Император Пограничья 20

Глава 7

Когда Коршунов ушёл, я не вернулся к остальным делам. Вместо этого достал из ящика стола записную книжку, положил рядом карту Содружества и несколько минут молча разглядывал расстояние между Владимиром и Минском, водя пальцем по дорогам, рекам, княжеским границам.

Стратегия звучала красиво на бумаге: Бастион вне системы, захваченный фанатиками, за которых никто не вступится; белорусские князья, с распростёртыми объятиями готовые подставить плечо; Ливония, которая скорее выпьет за здоровье освободителей, чем полезет мстить; формальный повод, юридическая чистота, потенциальные союзники.

Да, всё это выглядело стройно и убедительно, пока, как говорится, не начинаешь считать вёрсты.

А расстояние между Владимиром и Минском составляло около тысячи километров. И именно здесь, в сухой арифметике расстояний, фуража и дневных переходов, любая блестящая стратегия либо обретала плоть, либо рассыпалась в прах. Я знал это ещё в прежней жизни, когда водил армии через горные перевалы и степные пустоши. Ведь полководца гораздо чаще губит не противник на поле боя, а пустой обоз за спиной.

Первый и наиболее очевидный вариант я записал и тут же перечеркнул, едва дописав последнее слово. Дипломатический коридор через Москву. Голицын являлся союзником, его территория покрывала значительную часть маршрута, и теоретически можно было договориться о проходе войск под благовидным предлогом. Совместные учения, помощь братской Белой Руси, экспедиция против Бездушных. Звучало гладко. На практике же тысячи солдат на марше через чужие земли невозможно скрыть. Караульные на каждой заставе, купцы на каждом перекрёстке, шпионы каждого княжества в каждом придорожном трактире. Информация расползётся по Содружеству за считанные дни. Орден узнает о приближении армии задолго до того, как она пересечёт белорусскую границу, и успеет подготовиться.

Вдобавок за Москвой лежал Смоленск, а с Потёмкиным у меня были отношения, которые дипломаты описали бы словом «непростые», а я предпочитал более короткое и точное определение: паршивые. Просить у Потёмкина разрешения на проход армии значило вручить ему козырь, которым он непременно воспользуется. Секретность при таком раскладе умирала ещё на стадии планирования.

Второй вариант требовал терпения, которого у меня было в обрез. Дробление армии на мелкие группы по пятьдесят-сто человек. Отправлять отряды под видом наёмников, караванных охранников, паломников, переселенцев. Оружие и снаряжение переправлять отдельно, через торговые караваны. Точка сбора где-нибудь на территории Белой Руси. Скрытно? Относительно да, если всё пойдёт гладко. Занимает месяцы? Без сомнения. И при этом сложнейшая координация, где провал любого звена обнуляет всю операцию. Один перехваченный отряд, один арестованный караван с разобранными пулемётами, один болтливый сержант в кабаке, и вся конструкция разваливается. Слишком много переменных, слишком мало контроля. Я провёл карандашом косую черту через второй пункт, обозначив его как запасной, и двинулся дальше.

Третий путь шёл севером. Владимир, затем Тверь, откуда через Новгородские земли на Псков и Полоцк, а оттуда к Минску. Маршрут длиннее, зато полностью обходил Смоленск. Разумовская была союзницей, и проход через Тверь не составил бы проблемы. Новгород и Псков не являлись врагами, с ними можно было договориться за разумные деньги или политические уступки. Выход на территорию Белой Руси получался с севера, через Полоцк, что давало определённое тактическое преимущество. Вариант выглядел жизнеспособным, если бы не всё та же проклятая арифметика: расстояние увеличивалось, а вместе с ним и сроки марша. Тысячи солдат, двигающихся через четыре-пять чужих княжеств, всё равно оставались тысячами солдат, и спрятать их было негде.

Четвёртый вариант я обдумывал дольше остальных. Не тащить армию из Владимира вовсе. Перебросить ядро, командиров, магов, специалистов, человек двести-триста, а основную массу набрать на месте. Белорусские князья были заинтересованы в освобождении Бастиона сильнее кого бы то ни было. Они могли предоставить пехоту, проводников, базы снабжения. Я дал бы магов, командование и тяжёлую ударную силу. Красиво на бумаге. На деле это означало вести в бой людей, которых я не знал, не обкатывал в совместных учениях, не говоря уж про реальные войны, и чью выучку и стойкость не мог оценить. Белорусские ополченцы и партизаны годились для рейдов и засад, для диверсий на коммуникациях. Штурм Бастиона, обороняемого магами-фанатиками, требовал другого уровня подготовки. Я пометил этот пункт звёздочкой. Частично использовать можно, полностью полагаться нельзя.

Отложив карандаш, я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Главная проблема всех перечисленных вариантов заключалась в одном: времени. Смешанный конный и пеший отряд делает двадцать пять, от силы тридцать километров в день по хорошим дорогам. По плохим, а в Содружестве плохих дорог было куда больше, чем хороших, двадцать считалось удачей. Тысяча километров давала пять-шесть недель чистого марша без учёта задержек, переправ и непогоды. С ними получалось реалистичнее семь-восемь недель. Плюс фураж, обозы, ночлег, припасы для солдат, переправа артиллерии через реки, на которых не было ни мостов, ни паромов нужной грузоподъёмности. Через чужие княжества ещё и дипломатия на каждом этапе: кто пропустит, кто потребует плату, кто задержит на границе ради торга за политические уступки.

Я прикинул календарь. Сейчас стоял июль. С учётом времени на подготовку и разведку, даже при идеальных условиях марш армии до Минска сдвигал начало военных действий на конец сентября, а то и на октябрь. Осенние дожди превращали просёлочные дороги в месиво из грязи, температура падала, ночёвки в поле становились испытанием на выносливость, а не отдыхом. Мокрые солдаты, скользящие в жиже лошади, увязшие по ступицу повозки с артиллерией. Всё это я видел достаточно раз, чтобы знать: осенняя кампания на чужой территории превращается в войну не столько с противником, сколько с погодой и расстоянием. Двух месяцев на переброску армии у меня попросту не было.

Мысль о портале мелькнула и задержалась. Из Московского Бастиона можно было прыгнуть в Варшавский, это сэкономило бы примерно триста километров из изначальной тысячи. От Варшавы до Минска оставалось около пятисот. В Речи Посполитой можно было попробовать договориться о платной транспортировке до белорусской границы: поляки издревле воевали с Ливонской конфедерацией, и общий враг делал их если не союзниками, то как минимум заинтересованными нейтралами. Деньги решали многое, а у меня они имелись.

Вариант экономил время, позволял выиграть пару недель, и был бы хорош, если бы не всё тот же роковой изъян. Армия оказывалась засвечена дважды. Сперва в Москве при входе в портал, затем в Варшаве при выходе. Информация о крупном воинском контингенте, прыгающем через порталы, разлетелась бы по дипломатическим каналам мгновенно. Орден Чистого Пламени получил бы предупреждение за недели до моего появления. Рыцари-фанатики, засевшие в укреплённом Бастионе, получили бы время подтянуть резервы, подготовить оборону и, что ещё опаснее, нанести превентивный удар по моим силам на марше, когда колонна растянута и уязвима. Штурмовать подготовленную крепость, предупреждённую за недели до начала осады, стоило бы крови, которую я не готов был платить.

Я встал, подошёл к карте на стене и провёл пальцем по синим ниткам рек, пересекавших Содружество с востока на запад. Палец остановился на Оке.

Речной маршрут.

Ока начиналась практически под боком, от Мурома. По ней можно было спуститься до Волги, пройти мимо Ярославля и Костромы — моих собственных территорий, где не требовалось ни разрешений, ни дипломатии, попутно при необходимости добрав некоторое количество солдат. Затем подняться по Волге до Верхневолжского озера, к маленькому укреплённому поселению Пе́но. Оттуда существовал канал до озера О́хват с одноимённой деревней, переходящий в Западную Двину, которую ливонцы именовали Да́угавой. А уж она шла вниз по течению до самого Витебска.

Я перечитал этот маршрут дважды, мысленно пройдя по каждому участку. Исторически именно так ходили войска, и не случайно. Речной транспорт был быстрее пешего марша и куда менее зависим от качества дорог. Не нужен фураж для лошадей, а значит, из обоза вычёркивалась самая тяжёлая и медленная часть. Лодки несли на себе и людей, и грузы, не требуя привалов через каждые двадцать километров. Солдаты прибывали к месту назначения отдохнувшими, а не измотанными двухмесячным пешим переходом.

Минусы лежали на поверхности: потребуется большое количество лодок, и нанимать их придётся скрытно, не привлекая внимания. Сезонность тоже играла роль, хотя до ледостава оставалось достаточно времени. Артиллерию нужно разобрать, погрузить и собрать уже на месте, что потребует инженеров и дополнительных дней подготовки.

Зато секретность была достижима. Экспедиционный корпус можно замаскировать под купеческий караван, разбив на несколько частей. Десять-пятнадцать больших лодок с товаром вниз по Волге не вызовут подозрений. Ещё столько же по Двине. Солдаты в гражданской одежде, оружие в запечатанных ящиках, упакованные артиллерийские стволы лежат на дне трюма под мешками с зерном. Не идеально, при досмотре на любой пристани обман раскроется, но кто будет досматривать купеческий караван на Волге, идущий по территориям, принадлежащим мне самому?..

Я обвёл речной маршрут карандашом и поставил рядом жирную галочку.

Оставался вопрос, который не имел отношения к картам и лодкам, а касался того, что я оставлял за спиной. Увести всю армию в поход за тысячу километров означало оголить собственные территории. Владимир, Ярославль, Кострома, Муром, Угрюм — всё это оставалось без прикрытия, и желающие воспользоваться моим отсутствием нашлись бы непременно. Потёмкин, Гильдия Целителей, кто-нибудь ещё из тех, кому я перешёл дорогу за последний год. Да и Бездушные не имели привычки атаковать по расписанию, удобному для моих военных планов.

Всю армию в поход брать было нельзя. Да она вся на лодки и не влезла бы, если на то пошло. Я прикинул цифры. Экспедиционный корпус: две тысячи самых опытных и проверенных солдат, гвардейцы и лучшие боевые маги. Те, кого я знал в деле, на кого мог положиться в чужой земле, вдали от баз снабжения и подкреплений. Командиры, способные действовать самостоятельно, если связь оборвётся. Маги, обкатанные в реальных боях, а не на учебных полигонах.

Остальные останутся на местах, обеспечивая оборону территорий под общим командованием кого-то из старших офицеров. Буйносова-Ростовского, например. Надёжен, толков, не станет лезть в авантюры без приказа. С ним оставлю Ярославу для гражданского управления. Всё же полноправная княгиня теперь, а опытные советники не дадут её неопытности стать проблемой.

Подкрепление предстояло искать на месте. Белорусские князья должны были стать не просто союзниками, а полноценными участниками операции, предоставив пехоту, проводников и базы снабжения. Договариваться об этом следовало лично и на месте, а не через посредников, зашифрованные письма или созвоны. Любые предварительные переговоры на расстоянии убили бы секретность так же надёжно, как марш армии через Москву. Это означало риск: я прибуду на территорию Белой Руси с двумя тысячами бойцов и лишь тогда начну выяснять, готовы ли местные князья драться. Если не готовы, воевать придётся в одиночку. Неприятная перспектива, но заранее предупредить Орден о своих намерениях через утечку с переговоров было бы куда хуже.

Я сел обратно за стол и подвёл черту под записями. Предстояло провести громадную подготовительную работу. Нанять или купить лодки. Подготовить артиллерию. Отобрать людей для корпуса. Обеспечить прикрытие для оставшихся территорий. Проработать маршрут по участкам, заготовив провизию на ключевых точках маршрута, выяснить глубины, пропускную способность каналов, наличие причалов, возможные засады. Отправить разведку вперёд, чтобы к моменту выдвижения я знал о каждом повороте каждой реки на этом пути.

Времени до холодов оставалось впритык. Если я не хотел откладывать кампанию до весны, а откладывать не хотел, потому что каждый лишний месяц давал Ордену возможность узнать о моих намерениях и подготовиться, нужно было начинать прямо сейчас. Сегодня.

Я взглянул на закатное небо за окном и потянулся к стопке чистой бумаги. Списки, расчёты, приказы. Война начиналась не с первого выстрела. Война начиналась с первой строчки в ведомости на закупку необходимых припасов.

Тренировочный плац располагался у внутренней стены Бастиона, между бывшими литейными корпусами и длинным каменным зданием, которое полвека назад служило инженерной школой, а теперь вмещало казармы второго капитула. Минский Бастион вообще был местом странным, если задуматься. Толстые стены из потемневшего от времени бетона, усиленного древними рунами, тянулись на десятки километров, охватывая территорию целого города, который полвека назад был одним из крупнейших в Белой Руси. Внутри стен когда-то кипело производство: мануфактуры, кузницы, сборочные цеха, склады готовой продукции. Сейчас всё это стояло мёртвым. Производственные корпуса были заперты, окна забиты, ворота опечатаны орденскими печатями с гравировкой креста и пламени.

Рыцари Ордена обжили жилые здания, переделав бывшие общежития рабочих и инженерные лаборатории в казармы, трапезные, тренировочные залы и молельни. Штаб-квартира Ордена занимала административный корпус в одном из районов Бастиона — массивное четырёхэтажное строение с колоннадой у входа, на фронтоне которого когда-то красовался герб Минского княжества, а теперь висел чеканный крест Чистого Пламени в два человеческих роста, выкованный из белого серебра. Мимо этого креста каждое утро проходили сотни рыцарей, послушников и слуг, торопившихся на общую молитву, и каждый склонял голову. Дитрих фон Ланцберг тоже следовал местным обычаям. Привычка стоила ему ровно одну секунду в день, а выгода от неё была бесценной.

Маршал стоял на каменной галерее второго этажа казарменного корпуса, откуда тренировочный плац просматривался целиком, от стены до стены. Утреннее солнце прогревало камень под ладонями, лежавшими на парапете, и Дитрих чувствовал это тепло кожей, а ещё глубже, на уровне дара пироманта, ощущал его температуру с точностью до десятых долей градуса. Двадцать два и шесть. Хороший день для тренировки.

Внизу на плацу работали четыре десятка молодых рыцарей, разбитых на пары. Отработка ближнего боя: клинок и щит, магические усиления минимальны, только базовые барьеры, чтобы не покалечить друг друга. Наставник, пожилой рыцарь из второго капитула, расхаживал между парами, поправляя стойки и рявкая на нерасторопных. Дитрих смотрел не на технику, а на лица. Лица рассказывали больше, чем любой рапорт.

Вон тот высокий светловолосый парень лет семнадцати, работающий левой рукой, это ливонец. Родители отдали добровольно, скорее всего, из обедневших мелких дворян, у которых хватает гордости, чтобы назвать это «служением», и не хватает денег, чтобы обеспечить сыну другое будущее. Рядом с ним, заметно ниже ростом и коренастее, отбивался от напарника крепкий черноволосый мальчишка, перебравший с замахом и едва удержавший равновесие. Белорус, скорее всего. Таких в Ордене хватало.

Вербовщики ходили по деревням вдоль Двины и южнее, по землям, которые формально принадлежали белорусским князьям, а на практике контролировались орденскими патрулями. Родителям платили сумму, достаточную, чтобы заглушить сомнения, а мальчишке обещали сытую кормёжку и крышу над головой. Для ребёнка, выросшего в доме, где зимой делили одну миску каши на четверых, этого хватало с избытком.

Хорошая сделка, если не задумываться о цене.

Дитрих задумывался. И находил цену приемлемой, хотя по другим причинам, чем глава Ордена.

Дальше, у дальнего края плаца, тренировалась пара, в которой оба говорили по-немецки: один саксонец, второй, кажется, из Баварских Марок. Ещё дальше, отрабатывая удары с левой стойки, двигался смуглый подросток с резкими чертами лица, явно южанин. Итальянец или южный француз. Орден набирал рекрутов по всей Европе, и в этой географической пестроте заключалась одна из его сильных сторон: рыцари не принадлежали ни одному народу и ни одному государству. Единственной общей родиной для них становился сам Орден.

Дитрих отметил про себя, что белорусские рекруты работали усерднее остальных. Ливонец двигался лениво, привычным жестом отбивая атаки, словно выполняя надоевшее упражнение. Германцы поглядывали друг на друга с приятельской ухмылкой, превращая тренировку в полусерьёзную игру. Белорусский мальчишка бил так, словно от каждого удара зависела его жизнь. Ему вдолбили нужные истины раньше и глубже остальных. Ребёнок, забранный из нищей деревни на территории, оккупированной Орденом, не имел альтернативы. Орден давал ему всё: еду, крышу, смысл существования, семью вместо той, которую он почти не помнил. Через пять лет этот мальчишка забудет белорусский язык. Через десять будет готов убивать тех, кого когда-то звал соседями. Система работала с механической надёжностью. Не из жестокости, а из эффективности, и Дитрих ценил её именно за это, не испытывая при этом ни капли сентиментальности по поводу тех, кого система перемалывала.

Над Бастионом стояла иерархия, выстроенная столетиями. Гранд-Командор на вершине: Конрад Эберхард фон Штауфен, шестьдесят три года, Архимагистр второй ступени, человек, которого Дитрих уважал и которого при необходимости был готов уничтожить. Ступенью ниже три должности: Маршал, то есть сам Дитрих, командующий военными силами Ордена; Трезорьер, управлявший финансами и снабжением; и Сенешаль, отвечавший за административное хозяйство, от казарменного довольствия до дипломатической переписки. Ещё ниже шли комтуры, около дюжины человек, каждый из которых командовал крупным подразделением или гарнизоном. Под ними — командиры отрядов, рыцари, послушники, слуги и крестьяне.

Стройная вертикаль, в которой каждый знал своё место и не задавал лишних вопросов. Конрад любил повторять, что Орден подобен клинку: сталь должна быть цельной, иначе лезвие разлетится при первом ударе. Красивая метафора. Проблема заключалась в том, что клинок, неспособный гнуться, ломается первым.

Шаги на галерее заставили Дитриха обернуться. К нему приближался комтур фон Эшенбах, грузный мужчина за пятьдесят с тяжёлой челюстью и маленькими настороженными глазами, посаженными близко к переносице. Генрих командовал гарнизоном Кальзбергской крепости и принадлежал к фракции ортодоксов. Истинный верующий, преданный доктрине до мозга костей, с непробиваемой убеждённостью, которая встречается у людей, не привыкших подвергать сомнению услышанное от старших.

— Маршал, — комтур остановился в двух шагах, коротко кивнув, — утро доброе. Я гляжу, вы наблюдаете за молодыми?

— Привычка, — отозвался Дитрих, слегка повернувшись к собеседнику и опёршись локтем о парапет. — По тренировке видно больше, чем по рапорту. Рапорт врёт, а тело нет. Как обстоят дела в вашем секторе, Генрих?

Фон Эшенбах подошёл к парапету и тоже посмотрел вниз, на плац. Его лицо приняло выражение сосредоточенного одобрения, с каким старый служака оценивает работу подчинённых.

— Порядок. Белорусы на границе тихо себя ведут. Две стычки за месяц, обе мелкие, партизаны из леса постреляли и разбежались. Потерь нет.

— Рогволодовы люди?

— Скорее всего. Они всегда по одной схеме действуют: ударили, отступили, растворились. Ни одного пленного за полгода, — комтур покачал головой с тяжёлым неодобрением. — Трусы. Воевать не умеют, только из кустов кусать.

Дитрих промолчал. Он думал иначе. Рогволодов, нынешний Минский князь без княжества, был кем угодно, только не трусом. Двадцать лет партизанской войны с противником, превосходившим его в магической мощи многократно, требовали особого склада характера. Человек, который проводит сорок с лишним рейдов, не добиваясь стратегического результата, и всё равно продолжает, либо безумен, либо упрям до такой степени, которая граничит с безумием. Впрочем, упрямство и безумие часто соседствовали в одном человеке, и недооценивать такого противника Дитрих не собирался. Однако делиться этим наблюдением с фон Эшенбахом не стоило. Тот всё равно не оценит.

Комтур, не дождавшись ответа, продолжил сам, переводя взгляд на мальчишек внизу:

— Хорошая смена растёт, — он одобрительно кивнул в сторону плаца. — Гранд-Командор вчера на совете говорил, что следующее поколение должно стать самым сильным в истории Ордена. И я с ним согласен. Посмотрите на них, маршал. Ни один из этих мальчишек не держал в руках отвёртки, не видел изнутри мануфактуры, не дышал угольной пылью. Чистые. С малых лет воспитаны правильно, в понимании того, что дар — единственная настоящая сила, а всё остальное — костыль для немощных, — комтур выпрямился, расправив плечи. — Бастионы приманивают Бездушных, как костёр приманивает мотыльков. Каждый станок, каждая проклятая линза увеличивает вероятность Гона. И если для того, чтобы это доказать миру, нужно ещё полвека держать эти цеха запечатанными, мы их продержим. Гранд-Командор так сказал, слово в слово.

— Он прав, — кивнул Дитрих.

Два слова, произнесённые ровным, спокойным тоном, без малейшего усилия, без тени колебания. Он произносил их сотни раз. За годы практики ложь сделалась настолько привычной, что перестала ощущаться ложью и превратилась в рабочий инструмент, такой же надёжный, как клинок на поясе.

На самом деле Конрад заблуждался. По мнению маршала тот был так далёк от правды, что расстояние между его убеждениями и реальностью можно было измерять в километрах.

Дитрих изучал вопрос. Осторожно, по крупицам, на протяжении нескольких лет. В Ордене подобные исследования граничили с ересью, и фон Ланцберг не собирался предоставлять ортодоксам повод для обвинений, а потому работал через третьи руки: контрабандные книги из Рейнского Союза, записки пленных инженеров, которых допрашивал лично, прежде чем передать в ведение Сенешаля, случайные разговоры с купцами на приграничных заставах. Картина, сложившаяся из этих разрозненных кусков, была однозначной.

Деревни без единого станка опустошались во время Гона так же исправно, как города с мануфактурами. Московский Бастион, набитый технологиями от подвалов до крыш, раз за разом переживал Гон лучше любого княжества. Доказательная база доктрины не выдерживала критики, и главы Бастионов это знали. Доктрина Ордена являлась инструментом контроля, выдуманным для того, чтобы организация могла обосновать своё существование чем-то возвышеннее банального захвата чужой территории.

Гранд-командор действительно верил в эту ложь. Искренне, без притворства, без цинизма. Верил так, как верят люди, посвятившие жизнь одной идее и неспособные признать, что идея оказалась пустой, потому что это обесценило бы всё, что они сделали. Дитрих уважал его за эту цельность. Уважал за железную дисциплину, за магическую мощь Архимагистра, за то, что Конрад жил в той же келье, что рядовой рыцарь, ел ту же пищу и каждое утро тренировался с молодыми наравне. Уважал и одновременно видел, с хирургической ясностью, что именно эта цельность ведёт Орден к гибели.

Мир менялся. Княжества вооружались. Московский Бастион поставлял автоматическое оружие белорусам, и белорусские партизаны Рогволодова, которых фон Эшенбах презрительно называл трусами, стреляли из винтовок, против которых магический барьер рядового рыцаря держался секунды. Бронемашины, артиллерия, магофоны, обеспечивавшие мгновенную координацию на поле боя. Мир, в котором одной магии хватало для победы, заканчивался на глазах, если вообще когда-либо существовал. Рано или поздно кто-то придёт с достаточной силой, чтобы проверить орденскую доктрину на прочность. И магия проиграет. Не потому что слаба сама по себе, а потому что одной магии мало против противника, который владеет и магией, и технологиями одновременно.

Дитрих не собирался позволить этому случиться.

Для маршала Орден не являлся ни храмом, ни семьёй. Орден был структурой: инструментом контроля, боевой машиной, источником силы. Структурой, которая могла быть эффективной или неэффективной, и Дитрих оценивал её ровно по этому критерию. Сейчас она была неэффективной, потому что ей управляли люди, путавшие инструмент с пропагандой. Конрад спрашивал «что правильно?». Дитрих спрашивал «что работает?». Ответы на эти два вопроса совпадали всё реже.

— Маршал?

Голос фон Эшенбаха вернул его к действительности. Комтур смотрел на него выжидающе, видимо, задав вопрос, который Дитрих пропустил мимо ушей.

— Простите, Генрих, задумался, — фон Ланцберг улыбнулся легко, открыто, тем обезоруживающим образом, который давно стал его визитной карточкой. — Повторите?

— Я спросил, будете ли вы на вечерней проповеди Гранд-Командора. Он обещал говорить о новом этапе Очищения.

— Разумеется, — ответил Дитрих. — Ни за что не пропущу.

Фон Эшенбах удовлетворённо кивнул и зашагал по галерее обратно, тяжёлые подошвы стучали по камню размеренно и уверенно. Звук человека, знающего своё место в мире.

Оставшись один, фон Ланцберг снова посмотрел вниз, на плац. Белорусский мальчишка только что свалил своего напарника-ливонца подсечкой и стоял над ним, сжимая деревянный тренировочный меч обеими руками, тяжело дыша. Наставник одобрительно хлопнул его по плечу. Мальчишка не улыбнулся. Через семь-восемь лет из него выйдет отличный рыцарь. Преданный, безжалостный, не помнящий ни лица матери, ни запаха родного дома. Идеальный солдат.

Идеальный солдат для войны, которую Орден проиграет, если ничего не изменить.

Маршал положил руку на парапет, и камень под его ладонью нагрелся на два градуса, едва заметно, рефлекторно. Дар отзывался на мысли раньше, чем сознание успевало их оформить. Дитрих усмирил тепло, вернув камень к прежней температуре.

В Ордене были люди, которые думали так же, как он. Молодые рыцари и несколько командиров отрядов, комтур Зиглер из четвёртого капитула, ещё двое-трое из тех, кто видел мир за стенами Бастиона достаточно ясно, чтобы понимать направление, в котором тот двигался. Модернистами их называли за глаза, шёпотом, в тех разговорах, которые обрывались при появлении ортодоксов. Они смотрели на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Пока.

Маршал не торопился. Он наблюдал, расставлял фигуры, укреплял позиции. Рыцарю, который сомневался в доктрине, он говорил: «Ты не один». Рыцарю, который был предан Ордену, он говорил: «Я тоже предан, я просто хочу, чтобы Орден выжил». Каждому свой ключ, и Дитрих подбирал их с терпением, отточенным годами.

Момент действовать ещё не настал. Конрад был слишком силён, слишком уважаем, слишком укоренён в сознании рыцарей как образец. Попытка сместить его сейчас расколола бы Орден, и обломки не стоили бы ничего. Нужно было ждать. Ждать, пока внешнее давление не обнажит трещины настолько, что даже ортодоксы начнут сомневаться. Ждать, пока Конрад сам не совершит ошибку, достаточно очевидную, чтобы её невозможно было списать на козни врагов.

Дитрих фон Ланцберг опустил руки с парапета и повернулся к лестнице. Его ждали дела: рапорты гарнизонов, сводка патрулей на границе, запрос Трезорьеру на утверждение расходов по следующему набору рекрутов. Рутинная, незаметная работа, из которой складывалось управление армией. Работа, в которой маршал разбирался лучше кого бы то ни было в Ордене, включая Гранд-Командора.

Спускаясь по лестнице, он услышал, как наставник на плацу скомандовал смену пар, и деревянные мечи снова застучали друг о друга. Звук был мерным, настойчивым и напоминал тиканье часов. Дитрих подумал, что это подходящее сравнение. Часы тикали. Вопрос заключался лишь в том, кто первым услышит, как они остановятся.