливо поглядывали на атамана, сжимая ружья и багры.

— Ну что, робяты, — негромко бросил Ерофей, оскалив щербатый рот, — купчина жирный, а охраны с гулькин нос. Сэкономил, видать. Бог велел делиться, а кто не делится добром, тому поможем.

— Аминь, — хохотнул кто-то с кормы второго челна.

Ребята заржали. Присказки атамана знали наизусть. На каждый случай у того находилась подходящая мудрость: «Не обеднеет дающий» — когда купец упирался и не хотел отдавать кошелёк. «Зуб за зуб» — когда упрямого торговца приходилось бить по лицу. «Господь терпел и нам велел» — когда добыча оказывалась скудной. Прозвище прилипло к нему лет двадцать назад, и Ерофей его носил с удовольствием, хотя единственная церковь, которую он посещал за последние годы, была та, что его ребята обчистили под Кинешмой прошлой зимой.

Четыре челна бесшумно выскользнули из камышей и пошли наперерез стругу, набирая ход. Ерофей стоял на носу первой лодки, привычно ловя равновесие. За тридцать лет промысла на участке от Астрахани до Костромы он перехватил столько караванов, что давно перестал считать. Одинокое судно, идущее впереди каравана, было лёгкой добычей, и атаман уже прикидывал, сколько деньжат выручит за содержимое трюма на базаре.

Вот только главарь разбойной ватаги, при всей своей любви к церковным присказкам, забыл главную из них: человек предполагает, а Бог располагает.