Император Пограничья 20

Глава 19

Вторые заряды сработали через долю секунды. Контейнеры разорвало изнутри, и по воздуху расползлись облака мелкодисперсного порошка нефритового цвета, мерцающего в утреннем свете. Он расползался вширь по склону холма, оседая на траву, камни, землю, заполняя воздух плотной взвесью — прямо на пути наступающей конницы. Сквозь зелёное облако едва пробивалось солнце.

Минувшей ночью я и мои сапёры скрытно заложили на нейтральной полосе аркалиевые фугасы. Конструкция была простой — двойной заряд в герметичном контейнере: первый пороховой заряд подбрасывал контейнер с порошком на высоту нескольких метров, второй распылял содержимое облаком над наступающим строем.

Работу я провёл лично. Столь важную часть плана, от которой зависел успех всей битвы, я не мог доверить никому другому. Кроме того, остальные маги не имели достаточного контроля над даром — земляные работы требовали ювелирной точности и абсолютной скрытности. Малейшая вспышка магии, малейший всплеск энергии — и рыцари почувствовали бы присутствие постороннего мага на нейтральной полосе. Только Архимагистр мог работать столь тонко, не выдавая себя.

Аркалий для фугасов я получил из единственного доступного источника — уничтоженных дронов, тех самых, которые коалиция Костромы и Ярославля бросила против моей армии. После битвы мы собрали обломки, извлекли аркалиевые сердечники и перемололи их в порошок. Запас был ограничен, от полутора до двух центнеров, поэтому фугасы расставили не сплошным полем, а на ключевых направлениях, там, где складки рельефа и овраги сужали фронт, направляя конную атаку в предсказуемые коридоры. Контейнеры я аккуратно заложили в грунт своей магией, и земля сомкнулась над ними без единого шва. Утренние дозоры рыцарей, прочесавшие поле битвы перед рассветом, ничего не обнаружили.

Эффект оказался мгновенным. Аркалиевый порошок оседал на зачарованные доспехи, забивался в щели забрал, покрывал кожу рук и лиц тонким слоем нефритовой пыли. Всадники, мчавшиеся сквозь облако на полном скаку, вдыхали его полной грудью. Антимагический металл делал своё дело, для которого был создан.

Личные магические щиты гасли. Мерцающие полусферы, отражавшие пули секунду назад, схлопывались одна за другой, как мыльные пузыри на ветру. Боевые заклинания, заряженные и готовые к применению, рассеивались, не находя точки приложения. Огненные шары, готовые сорваться с рук пиромантов, теряли форму. Краем глаза я видел, как по всему фронту облака рыцари дёргались в сёдлах, хватались за грудь, пытались нащупать свой резерв и не находили ничего. Маги превращались в обычных всадников, закованных в тяжёлый металл, верхом на перепуганных лошадях, без единой искры магии.

Лавина всё ещё неслась вперёд. Инерция двух тысяч лошадей, разогнавшихся для таранного удара, была чудовищной. Передние ряды не могли остановиться, даже осознав, что потеряли магию, потому что задние напирали, не видя через облако пыли, что происходит впереди. Строй продолжал движение по накатанной, слепо и неостановимо, прямо на наши окопы.

— Огонь! — голос Ленского, переданный амулетом связи, прорезался через грохот копыт.

Три линии окопов ответили одновременно. Пулемёты ударили очередями, и стук их слился в непрерывный рёв, от которого дрожал воздух. Расчёты, державшие стволы наготове все эти минуты, наконец получили команду, которую ждали. Перегрев оставался проблемой, стволы раскалялись от непрерывного огня, и белорусские ополченцы лихорадочно лили воду на кожухи пулемётов из вёдер и котелков. Рядом с ними белорусские маги-Подмастерья, гидроманты и криоманты, прикладывали ладони к раскалённому металлу, отводя жар водяными и ледяными потоками. Стволы шипели, окутываясь паром.

Автоматчики вели огонь из-за каменных брустверов, высовываясь ровно настолько, чтобы видеть цель, и снова прячась. Снайперы работали методично, выбивая комтуров в приметных доспехах с позолоченными наплечниками и плюмажами на шлемах. Одна за другой крупные фигуры в седле вздрагивали и валились набок. Грановский перенёс артиллерийский огонь на наступающих, и гаубицы, бившие до этого по монастырю, развернулись, посылая снаряды в гущу конного строя.

Конная орава без магической защиты, под перекрёстным огнём из укреплённых позиций, на открытом поле, превратилась в бойню. Первые ряды рухнули — всадники падали с лошадей, срезанные очередями, лошади спотыкались о тела и кувыркались, давя наездников собственным весом. Задние ряды налетали на передних, не успевая затормозить. Строй ломался на глазах, превращаясь в хаотичное месиво из сцепившихся лошадей, вставших на дыбы животных и рыцарей, выброшенных из сёдел.

Тысячелетняя традиция рыцарства встретилась с промышленным веком и не выдержала столкновения. Доспехи, которые ковали месяцами, пробивались свинцом за долю секунды. Магия, которой учились годами, гасла от горсти порошка. Прошлое билось с будущим и отчаянно проигрывало.

Так было всегда: новое убивает старое не мастерством, а массовостью. Один рыцарь стоил десяти солдат, но сотня солдат с пулемётами стоила тысячи рыцарей. Эпоха магических воинов заканчивалась на этом склоне, под свист пуль и грохот артиллерии.

Всадники, привыкшие полагаться на магию с первого дня обучения, впервые в жизни оказались беззащитны перед огнестрелом, и не знали, что делать. Часть спешилась и легла на землю, пытаясь укрыться за телами павших коней. Часть развернула лошадей и помчалась назад, прямо через собственный строй, сея дополнительный хаос. Часть продолжала скакать вперёд, на чистом фанатизме или просто потому, что ничего другого не оставалось.

Те рыцари, что находились вне зоны аркалиевого облака, а их было немало, сохранили магию. Фугасы не покрывали всё поле — запаса аркалия хватило лишь на ключевые направления, и по флангам, где рельеф не сужал фронт атаки, несколько сотен всадников прошли чистыми, с полной магической силой. Эти рыцари бились так, как их учили. Огненные залпы накрывали окопы, превращая каменные брустверы в потоки расплавленного шлака. Ледяные копья прошивали земляные насыпи, доставая людей за укрытиями. Аэроманты обрушивали воздушные кулаки, и на тех участках, где магия рыцарей не была погашена, наши позиции горели. Белорусы принимали этот удар, неся тяжёлые потери. Маги моего корпуса, работавшие тройками, ставили коллективные барьеры и отвечали собственными заклинаниями. Гвардейцы закрывали бреши, вставая в первую линию там, где ополченцы не выдерживали.

На правом фланге десятка полтора рыцарей, сохранивших щиты, на полном скаку перемахнули через первую линию окопов. Лошади прыгали через траншеи, подброшенные воздушными толчками аэромантов-всадников, и приземлялись среди наших бойцов. Бой перешёл в рукопашную. Рыцарь в зачарованных доспехах, с мечом, от которого по лезвию бежал огонь, стоил в ближнем бою пятерых обычных солдат, и даже без магии орденские воины оставались превосходными фехтовальщиками, закалёнными десятилетиями тренировок. В траншеях, где стрелковое оружие теряло преимущество дистанции, потери моей армии оказались самыми тяжёлыми.

Данила Рогволодов бросил своих дружинников в контратаку на правом фланге, где прорыв оказался глубже всего. Минский князь перешёл в боевую трансформацию. Перемена была не такой эффектной, как берсерк-форма Крестовского, скорее жёсткой, экономичной, выверенной двадцатью годами партизанской войны. Рост Данилы увеличился незначительно, зато тело покрылось пластинами костяной брони, мышцы уплотнились, а пальцы удлинились, выпустив когти, способные пробить зачарованную сталь. Рогволодов врезался в группу спешенных рыцарей, удерживавших отрезок траншеи, и завязшие в тесном пространстве бойцы обнаружили, что метаморф в ближнем бою — противник иного порядка, чем пехотинцы с автоматами. Данила ломал мечи костяными наручами, рвал когтями стыки доспехов, и при этом сохранял полную ясность мышления, командуя своими дружинниками голосом сквозь лязг стали. За пять минут правый фланг был очищен, рыцарей опрокинули обратно за бруствер. Полоцкие стрелки довершили дело, расстреляв отступающих в спину.

Я видел это краем сознания, принимая на каменный щит очередной удар Конрада. Видел, как на левом фланге группа рыцарей ворвалась в пулемётное гнездо и зарубила расчёт прежде, чем подоспели гвардейцы. Видел, как на центральном участке гомельские ополченцы, прижатые к земле магическим обстрелом, отползали по дну траншеи, таща раненых за ноги. Видел, как Федот, оставшийся в окопах с частью гвардии, поднял своих в контратаку, и закованные в Сумеречную сталь бойцы врезались в группу прорвавшихся рыцарей, опрокидывая их обратно за бруствер.

Поле перед нашими позициями превратилось в месиво из тел, конских трупов, брошенного оружия и аркалиевой пыли, всё ещё висевшей в воздухе дымкой. Грохот пулемётов мешался с криками раненых и ржанием лошадей. Орудия Грановского продолжали бить, и снаряды ложились в гущу сломанного строя, довершая разгром.

Война на истощение, которую я рассчитывал вести часами, сжалась в несколько минут кровавого хаоса. Рыцари гибли сотнями. Мои люди тоже гибли, особенно там, где магия Ордена осталась в силе. Обмен был жестоким и неравным, и в этом неравенстве лежала моя победа: за каждого павшего белоруса приходилось трое-четверо рыцарей, прижатых к земле перекрёстным огнём, лишённых магии и надежды.

Фон Штауфен почувствовал это раньше, чем увидел. Магическое зрение, обострённое десятилетиями практики, ловило ауры рыцарей как мерцающие огоньки в поле его восприятия, и эти огоньки начали гаснуть. Сначала по одному, затем десятками, целыми россыпями. Словно кто-то задувал свечи в зале, пальцами прижимая фитили. Рыцари теряли магию, и Конрад не мог понять, как и почему, потому что обмен ударами с этим проклятым князьком требовал полной концентрации. Каменные щиты, вырастающие из ниоткуда. Клинок из Ледяного серебра, который замораживал электрические дуги при каждом соприкосновении с фламбергом. Магическое поле, державшее противника в воздухе. Гранд-командор парировал очередную атаку воздушным кулаком и на долю секунды перевёл взгляд.

Поле внизу лежало открытой раной. Тела в рыцарских доспехах усеивали пространство от подножия холма до первой линии вражеских окопов. Конной лавины не существовало. Вместо неё были хаотичные группы спешенных рыцарей, прижатые к земле плотным огнём, прятавшиеся за трупами лошадей и телами павших товарищей. Дымка висела над полем, тяжёлая, переливающаяся в утреннем свете, и Конрад узнал этот нефритовый блеск. Аркалий. Проклятый антимагический металл, превращавший магов в беспомощных людей. Его распылили по полю, как удобрение по пашне, и рыцари Ордена задыхались в этой пыли, утратив то единственное, что давало им силу.

Молнии, бившие из домена бури по вражеским позициям, не находили целей. Воздушные щиты, которые он наложил на армию перед поединком, рассеялись от контакта с порошком. Пулемёты стучали непрерывно, и каждая очередь забирала ещё одну жизнь.

Гранд-Командор перевёл взгляд на монастырь. Южная стена обрушилась. Колокольня стояла, но крыша была пробита снарядами, и чёрный дым поднимался к небу. Орденское знамя с серебряным крестом ещё держалось на флагштоке, в изодранной, обгоревшей по краям ткани.

Его детище. Орден, которому он отдал сорок лет жизни. Ради которого покинул Бастион, ради которого тренировал каждого мальчишку, запоминая имя, лицо, семью. Каждый из этих огоньков, погасших в его магическом зрении, был живым человеком, которого Конрад знал. Ганс из Курляндии, который так и не научился правильно держать меч, зато владел криомантией лучше всех в своём капитуле. Мартин из Ковно, угрюмый молчун, тащивший на себе двоих раненых после стычки с партизанами Рогволодова. Белорусский мальчишка Стась, забывший родной язык, полюбивший орденские молитвы и погибший вот здесь, на этом поле, в этой аркалиевой пыли.

Конрад развернулся к русскому князю. Лицо Гранд-Командора не выражало ничего. Ярость, захлестнувшая его, оказалась холодной, как сталь фламберга в морозное утро, сосредоточенной, как луч солнца через увеличительное стекло. Фон Штауфен перестал думать о том, чтобы выжить. Выживание утратило значение. Единственным, что имело смысл, стала смерть противника. Если этот враг падёт, его армия лишится лидера, металломанта, геоманта, стратега, всего, что делало сброд простолюдинов смертоносным. Рыцари, даже потерявшие магию, смогут отступить в Минск, где ещё оставались боеспособные части, перегруппироваться, дождаться ливонского корпуса. Три дня. Всего три дня, и подкрепление будет здесь. Надо убить одного человека.

Домен бури, до этого покрывавшийся значительную часть небес, сжался вокруг них двоих, сгущаясь до удушающей плотности, и взорвался с утроенной силой. Грозовые тучи закрутились в спираль, молнии ударили в Прохора со всех сторон одновременно, а ветер, обретший твёрдость камня, сорвал каменные щиты, разбросав их осколками. Фламберг из Грозового булата рассёк воздух с протяжным визгом, электрические дуги прыгнули по волнистому лезвию, перескакивая на всё металлическое в радиусе десяти метров.

Конрад Эберхард фон Штауфен стал драться как человек, которому нечего терять, вкладывая в каждый удар весь свой резерв, не думая об экономии, не заботясь о защите. Только атака. Только смерть врага.

Перелом наступил мгновенно, и я его почувствовал кожей прежде, чем успел осмыслить головой. Фон Штауфен обернулся, увидел, что произошло с его армией, и в следующую секунду на меня обрушился шквал, по сравнению с которым всё предыдущее казалось вежливой разминкой.

Молнии ударили одновременно с шести направлений. Каменная броня, покрывавшая меня с начала поединка, лопнула от первого же разряда, осколки гранита разлетелись в стороны, открывая многочисленные проплешины. Я не стал её восстанавливать, тряся головой будто бы в оглушении. Левитировал неподвижно, открытый, и ждал.

Весь поединок я приучал старика полагаться на молнии как на главное оружие, принимая разряды на каменные щиты, создавая видимость уязвимости, выстраивая в его голове определённый рисунок боя. Каменная броня разбита — значит, враг открыт. Значит, надо сокращать дистанцию и добивать. Именно так фон Штауфен действовал десятки раз за этот поединок, и именно это он сделал сейчас.

Гранд-Командор пошёл на сближение. Разъярённый, потерявший терпение от увиденного на поле, он ринулся ко мне: молнии веером, фламберг наготове. С тридцати метров ударил залпом, сшибая остатки камней, с пяти вложил всё в сосредоточенный разряд, рассчитывая прожечь незащищённое тело насквозь.

В этот миг я и активировал Живую броню, вложив двести капель резерва в трансформацию кожи на молекулярном уровне. Титановый слой сформировался за долю секунды, серебристо-серой плёнкой затянув тело от макушки до пят, сохраняя гибкость суставов. Поверх титана я наслоил циркониевую керамику — диоксид циркония, сверхпрочный диэлектрик. Белая керамическая оболочка покрыла титан тонким, невероятно твёрдым слоем.

Сосредоточенный разряд, выпущенный в упор, обтёк керамическую оболочку и ушёл в пустоту. Электрические дуги, привыкшие прошивать гранит и плавить сталь, бессильно растеклись по белой поверхности и погасли. Фон Штауфен, который уже заносил фламберг для рубящего удара, понял, что молнии не сработали. Замешательство в серо-голубых глазах длилось долю секунды, и он был прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Именно здесь я его и хотел.

Фимбулвинтер пробил ослабевший барьер на левом боку и вошёл в зазор между пластинами наплечника. Ледяное серебро рассекло кольчужную подкладку и мышцу плеча, прежде чем глава Ордена отшатнулся, оттолкнув меня стеной сжатого воздуха. Удар отбросил меня на тридцать метров, но я удержался в воздухе и увидел, как на левом боку чужих доспехов замёрзла тёмная полоса крови.

Первое по-настоящему серьёзное ранение за весь поединок. Не смертельное, зато обидное, и нанесённое в момент, когда Гранд-Командор считал себя неуязвимым.

— Трюки и уловки, — оппонент стянул рану сжатым воздухом, не поморщившись. — Этому тебя научили создатели твоих пушек?

— Этому меня научила война, старик. Тебе бы тоже не помешало.

Фон Штауфен переключился мгновенно, как переключается опытный воин, получивший рану и осознавший, что прежняя тактика не работает. Ветер, до этого служивший вспомогательным оружием, стал основным.

Аэромантия ранга Архимагистра была страшна иначе, чем молнии: воздушные клинки, уплотнённые до твёрдости стали, рассекали пространство с визгом, способные кромсать каменную кладку, как нож режет глину. Старик рубил воздухом, проносясь мимо на бешеной скорости, и каждый удар оставлял в небе мерцающий след раскалённой плазмы. Мы кружили друг вокруг друга на высоте сотни метров, два хищника в трёхмерном пространстве, и скорость сближения на каждом витке вдавливала воздух в лёгкие тугим горячим комком.

Внезапно вокруг меня схлопнулся вакуум. Гранд-Командор выдернул воздух из сферы в десять метров, создав зону абсолютной пустоты. Возможно, рассчитывал не только задушить меня, но и уронить, вот только не учёл, что Магнитная буря не использовала воздушные потоки для обеспечения моего полёта.

Лёгкие обожгло, грудную клетку сдавило. Я задержал дыхание и рванулся вверх, выламываясь из сферы разрежения на магнитной тяге. Края вакуума резанули по телу перепадом давления, титаново-керамическая броня на левом предплечье треснула, и кровь выступила из лопнувших капилляров. Старик не дал передышки. Воздушное копьё, чьё острие было спрессовано до булавочной головки, пробило мне бедро, пройдя сквозь пластины брони. Ветровой клинок рассёк керамику на рёбрах, и фон Штауфен тут же спикировал на меня сверху с клинком, но я отбил удар, и Ледяное серебро лязгнуло о Грозовой булат, высекая сноп искр. Инерция столкновения развела нас на десятки метров, и каждый тут же заложил разворот, набирая высоту для следующего захода.

Опасная фаза. Самая опасная за весь поединок. Глава Ордена тратил резерв с бешеной скоростью, не экономя ни капли, и мощь аэромантии вдвое превосходила то, что он показывал в начале боя. Он больше не защищался, вкладывая всю энергию в атаку, и я понимал его логику: убить меня любой ценой, даже ценой собственной жизни. Ярость подстёгивала его, делала быстрее и мощнее, но она же пожирала резерв втрое быстрее нормы, и каждый промах стоил ему сотен капель, выброшенных в пустоту.

Привычка к затяжным боям осталась со мной из прошлой жизни. Тогда, в степях, кочевники налетали волнами — выматывали давлением, кружили вокруг строя, засыпая градом стрел. И выживали только те, кто умел ждать. Ждать за щитом, принимая удары, отдавая пространство, сохраняя силы для того единственного мгновения, когда враг откроется. Фон Штауфен тратил резерв как воду, утекающую сквозь пальцы. Я держал оборону, восстанавливая Живую броню в местах пробоев, уклоняясь от воздушных клинков, задерживая дыхание при каждой попытке создать вакуум. Фимбулвинтер принимал удары фламберга, и Ледяное серебро гасило остаточные разряды, обращая их в холод.

— Дерись! — рявкнул противник, обрушивая клинок. — Дерись, чёрт бы тебя побрал!

Мы проносились друг мимо друга на встречных курсах, расходились, закладывали виражи, снова сходились. Сверху это, наверное, выглядело как два росчерка на грозовом небе: серебристо-белый и тёмно-синий, раз за разом перечёркивающие друг друга.

Резерв старика таял. Я чувствовал это по интенсивности домена: грозовые тучи, закрученные вокруг нас, начали терять плотность, воздушные удары стали реже, промежутки между ними чуть длиннее. Для стороннего наблюдателя ничего не изменилось, Гранд-Командор по-прежнему обрушивал на меня яростный шквал. Для мага с моим опытом разница была очевидна. Фон Штауфен выдыхался.

Он это тоже понял. И сменил тактику в последний раз.

Вокруг Гранд-Командора закрутились смерчи. Три вихревых столба, каждый толщиной с дерево, завертелись по спирали, образуя подвижную защитную систему. Их рёв заглушил всё остальное. Воздух между смерчами превратился в режущий хаос, рвущий всё, что попадало внутрь, и сам фон Штауфен висел в центре, в мёртвой зоне, как паук в центре паутины. Я попытался сблизиться и тут же был отброшен стеной вращающегося воздуха. Магнитная буря удержала меня от падения, но смерч швырнул обломки моей же брони мне в лицо, а второй зашёл сбоку, закручивая тело, лишая ориентации. Небо и земля поменялись местами, в глазах потемнело. Я вырвался из захвата рывком вниз, выровнялся и отлетел на безопасное расстояние.

Старик использовал смерчи не для атаки. Они отсекали меня от ближнего боя, лишая возможности подобраться на дистанцию клинка, вынуждая кружить на расстоянии, где его аэромантия имела преимущество. С каждой секундой из центра вихрей вылетали сжатые воздушные лезвия, и мне приходилось маневрировать непрерывно, петляя между ними, как птица в буре.

Между тем из этого кокона фон Штауфен формировал финальный удар. Смерчи начали сливаться, стягиваясь в единый вихрь чудовищной плотности.

— Ты не уйдёшь, — голос врага прорезался сквозь рёв смерчей, усиленный аэромантией. — Даже если я упаду, Орден будет стоять!

Молния и ветер соединились в спиралевидный столб сжатого воздуха, пронизанный электрическими разрядами, и этот столб нёсся ко мне с рёвом, заглушившим канонаду. Удар, в который фон Штауфен вложил последние крохи резерва.

Дождавшись, пока чужое заклинание практически заглотило меня, я воспользовался заготовкой из своего арсенала, к которой мне давненько не приходилось прибегать.

Молниевый скачок.

Мир мигнул. Тело рассыпалось на поток частиц и собралось заново за спиной старика, внутри периметра, который секунду назад защищали смерчи. Вихри ушли вперёд вместе с финальным ударом, промчавшись сквозь пустоту, где я только что висел, и обрушились на землю далеко внизу.

Последствия я увидел даже с высоты. Спиралевидный столб вгрызся в поле, вспахав воронку глубиной в три метра и шириной в двадцать. Электрические разряды, вплетённые в сжатый воздух, ударили в грунт и расплавили глину, превратив дно воронки в озерцо багрово-оранжевого стекла. Ударная волна прокатилась от точки попадания кольцом, опрокинув несколько трупов лошадей и отбросив осколки доспехов на десятки метров. Грохот заложил уши даже на высоте.

Долю секунды Гранд-Командор оставался открытым. Руки вытянуты по инерции удара, корпус развёрнут, смерчей больше нет, резерв истощён.

Я атаковал.

Фимбулвинтер пошёл вперёд, нацеленный в зазор между пластинами нагрудника, и в этом движении, пока Ледяное серебро ещё рассекало воздух между нами, я почувствовал то, чего не чувствовал весь поединок. Его металл… Весь поединок сталь чужого доспеха была для меня мертва, пропитанная чужой Эссенцией, запечатанная десятилетиями кропотливого зачарования. Моя воля соскальзывала с неё, как вода со стекла. Так было ещё минуту назад, но в этот миг он откликнулась на зов.

Резерв фон Штауфена опустел. Зачарование, державшееся на его личной энергии, больше нечему было питать. И сталь доспехов, впервые за весь бой, откликнулась на мой зов, как откликается любой металл в радиусе моего дара. Покорно и безразлично к тому, кто её носит.

Старик уже разворачивался, фламберг шёл на перехват, но усилием воли я дёрнул его руку в сторону, заклинив наплечник и латную перчатку в вывернутом положении. Грозовой булат указал в пустое небо. Одновременно я развёл пластины нагрудника, как створки раковины, обнажая кольчужную подкладку и тело под ней. В тот же миг острие Фимбулвинтера вошло в раскрытую брешь, Ледяное серебро прорезало кольчугу и отыскало чужое сердце.

Иней побежал от точки входа клинка, расползаясь по нагруднику белыми узорами, сковывая сталь, запечатывая рану ледяной коркой. Конрад Эберхард фон Штауфен, Гранд-Командор Ордена Чистого Пламени, посмотрел на меня немигающими серо-голубыми глазами. В них не было страха. Только тяжёлое, спокойное понимание. Его губы шевельнулись и мой визави прохрипел:

— Орден… будет стоять…

— Возможно, — еле слышно отозвался я, — но уже без тебя.

Я выдернул клинок, и его тело полетело к земле, оставляя в утреннем небе тёмный багровый след.

Его собственная доктрина убила его. Пока дар горел в нём, зачарованные доспехи были неприступны для моей металломантии. Стоило пламени погаснуть, и сталь стала оковами. Магия как абсолют, предавший своего жреца в единственный миг, когда тот в нём так нуждался.

С тяжёлым вздохом я отсалютовал погибшему вслед мечом. Конрад дрался достойно за то, во что верил, не жалея сил и не прося пощады. Погиб, защищая свою правду до последнего вздоха, но не отступил и не сломался. Настоящий воин. Я мог уважать это, даже разрушая всё, что он построил.

Смерть Гранд-Командора увидели все, ведь домен бури погас так резко, что не заметить было невозможно. Грозовые тучи, минуту назад затягивавшие всё небо, начали расходиться. Молнии прекратились. Ветер стих. Над полем боя впервые за несколько часов появилось солнце, и его лучи упали на равнину, усеянную телами, обломками и аркалиевой пылью.

Я видел, как по рядам рыцарей, ещё сражавшихся у наших окопов, прокатилась волна замешательства. Движения замедлились. Мечи опустились. Лица обратились к небу, ища своего лидера и не находили его.

Один из орденских офицеров в доспехах, отличавшихся от рядовых облегчённой конструкцией и дополнительными креплениями на поясе, действовал быстро. Я не знал его имени и не видел раньше. Через Скальда я разглядел, как он поднял руку, собирая вокруг себя рыцарей, и его голос, усиленный магией, прокатился по полю. Приказ был коротким: отступление. Часть рыцарей подчинилась сразу. Другие замешкались, кто-то обернулся к телу Конрада, лежавшему у подножия холма. Рыцари Ордена не отступают — так гласил устав, и весь их мир держался на этом принципе. Офицер повторил приказ, и к его голосу присоединились голоса нескольких командиров рангом ниже. Около пяти сотен рыцарей, сохранивших подвижность и остатки магии, начали организованный отход на юго-восток, прикрывая друг друга барьерами. Раненых тащили на плечах, спешенных подбирали верховые.

Ленский не стал их преследовать. Полковник принял верное решение: ни кавалерии, ни сил для полноценной погони у нас не было, а пятьсот магов, даже истощённых, оставались опасной целью для пехоты на открытой местности. Лишь батарея Грановского стреляла им вслед.

Остались другие. Не все рыцари подчинились приказу об отходе. Несколько сотен всадников, прижатых к земле на полпути между монастырём и нашими окопами, не двинулись вслед за отступающими. Один из комтуров в приметных доспехах с позолоченными наплечниками, оставшийся в живых после снайперского огня Брагиной, вскинул меч и выкрикнул что-то, и рыцари вокруг него сомкнули строй. Их было от двух до трёх сотен: потрёпанных, многих лишённых магии аркалиевой пылью, раненых, перемазанных кровью и грязью. Они не собирались ни отступать, ни сдаваться. Те же люди, что дрались до последнего в Смолевичской крепости. Та же порода. Конрад мёртв, а его убеждения живы в каждом из них.

Резерва оставалось немного, меньше пятой части от того, с чем я начинал поединок, и восстановить его было неоткуда. Кристаллы остались в штабе. Левая рука плохо слушалась, рана на бедре ныла тупой размеренной болью, титановая броня местами потрескалась и обнажала кожу под ней.

Хватит на одно заклинание, если не размениваться. А размениваться я не привык…

Я поднял руку к небу, продолжая висеть над полем боя. Отсюда, с высоты, оно лежало подо мной как на ладони, и я прекрасно видел, где именно сбились в плотный строй оставшиеся фанатики. Обсидиановый дождь требовал нескольких секунд на подготовку, и я использовал их, чтобы нащупать облака. Грозовых туч Конрада больше не было, вместо них плыли обычные кучевые облака, подсвеченные утренним солнцем. Моя воля вошла в них и начала трансформацию. Влага, капли, кристаллы льда — всё перестраивалось, уплотняясь и твердея, меняя структуру на молекулярном уровне. Вода превращалась в вулканическое стекло. Обсидиан.

Я сосредоточил заклинание на участке, где фанатики сгрудились вокруг комтура с позолоченными наплечниками, готовясь к последнему бою. Энергии не хватало на то, чтобы накрыть их всех. Выживших придётся добивать армии.

Облака над участком потемнели, приобретая маслянисто-чёрный оттенок, тяжёлый и блестящий. Солнце, едва показавшееся из-за разошедшихся грозовых туч, снова исчезло. Рыцари подняли головы.

Обсидиановый дождь обрушился на них. Тысячи осколков вулканического стекла, каждый размером с ладонь, острых как бритва, раскалённых от трансформации, падали с неба сплошной стеной. Они пронзали доспехи, пробивали истощённые магические щиты, впивались в тела и в размокшую от крови землю. Открытое поле, на котором рыцари сбились в последний строй, превратилось в убийственную зону, из которой некуда было бежать. Ни стен, ни подвалов, ни каменных сводов — только плоская равнина, усеянная трупами лошадей, и чёрное стекло, падающее с небес. Воздух наполнился мерзким стеклянным шелестом. Осколки, раскалённые до багрового свечения по краям, накрывали солидный кусок поля брани, и от них не существовало укрытия.

Малая часть рыцарей, сохранивших доступ к магии, подняла барьеры, коллективные и индивидуальные, и чёрное стекло застучало по мерцающим полусферам. Они просели через секунды, дрогнули и рухнули под непрерывным потоком, и обсидиан добрался до людей. Те, кого аркалиевая пыль лишила магии, прикрывались тем, что находили: металлическими щитами павших, трупами лошадей, собственными плащами. Обсидиан резал всё это, точно рисовую бумагу.

Комтур с позолоченными наплечниками стоял посреди своего гибнущего отряда, подняв меч над головой. Его личный барьер ещё держался, и осколки обсидиана разбивались о мерцающую полусферу, осыпаясь чёрной крошкой к его ногам. Он что-то кричал, обращаясь к рыцарям вокруг, и в его крике я не слышал слов, различая лишь ту же несгибаемую убеждённость, которую видел в глазах Конрада.

Моё заклинание развеялось через минуту. Я опустил руку. Резерв упал до дна, и в каналах тлела тупая, ноющая пустота. Поле блестело чёрным стеклом, вбитым в грязь и тела. В зоне поражения рыцарей осталось не больше сотни, и они тут же формировали подобие строя, вставая плечом к плечу. Раненые поднимались в ряд со здоровыми. Комтур с позолоченными наплечниками был жив — его барьер выдержал, и вокруг него сгрудились те, кто уцелел.

За пределами зоны поражения, левее и ближе к нашим окопам, ещё несколько десятков рыцарей вели бой. Их дождь не затронул. Этих предстояло добивать пехоте.

Я опустился на землю. Магнитная тяга отпустила меня мягко, как отпускает вода ныряльщика, и ноги подломились при касании. Раненое бедро отказало, и я тяжело сел в грязь, пропитанную кровью и обсидиановой крошкой. Секунду сидел так, переводя дыхание, затем упёрся Фимбулвинтером в землю и поднялся.

Ленский двинул пехоту. Гвардейцы Федота пошли первыми, за ними стрелки, за стрелками дружинники Данилы. Бой перешёл в фазу зачистки, и фанатики дрались до последнего, как их братья в Смолевичской крепости. Ни один не попросил пощады, ни один не бросил оружия. Комтур погиб в рукопашной, серьёзно ранив двух гвардейцев, прежде чем Ермаков достал его ударом тесака.

Через полчаса всё закончилось. Потери оказались значительными, особенно среди белорусских ополченцев, попавших в ближний бой с воинами, которые тренировались всю жизнь. Я стоял у пролома в монастырской стене, привалившись плечом к выщербленной кладке. Левая рука висела плетью, рана на бедре ныла тупой размеренной болью, кровь пропитала штанину до колена. Живой брони на мне уже давно не было — осыпалась по дороге, и я не стал восстанавливать.

Рогволодов хлопнул меня по плечу и прошёл к колокольне. Изменив тело, он полез наверх по полуразрушенной лестнице. Ступени трещали и крошились под его весом, но Данила поднимался упрямо, не останавливаясь, перепрыгивая провалы. Уже через минуту князь сорвал орденское знамя с серебряным крестом, изодранное осколками и пропахшее гарью, скомкал его в кулаке и бросил на землю, а белорусский стяг развернулся на ветру над монастырской колокольней.

Данила стоял наверху, держась за обломок перил, и смотрел на поле, усеянное телами. Двадцать лет партизанской войны, десятки рейдов, сотни потерянных людей — всё привело его сюда, на эту колокольню, над этим монастырём, который его отец считал вечным.

Я не стал подниматься к нему. У князя был свой момент, и чужое присутствие его бы испортило. Вместо этого я опустился на обломок стены, вытянул раненую ногу и закрыл глаза. Ленский сам разберётся с подсчётом потерь, эвакуацией раненых и организацией периметра. Полковник для этого и нужен.

Кончики пальцев закололо. Я открыл глаза и посмотрел на свою ладонь, лежавшую на обломке монастырской кладки. Покалывание шло не от камня. Оно шло снизу, из-под камня, из-под фундамента, из-под всего монастыря. Знакомое ощущение, которое я не спутал бы ни с чем. Древний холод, поднимающийся из глубин земли, как дыхание чего-то огромного и спящего.

Я прижал ладонь к земле и послал вниз геомантический импульс. Он вернулся через секунду, принеся с собой картину, от которой слетела усталость. Под фундаментом монастыря, под пятнадцатью метрами утрамбованной глины и песчаника, стоял каменный круг. Древний, как сама земля, пропитанный тысячелетиями коллективной веры. Такой же круг я нашёл под Муромом, и он изменил очень многое, вернув мне Императорскую волю.

Этот был крупнее. Намного крупнее.

Вот почему Орден построил монастырь именно здесь. Вот почему Конрад выбрал это место для последнего боя. Знал ли старик, на чём стоит? Или просто чувствовал силу, не понимая её природы?

Я убрал руку с земли и посмотрел на монастырские руины совершенно другими глазами.