Император Пограничья 20

Глава 18

Я активировал Живую картографию на рассвете, когда серое небо над белорусскими равнинами едва начало светлеть.

Поверхность земли задрожала, словно вода в озере от брошенного камня. Потом поплыла. Не треснула и не раскололась, а потекла, как густая глина. Из этой каменной жидкости начал подниматься рельеф: холмы выгибались вверх, траншеи прорезали землю тонкими линиями, деревья росли каменными иглами высотой с палец, монастырь вздымался на возвышении крошечной крепостью. И всё это медленно застывало, сохраняя точность до последнего камешка.

Следом из глубины плиты поднялась металлическая пыль — крошечные частицы железа, стали, меди. Она собралась в движущиеся фигурки: бледное серебро наших бойцов, рассыпанных по траншеям и окопам, и яркое золото рыцарей, сконцентрированных внутри монастыря. Различать своих и чужих в текущей ситуации оказалось весьма просто. Металломантия чувствовала концентрацию стали: латы, шлемы, мечи, кольчуги. Каждый закованный в броню рыцарь сиял ярче десятка наших солдат.

Живая картография стала доступна мне на ранге Архимагистра не потому, что пожирала энергию в большом объёме, нет, затраты были терпимыми. Она требовала ювелирного контроля: одновременно удерживать текучесть камня, формировать рельеф с точностью до сантиметра и собирать металлические частицы в движущиеся фигурки. Такая многослойная работа становилась возможной только на высшем ранге, когда маг мог расщепить внимание на десятки потоков, не теряя точности ни в одном.

Полковник Ленский, которому я планировал передать командование армией на время боя, застыл над парящей моделью, изучая каждый золотой силуэт за монастырскими стенами. Штабные офицеры обступили его, жадно вглядываясь в расположение противника.

— Это… всё в реальном времени? — Ленский провёл пальцем над миниатюрной колокольней, не решаясь коснуться.

— С задержкой в две-три секунды, — подтвердил я.

Полковник коротко кивнул и склонился ниже, прищурившись. Я знал, о чём он думает: впервые за карьеру командир видел поле целиком, как шахматную доску, а не вслепую водил полки по донесениям связных. Для опытного штабиста это было оружие не слабее гаубиц.

Я отправил Скальда в небо. Ворон взмыл, ругнувшись на холодный ветер, и через мгновение в моей голове развернулась свежая картинка: рыцари уже не спали. Часовые на стенах сменились полным караулом, во дворе монастыря кипела суета, конюхи подводили осёдланных лошадей к коновязям. Конрад готовил своих к бою. Старик почуял, что ожидание закончилось. Домен бури должен был компенсировать слабость его позиции, и Гранд-командор, видимо, считал это достаточным.

Мне нужно было его разубедить.

— Грановский, — произнёс я в амулет связи, и голос командира батареи ответил через секунду. — Огонь.

Одиннадцать гаубиц открыли огонь одновременно. Земля под ногами вздрогнула, хотя батарею отвели на двенадцать километров назад, за пределы досягаемости любого боевого заклинания, какое мне известно. На такой дистанции без корректировки стрелять бессмысленно: снаряды уйдут в молоко. Именно для этого я развернул Живую картографию и у Грановского: капитан видел на своём макете монастырь, траектории снарядов и точки их падения, мог вносить поправки, не выходя из укрытия.

Первый залп лёг с разбросом — фонтаны земли и дыма поднялись к юго-востоку от монастырских стен. Я тут же передал поправку через амулет связи. Второй сместился ближе. Третий накрыл территорию за оградой, и я увидел глазами Скальда, как над монастырём вспыхнул бледно-голубой купол коллективного барьера. Две тысячи магов, работающих совместно, создали щит, способный с лёгкостью выдержать прямое попадание осколочно-фугасного снаряда. Взрывы расцветали на его поверхности яркими вспышками и гасли, не причиняя вреда. Я наблюдал за этим без удивления. При Смолевичах коллективный барьер пятисот пятидесяти рыцарей продержался чуть больше часа; здесь их было вчетверо больше, и запас прочности пропорционально выше. Ничего, терпение у меня имелось.

Ответ Конрада не заставил себя ждать. Небо над монастырём потемнело, набухая грозовыми тучами, и с них ударили молнии — яркие, ветвистые разряды, бившие не по нашим позициям, а по летящим снарядам. Металлические части снарядов притягивали электричество, и Конрад нащупал эту слабость мгновенно. Вспышки прорезали утреннее небо одна за другой: снаряды детонировали в воздухе, не долетая до барьера. Грохот раскатывался эхом по равнине. Эффективность обстрела рухнула на глазах — из одиннадцати снарядов залпа до цели добирались два-три.

Даже отсюда, через глаза Скальда, я различил движение на стенах монастыря: рыцари подняли мечи и кулаки, приветствуя своего лидера. Фон Штауфен стоял посреди внутреннего двора, окружённый мерцающим ореолом домена, и каждая молния, сбивавшая снаряд, лишь подтверждала его доктрину. Магия сильнее технологий. Так он думал.

Затем тучи поползли от монастыря в нашу сторону. Конрад расширял атаку. Я не ожидал, что его магия дотянется до наших позиций — подобное расстояние превышало возможности любого аэроманта, которого я встречал. Мастерство фон Штауфена впечатляло.

Молнии ударили в оборонительные линии, которые я возвёл минувшей ночью вместе с геомантами: три ряда траншей и окопов, каменные бруствера, пулемётные гнёзда с перекрывающимися секторами огня, ходы сообщения. Всё рассчитывалось на то, чтобы атакующая конница оказалась на открытом поле перед укреплениями. Заставить их атаковать — моя задача, и способы у меня имелись. А пока молнии находили в укреплениях металл: пулемётные стволы, ленты, каски, пряжки ремней. Несколько бойцов погибли мгновенно, десятки были ранены. По амулету связи посыпались доклады — на левом фланге, где стояли солигорские ополченцы, началась паника.

Я реагировал без промедления. Железная воля мира — заклинание, способное менять саму природу металла. Я наложил его на всё снаряжение своей армии разом. Расход резерва ощутимо ударил по каналам, но я ожидал этого и приготовился заранее. Сталь в руках моих людей стала диэлектрической. Следующая серия молний вонзилась в камни бруствера, в землю, в лужи — и не нашла металлических целей среди людей. Армия сделалась невидимой для домена бури.

Побочный эффект проявился через считаные минуты. Ленский вышел на связь, и голос его звучал напряжённо:

— Стволы перегреваются, — доложил полковник, сверившись с данными от командиров рот. — Длинная очередь — и ствол раскалён. Кучность падает, вероятна деформация.

Логично, чёрт побери, диэлектрическая сталь теряла не только электропроводность, но и часть теплопроводности — тепло от выстрелов накапливалось в металле, не рассеиваясь. Я выругался про себя. Побочные эффекты масштабных трансмутаций всегда отличались изощрённым коварством.

— Перевести часть ополченцев на охлаждение оружия, — распорядился я. — Воду на стволы, запасные стволы подносить, перегретые менять.

Боевая ценность этих людей в перестрелке невелика, пусть хотя бы принесут пользу иначе. Ленский подтвердил, и я увидел на макете, как фигурки на левом фланге засуетились, перестраиваясь. Огневая мощь армии просела примерно на четверть, однако укреплённые позиции компенсировали потерю — из-за каменных брустверов даже редкими очередями можно было нанести серьёзный урон наступающему противнику.

Я приказал прекратить огонь. Обстрел замолк.

С позиций монастыря донеслись звуки труб и боевых кличей. Рыцари праздновали. Молнии больше не могли нас достать, а наши снаряды не могли достать их — так это выглядело с холма. Артиллерия бессильна. Победа магии.

Пусть так думают. Пауза мне нужна была не для отдыха. Из армейских запасов я извлёк кристаллы Эссенции и принялся поглощать их один за другим, восполняя резерв, потраченный на масштабное заклинание. Пока энергия заполняла каналы, я готовил следующий ход.

Закончив с кристаллами, я развернул в небесах тонкое, но весьма масштабное поле Железной воли мира. Невидимый прямоугольник, висящий в воздухе между нашими позициями и батареей. Любой металлический предмет, пролетающий сквозь него со стороны батареи, подвергался той же трансформации, что и оружие моих бойцов: сталь снарядов становилась диэлектрической. Внешне и баллистически ничего не менялось. Вес, форма, заряд — всё оставалось прежним. Молнии просто перестанут их видеть.

Главный минус заключался в расходе энергии. Первая активация заклинания, была разовой: я переписал свойства металла один раз, и дальше он сохранял новые свойства без моего участия. Здесь же поле работало непрерывно, трансформируя каждый новый снаряд, пролетающий сквозь него, и каждая трансформация тянула из моего резерва. Поэтому пришлось хорошенько нагрузиться кристаллами Эссенции.

— Вячеслав, — я снова коснулся амулета связи, — возобновить огонь.

Гаубицы заговорили. Конрад привычно направил молнии навстречу снарядам, и разряды прошли мимо. Я наблюдал через Скальда, как ветвистые молнии метались по небу, били в землю, в камни, в облака — куда угодно, кроме летящих снарядов, которые они больше не могли обнаружить. Первое попадание разнесло угол монастырской стены. Каменная кладка брызнула осколками, и пыль поднялась над холмом жёлтым столбом. Следующий снаряд упал среди шатров, вздыбив землю и куски брезента. Коллективный барьер пока держал, рассеивая часть ударов, но каждый взрыв расходовал энергию защитников.

Конрад адаптировался быстро, следовало отдать ему должное. Гранд-Командор переключился на вторую стихию: мощные воздушные потоки отклоняли снаряды в полёте, сбивая их с траектории. Ветер не уничтожал снаряд, а лишь смещал точку падения на десятки метров, и это было менее эффективно, чем молнии, — часть снарядов всё равно попадала в цель. Установилось неприятное равновесие: Грановский бил, Конрад отклонял, часть снарядов проходила. Рыцари гибли в очень малом количестве, зато их коллективный барьер проседал с каждым залпом, расходуя резерв двух тысяч магов на то, чтобы гасить энергию прорвавшихся взрывов. Это была война на истощение, и время работало на меня. Да, Ливонский корпус фон Штернберга будет здесь через два-три дня, но каждый час под обстрелом приближал Конрада к тому моменту, когда ему придётся принять решение, которое я для него приготовил.

Мысленным усилием я вызвал Грановского через амулет связи. Следующие минуты ушли на корректировку: Живая картография показывала расположение рыцарей за стенами монастыря, отмечая скопления аур цветными точками, а Скальд, круживший над позицией Ордена, позволял видеть, куда ложатся снаряды. Два инструмента дополняли друг друга. Картография давала точные координаты целей, ворон — визуальное подтверждение попаданий. Я передавал поправки Вячеславу через амулет, капитан пересчитывал прицел, и следующий залп ложился ближе. Рутинная, кропотливая работа, превращавшая артиллерию из слепого молота в хирургический инструмент.

Впрочем, долго заниматься этим лично я не собирался. Накануне ночью Арсеньев собрал из имеющихся у него компонентов артефакт, который я про себя назвал транслятором. После ситуации с неожиданным появлением дронов я извлёк для себя ценный урок, что в современной армии обязательно должен быть в наличии артефактор. Его экспертиза поможет решить многие нестандартные задачи. Так и оказалось.

Созданным им компактный артефакт на основе мнемокристалла, закреплённый на голове Скальда, захватывал визуальную информацию по направлению взгляда ворона и передавал её на скрижаль у командира батареи. Качество изображения оставляло желать лучшего: зернистость, задержка в пару секунд, искажение цвета по краям. Достаточно для главного — Грановский видел, куда падают снаряды и где стоят рыцари, и мог вести корректировку самостоятельно, без моего участия. Ворон, по сути, превращался в живого летающего корректировщика.

Конрад по-прежнему отклонял часть снарядов ветром, и я видел, как потоки сжатого воздуха сбивали траектории, уводя стальные болванки в пустое поле. Однако с каждым залпом процент попаданий рос: коллективный барьер Ордена проседал, энергия двух тысяч магов, поддерживавших щит, утекала, как вода из решета.

Четверть часа спустя, убедившись, что транслятор работает устойчиво и капитан уверенно кладёт залпы в пределах монастырских стен, я отключился от канала связи. Скальд продолжал кружить, Грановский продолжал стрелять. Я высвободил себя для того, что предстояло дальше.

Противник не мог ответить. Двенадцать километров до батареи Грановского — расстояние, на которое не долетит ни одно боевое заклинание. Для воинов, привыкших решать всё на расстоянии клинка или залпа огненного шара, это было страшнее ран. Я видел, как конные группы рыцарей собирались у ворот, как комтуры в приметных доспехах жестикулировали, указывая в нашу сторону. Они рвались в атаку — каждый удар, оставшийся без ответа, разъедал их дисциплину, как кислота. Молодые рыцари, воспитанные на доктрине всепобеждающей магии, физически не выносили роль мишеней.

Конрад держал их на месте силой своего авторитета. Я понимал его расчёт: атака на подготовленные позиции под артиллерийским огнём была самоубийством, и Гранд-Командор это знал. Стоять под обстрелом тоже было нельзя — рыцари гибли, барьер слабел, а боевой дух разрушался быстрее, чем стены монастыря.

Пришло время сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Достав из сумки, лежащей на походном столике десяток крупных кристаллов Эссенции, я выпил их до дна, восполняя резерв, повернулся к Ленскому и произнёс:

— Полковник, армия ваша. Командуйте, как сочтёте нужным. Если я не вернусь, действуйте по обстановке.

Николай Мстиславович посмотрел на меня, и в его прищуренных глазах промелькнуло понимание. Он коротко козырнул, не задавая лишних вопросов. Хороший офицер — принял приказ, не тратя время на слова.

Я вышел из-за укреплений.

Федот шагнул следом, и гвардейцы двинулись за ним привычным клином.

— Стоять, — бросил я, не оборачиваясь.

Они остановились у линии окопов. Федот, знавший меня достаточно хорошо, чтобы не спорить, всё же подался вперёд, словно собираясь что-то сказать, но сдержался.

— Дальше я сам.

Командир гвардейцев со вздохом кивнул. Его взгляд, тяжёлый, пропитанный нервной сосредоточенностью, которая накрывает хорошего телохранителя, когда он не может прикрыть подопечного, ощущался спиной.

Шагая в одиночку по нейтральной полосе, я с лёгкой меланхолией разглядывал окружающую обстановку. Открытое поле, утоптанная трава, комья земли, выброшенные ночными земляными работами. До подножия холма оставалось метров четыреста. Снаряды свистели высоко над головой, перелетая меня. Утренний ветер нёс запах гари и мокрой земли.

Паническое ржание лошадей отсюда становился всё отчётливее. Во второй раз за день я отдал должное выучке членов Ордена. Я знал, чего стоит обучить лошадь не срываться под грохот сражений и визг пуль. Годы тренировок, терпение, железная дисциплина. И даже после этого не каждый конь выдержит.

Остановившись на расстоянии, с которого рыцари на стенах могли видеть меня и слышать, я наполнил голос магией, уплотнив воздух перед собой направленной волной. Звук понёсся к монастырю, усиленный втрое.

— Конрад фон Штауфен! — мой голос прокатился по склону холма. — Я, князь Прохор Платонов, вызываю тебя на поединок. Ты учишь, что истинная сила в даре, а не в стали и порохе. Что истинный маг не нуждается в костылях технологий, — я выдержал паузу, глядя на монастырские стены. — Вот я здесь. Один. Без армии и артиллерии. Только магия, — я вскинул над головой жезл. — Выйди и докажи свои слова делом. Архимагистр против Архигмагистра! Или признай, что они стоят ровно столько, сколько камни, за которыми ты прячешься.

Эхо ещё гуляло по равнине, когда обстрел прекратился. Грановский, наблюдавший за мной глазами Скальда, принял верное решение — снаряды, падающие рядом с собственным командиром, не помогут делу.

Тишина легла на поле, оглушающая после грохота канонады. Я ждал, глядя на монастырские ворота. Рыцари на стенах замерли, уставившись на меня. Одинокая фигура на пустом поле — лёгкая мишень для двух тысяч магов, и они это понимали. Я тоже понимал. Риск был просчитан.

Логика вызова была прозрачна для обеих сторон. Пока два Архимагистра бьются, ни один не может защищать свою армию. Конрад перестанет прикрывать рыцарей доменом от артиллерии, а я не смогу защитить армию от атаки врага. Поединок — обмен: оба лидера устраняют себя с поля боя, и армии решают исход собственными силами. Мои четыре тысячи с артиллерией, окопами и пулемётами против двух тысяч конных магов без воздушного прикрытия.

Конрад примет вызов. В этом я не сомневался, перебирая его мотивы, пока ждал ответа. Вся орденская доктрина стояла на превосходстве магии. Отказ от поединка с другим Архимагистром был равнозначен публичному признанию слабости, и две тысячи фанатиков, наблюдавших со стен, никогда бы этого не простили. Тактически поединок давал Конраду шанс сосредоточить всю мощь на одном противнике вместо того, чтобы распылять домен на защиту от снарядов. Убив меня, он обезглавит вражескую армию и сможет безнаказанно уничтожать моих людей. А его характер, закостеневший за годы безраздельной власти и непоколебимой веры, диктовал ему единственный ответ: юнец бросает вызов — юнец получит урок. Самомнение — штука надёжная, оно ломается только один раз. И наконец, у Конрада попросту не оставалось выбора: стоять под обстрелом значило медленно умирать, атаковать позиции — получить шанс на быструю победу. Поединок был единственным шансом решить всё одним ударом.

Ворота монастыря распахнулись.

Гранд-командор Конрад фон Штауфен выехал верхом на массивном гнедом жеребце, закованном в бронированную попону с орденской символикой. Полный боевой доспех, тускло мерцающий от вплетённых защитных чар, покрывал главу Ордена с головы до пят. Фламберг из Грозового булата лежал на плече, и даже отсюда я видел, как по волнистому лезвию пробегают бледные электрические дуги — оружие жило собственной жизнью. Домен бури, до этого растянутый над монастырём, сжался вокруг всадника, концентрируясь, и воздух вокруг Конрада задрожал, наполняясь статическим электричеством.

Перед тем как покинуть ворота, Гранд-Командор окутал своих рыцарей воздушными щитами. Я ощутил всплеск его дара — масштабное заклинание, накрывшее позиции Ордена плотной воздушной подушкой, способной частично амортизировать взрывы. Разумное решение, зеркальное моей трансмутации солдатской экипировки: я защитил своих от молний, он частично защитил своих от снарядов и пуль.

Конрад спешился у подножия холма и двинулся навстречу. Даже с расстояния в сотню шагов я чувствовал его доспехи магнитным чутьём, но не мог их тронуть. Гранд-Командор пропитал каждую пластину собственной магией, вложив в металл десятилетия кропотливой работы. Для моей металломантии эта сталь была мертва. Та же логика, по которой одарённый не может проявить свою стихию внутри чужого тела, потому что магическое ядро противника отторгает чужое воздействие, работала и здесь: доспехи Конрада стали продолжением его ауры, и моя воля соскальзывала с них, не находя зацепки. Опытный Архимагистр, разбирающийся в зачаровании экипировки, был неуязвим для моего главного преимущества. Это означало, что придётся убивать его честно: клинком, камнем и выдержкой.

Мы сошлись на пологом склоне, в двухстах шагах от монастырских стен и в четырёхстах от моих окопов. Обе армии замерли. Все бойцы до единого смотрели на двух человек посреди пустого поля, и тишина над этим полем была такой густой, что я слышал, как потрескивают электрические разряды в домене Конрада.

— Ты пришёл на чужую землю, — произнёс он по-русски, с лёгким ливонским акцентом, растягивая гласные, — со своими пушками и своей чернью. Зачем?

— Вернуть то, что вы украли.

— Мы ничего не крали, — Конрад качнул головой с усталым терпением проповедника, объясняющего очевидное. — Мы защищаем этих людей от них самих. Без Ордена они утонут в технологической скверне и приманят следующий Гон.

— Ты боишься не Гона. Ты боишься, что люди выберут сами, и поверь они выберут не тебя.

Конрад посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В нём не было ненависти. Скорее сожаление хирурга перед ампутацией.

— Молодость, — сказал он тихо. — Всегда торопится ломать то, чего не понимает.

— Опусти меч, — сказал я. — Освободи Минск и уводи своих. Я дам вам коридор до Ливонской границы.

— Рыцарь умирает на посту, — Конрад произнёс это так, словно цитировал молитву, — но не покидает его. А теперь я тоже сделаю тебе предложение. Забирай свой сброд и уходи домой. В этих землях ты не найдёшь славы и богатств.

— Слава и богатства? — я усмехнулся. — Ты судишь по себе, но я пришёл не за этим. Я пришёл показать твоим рыцарям, что их учение — обман. И я уже показал — они прячутся за стенами, пока моя артиллерия сокращает ваше поголовье.

На виске собеседника вздулась вена, и следующая реплика вышла гораздо более резкой.

— Ты прячешь солдат за пушками, потому что без них твоя армия — стадо.

— А ты прячешь рыцарей за даром, — ответил я, перехватывая Фимбулвинтер поудобнее, — потому что без него они — мишени.

Что-то дёрнулось в его лице. Не гнев — скорее брезгливое удивление, как у человека, которого укусила собака, прежде считавшаяся безобидной. Конрад снял фламберг с плеча. Его взгляд скользнул по моему клинку.

— Надеюсь, ты умеешь им пользоваться.

Я не стал отвечать. Слова закончились.

Он атаковал первым. Домен бури взорвался вовне, обрушив на меня стену сжатого воздуха, пронизанную электрическими разрядами. Удар был чудовищной мощности — воздух уплотнился до состояния каменной стены, а молнии, вплетённые в него, искали любой проводник. Грохот расколол тишину, и земля под моими ногами треснула от давления.

Я ответил единственным способом, который знал лучше всего. Каменные стены вырвались из грунта, принимая удар на себя. Гранитные плиты, выдернутые геомантией из глубины, встали передо мной щитом в три метра высотой. Молнии впились в камень, оставляя чёрные оплавленные борозды, но не пробились. Ветер обтёк препятствие, завихрившись по краям.

Конрад рванул барьер ветром, и гранит разлетелся осколками. Я уже поднимал следующий. Так начался поединок — столкновение стихий, от которого земля стонала, а небо затянулось свинцовыми тучами. Буря сверху, камень снизу. Противник бил молниями — я поднимал барьеры. Он рвал барьеры ветром — я восстанавливал. Фламберг из Грозового булата генерировал электрические дуги при каждом взмахе, и Фимбулвинтер гасил их холодом, встречая клинок на клинок. Искры и каменная крошка летели во все стороны, озаряя склон холма рваными вспышками.

Постепенно Фон Штауфен перенёс бой в воздух — в свою стихию. Аэромантия давала ему полную свободу перемещения в трёх измерениях, и Гранд-Командор использовал это с мастерством, отточенным десятилетиями. Он стремительно кружил вокруг меня, поднимаясь на десятки метров, и обрушивал заклинания сверху, сбоку, со спины, не давая выстроить устойчивую защиту. На земле я проигрывал: мои каменные стены защищали только снизу, а удары сыпались отовсюду.

Мне нужна была мобильность. Я нащупал магнитным чутьём металлоносные жилы в грунте, железную руду, залегавшая неглубоко в этих местах, и активировал Магнитную бурю. Мощный импульс поднял меня в воздух. В прошлой жизни я пользовался этим заклинанием десятки раз, левитируя над горными перевалами, где металлические жилы пронизывали скальное основание, и тело помнило ощущение: лёгкий крен влево компенсируется смещением вектора, разворот строится через перераспределение тяги между опорными точками в грунте. Через секунду я уже висел в воздухе на одной высоте с Конрадом, свободно маневрируя вокруг него, и Гранд-Командор лишился главного преимущества.

Архимагистры сцепились в небесах. Снаряды Грановского засвистели где-то ниже, прочерчивая дымные следы к монастырю: капитан возобновил обстрел, едва мы поднялись выше траектории. В ближнем бою расклад менялся. Конрад превосходил меня в чистой магии на расстоянии — более древний и матёрый домен давали ему подавляющую дальнобойную мощь. Каждый разряд молнии нёс энергию, способную пробить стену крепости, а порывы ветра швыряли многотонные каменные глыбы, как щепки. На дистанции он меня давил. Сближаясь, я выравнивал шансы. Фимбулвинтер при каждом соприкосновении с Грозовым булатом гасил электрические дуги холодом. Каменная броня, нарастающая на мне слоями, принимала скользящие удары.

Поединок шёл с переменным успехом. Фон Штауфн рассёк мне левое плечо ветровым клинком, пробившим каменную броню по шву. Я достал его Фимбулвинтером, полоснув по наручу — Ледяное серебро оставило длинную борозду в зачарованном металле, и под прорезью мгновенно проступила кровь, застывшая алыми кристаллами, словно замороженная брусника подо льдом.

Наши резервы опустошались с пугающей скоростью, и я чувствовал, как каналы горят от напряжения. Мы кружили в воздухе, обмениваясь ударами, когда я краем сознания уловил изменение внизу.

Лишённый домена Конрада монастырь остался без защиты от артиллерии. Грановский вышел на максимальную скорострельность — одиннадцать стволов били непрерывно, и снаряды, больше не отклоняемые ветром, ложились точно в цель. Коллективный барьер рыцарей, лишённый поддержки Архимагистра, слабел с каждым залпом, проседая, как мокрая ткань под тяжестью камней. Рыцари по-прежнему не могли ответить. Двенадцать километров до батарей — расстояние, недосягаемое для магических атак. Орден привык побеждать на дистанции клинка или огненного залпа, а здесь враг бил издалека, невидимый и неуязвимый, и каждый снаряд, расцветавший на куполе барьера, пожирал энергию защитников. Арифметика была безжалостной: магический резерв двух тысяч рыцарей таял, а запас снарядов у Грановского хватало на два месяца кампании. Сидеть в обороне значило медленно умирать, пока щит не рухнет и осколочно-фугасные снаряды не начнут рвать тела.

Для воинов, чья доктрина строилась на превосходстве магии, смерть под безответным обстрелом была хуже поражения — она была унижением. Комтуры, привыкшие решать всё атакой, рвались в бой. Молодые рыцари, воспитанные на рассказах о славных конных ударах, сминавших вражеские армии одним натиском, кипели от нетерпения. Враг прятался за окопами — значит, надо смести эти окопы, втоптать в грязь пехоту, показать, что две тысячи магов на боевых конях стоят любой артиллерии.

И вот сквозь свист ветра и треск молний до меня донёсся тяжёлый нарастающий гул тысяч копыт, бьющих в землю.

Комтуры приняли решение, которого я ждал. Конная лава хлынула из монастырских ворот и через проломы в стенах, растекаясь по склону холма широким фронтом.

Зрелище было жуткое. Даже мне, видевшему масштабные конные атаки в прежней жизни, хватило секунды, чтобы оценить мощь этой лавины. Две тысячи рыцарей-магов на боевых конях, в полных доспехах, с мерцающими вокруг строя магическими барьерами, неслись вниз по склону к моим позициям. Десятки Мастеров, пятеро Магистров-комтуров. Земля дрожала от их топота. Вспышки боевых заклинаний зажигались над строем — пироманты готовили огненные залпы, аэроманты формировали воздушные копья, а геоманты — каменные, криоманты сковывали воздух вокруг себя ледяной бронёй.

Слаженный удар этой силы мог проломить любую оборону, если только…

Ленский видел то же самое на макете. Я знал, что полковник готов. Всё, что я мог сделать сейчас — это удержать Конрада здесь, в небе, подальше от его армии.

Внизу, на левом фланге, мелькнули фигурки, бегущие в тыл. Часть солигорских ополченцев, увидев несущуюся на них конную лавину, побежала. Я не мог их винить — для мужиков, месяц назад державших в руках мотыги, зрелище тысяч закованных в сталь всадников, окутанных боевой магией, было за гранью того, что способен выдержать человеческий разум. Их офицеры кричали, пытаясь остановить бегущих, и часть бойцов действительно вернулась в окопы, но несколько десятков исчезли за холмом. Брешь на фланге была некритичной — дружинники Данилы и мои стрелки стояли твёрдо, перекрывая направление.

Всё шло так, как я рассчитывал. Рыцари неслись по открытому полю, набирая скорость на спуске с холма. Ленский ждал. Грановский перенёс огонь.

А я продолжал драться с Конрадом, не позволяя ему опустить взгляд и увидеть, что именно ждёт его армию внизу.

Конная лавина прошла больше половины расстояния до наших позиций. Я следил за ней краем сознания, продолжая отражать атаки. Индивидуальные барьеры рыцарей держали пули, а поверх них лежали воздушные щиты Конрада, наложенные перед поединком. Двойная защита работала: автоматные очереди сначала вязли в воздушной подушке, теряя убойную силу, а остаточная энергия гасла на индивидуальных полусферах. Даже снаряды Грановского, ложившиеся в гущу строя, не давали полного эффекта — осколки увязали в сжатом воздухе, не долетая до доспехов. Гибла лишь небольшая часть всадников, тех, чьи личные щиты оказались слабее остальных, или чьи лошади падали, подкошенные пулями и осколками. Остальные неслись вперёд, набирая скорость на спуске, и на полном скаку обстреливали магией позиции моей армии.

На наши траншеи обрушился шквал заклинаний, от которого воздух раскалился и задрожал. Огненные шары летели десятками, сливаясь в сплошную стену пламени, рвущуюся о каменные брустверы. Расплавленный гранит стекал по стенкам окопов оранжевыми потёками. Ледяные копья, выпущенные сотней криомантов в унисон, ударили в земляные насыпи с такой плотностью, что насыпи покрылись ледяной коркой и проседали от множественных пробоин. Молнии били по пулемётным гнёздам, и от каждого попадания расчёт разбрасывало в стороны. Аэроманты формировали сжатые воздушные волны, накрывавшие целые участки траншей, и бойцов сбивало с ног, прижимало к земле, контузило. Удары шли непрерывно, волна за волной, каждый новый ряд всадников добавлял свой залп к предыдущему. Укрепления спасали, выстроенные за ночь геомантами каменные стены принимали на себя основной удар, местами бойцов прикрывали наши собственные маги, и всё же потери росли с каждой секундой. Я чувствовал это по крикам, долетавшим снизу сквозь рёв бури и треск разрядов.

Конрад был занят мной. Его домен бури сжался вокруг нас двоих, и Гранд-Командор не контролировал воздушные потоки на поле. Ветер внизу дул свободно, подчиняясь естественному направлению — от наших позиций к монастырю.

Ленский это знал. Полковник видел расположение на макете, видел направление ветра и ждал единственно верного момента. Рыцари прошли отметку, которую мы обозначили ещё ночью. Две трети дистанции. Открытое поле, плотный строй, полный разгон. Идеальная точка невозврата.

Полковник отдал приказ.

Земля вздрогнула. Не от копыт и не от артиллерии. По всему фронту наступающей волны, на протяжении трёхсот метров, грунт взорвался фонтанами чёрной почвы. Одновременно, в десятках точек, выбросы земли подбросили в воздух тёмные цилиндрические контейнеры. Они взлетели на высоту четырёх-пяти метров, зависли на мгновение, словно раздумывая, и раскрылись.