Император Пограничья 20

Глава 6

Коршунов потёр щетину на подбородке, сверился с записями и заговорил:

— Доклад неполный, сразу предупреждаю, — начальник разведки постучал пальцем по карте. — Глубже копать пока не получилось, тема больная, белорусы о ней говорят неохотно, а документы засекречены так, будто речь идёт о государственной измене. Собственно, речь о ней и идёт. Короче, слушайте. Минский Бастион существует, только он не работает. Законсервирован примерно полвека назад, и с тех пор ни одного станка не запускали.

— Кем законсервирован?

Коршунов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— А вот тут начинается самое вкусное. Бастион захвачен. Его контролирует ливонский Орден Чистого Пламени. Их штаб-квартира сейчас как раз в нём и находится. Рыцари расселись по корпусам, устроили казармы, молельни, тренировочные залы. Производственные помещения заперли на замок и не трогают.

Я молча переварил услышанное. Захваченный Бастион. Полвека назад. Стены целы, оборудование на месте, только хозяева другие. Первый вопрос, который возникал в голове, был очевидным, и Коршунов ждал его, судя по тому, как подобрался, готовясь к длинному объяснению.

— Захват Бастиона — это война с системой, — произнёс я. — Коллективные гарантии, соглашения о взаимопомощи. Любой, кто тронет Бастион внутри периметра, получает объединённый ответ от всех остальных. Голицын сам мне об этом рассказывал. Так каким образом Ордену всё сошло с рук?

Собеседник усмехнулся одним уголком рта, без особого веселья.

— Потому что Орден провернул номер, от которого у нормального человека мозги набекрень встанут. Давайте по порядку. Орден Чистого Пламени — структура старая, уже несколько столетий существует. Военно-религиозная организация магов с антитехнологической, — он запнулся на заковыристом слове, — доктриной. Проще говоря, фанатики-луддиты. Возникли в Ливонской конфедерации, ядро ордена по-прежнему ливонское, хотя рекрутов набирают по всей Европе.

Родион перевернул лист и ткнул пальцем в записи, сделанные характерным угловатым почерком.

— Их модель уникальная. Они не ищут магов среди аристократии, как все прочие. Они выращивают своих. Выкупают детей с магическим даром у бедных семей, забирают из приютов, иногда родители сами отдают. Для безродного мальчишки из глуши стать рыцарем Ордена — единственный путь наверх. Еда, кров, обучение, статус. В результате у них армия магов, которые не связаны ни с одним родом, ни с одним княжеством. Их единственная семья — Орден. Их единственная лояльность — Ордену.

Я слушал, и внутри медленно проворачивалось странное ощущение. Кривое зеркало. Искажённое отражение моей собственной идеи, вывернутой наизнанку. Кадетский корпус, который я строил во Владимире, а также Академия Угрюма были задуман ровно для того же: дать безродным детям шанс подняться через службу, сломать монополию аристократии на военное образование, на магию, на будущее. Орден Чистого Пламени делал то же самое, только не ради людей, а ради себя. Вместо того чтобы дать воспитанникам свободу выбора, их превращали в послушных болванчиков. Благородная на первый взгляд идея, поставленная с ног на голову и доведённая до логического уродства.

— А теперь к главному, — продолжил Коршунов, заметив, что я молчу дольше обычного. — Почему сошло с рук. Ответ, ядрёна-матрёна, прост до неприличия. Орден не собирался пользоваться Бастионом. Их доктрина прямо запрещает всё, что связано с технологиями. Магия против машин, истинная сила — в даре, а станки и мануфактуры — костыль для немощных. Поэтому после захвата они законсервировали всё производство и не тронули ни единого агрегата. С них взяли обязательство: технологии не использовать, не распространять, не передавать третьим лицам. Формально принцип нераспространения не нарушен. Бастионам плевать, кто сидит за стенами, пока технологии не расползаются. Орден это гарантировал, благо связи в высоких кругах у них имелись, и организацию оставили в покое.

Коршунов помолчал секунду, позволив мне осмыслить сказанное, и добавил тише, жёстче:

— А Белая Русь без Бастиона подыхает. Медленно, тихо, незаметно для остального мира. Москва кормит их оружием с ложечки, как кормят малахольного ребёнка кашей, и белорусские князья благодарно кивают, потому что альтернативы нет. Была когда-то, а теперь уже нет.

Я встал из-за стола, прошёлся до окна и обратно. Детали укладывались в цельную картину с неприятной ясностью. Бастионы не вмешались не потому, что не могли, а потому, что им было выгодно. Во-первых, одним соперником на мировой арене стало меньше. Во-вторых, Орден гарантировал консервацию. В-третьих, Белая Русь потеряла шанс на независимость, а Москва получила зависимого клиента, которому больше некуда было обратиться за помощью. Красивая схема, если смотреть на неё сверху, и весьма печальная, если бултыхаться в этом болоте самому.

— Как именно произошёл захват? — спросил я.

Родион снова потёр щетину, на этот раз медленнее, обдумывая формулировки.

— Вот тут у меня пока негусто. Белорусы зажимаются, когда разговор заходит об этом. Для них тема болезненная, как свежий ожог. Копать приходится осторожно, иначе источники закрываются наглухо. Из того, что удалось выяснить через открытые источники и агентуру: захват произошёл без штурма. Никакой осады, никаких пробитых стен и сожжённых кварталов. Орден каким-то образом обработал тогдашнего Минского князя, и тот сдал Бастион добровольно. Орден вошёл как «освободитель от технологической скверны».

Я невольно сжал челюсть. Добровольная сдача Бастиона. Если бы кто-то из моих воевод в прошлой жизни совершил нечто подобное, я бы лично отрубил ему голову перед строем, и вряд ли летописцы нашли бы хоть одно слово осуждения.

— Причины? Мотивы? — уточнил я.

— За пределами того, что я смог раскопать, — Коршунов развёл руками, и в жесте этом не было ни капли показного сожаления, лишь профессиональная констатация. — Механика орденской обработки, личные мотивы князя, кто именно стоял за операцией — всё это пока в тумане. Знаю факт: Бастион сдан без боя. Подробности нужно копать дальше, а для этого нужно время и люди на месте.

Я остановился посреди кабинета, глядя на схематичную карту с пометками Родиона. Линии границ, штриховка, обозначавшая территорию Минского княжества, маленький прямоугольник Бастиона в центре.

Полвека простоя. Полвека, за которые оборудование стояло законсервированным, инженерные школы пустовали, а мастера, умевшие работать на станках, старели и умирали, не передав знания ученикам.

Насколько устарели технологии, хранящиеся за теми стенами? Сохранилась ли документация, чертежи, инженерные записи? Остался ли в Минском княжестве хоть один человек, способный объяснить, как запустить законсервированный станок, или последний такой специалист давно лежит в земле? Впрочем, даже устаревшие знания и ржавеющие станки полувековой давности были лучше того, что имелось у меня сейчас, а именно — ничего. Мои территории не располагали вообще никакой промышленной базой, способной производить хотя бы подшипники без оглядки на московские поставки. Устаревший фундамент, на котором можно строить, всё равно предпочтительнее голой земли.

Вопрос стоимости восстановления даже не возникал пока — до него было рано. Сперва следовало понять, можно ли вообще добраться до этого Бастиона, не развязав войну со всем миром.

И ответ складывался сам собой.

Если Орден Чистого Пламени не является частью системы коллективных гарантий Бастионов, если он захватил Минск извне, как внешний агрессор, то отбить Бастион у Ордена — не атака на систему. Формально это освобождение Бастиона от оккупанта, который не имеет на него прав в рамках межбастионных соглашений.

— Что известно об устройстве самого Ордена? — спросил я.

Коршунов покачал головой.

— Мало. Закрытая лавочка. Извне туда не заглянешь, изнутри никто не болтает. Известна их доктрина, и я её уже озвучил: магия против технологий. Рыцарь Ордена полагается только на свой дар, никаких протезов в виде автоматов, пулемётов и артиллерии. Моим соколикам нужно больше времени, чтобы залезть глубже.

Я кивнул, принимая к сведению, и задал следующий вопрос. Логичный вопрос, от ответа на который зависело, имеет ли вся эта конструкция практический смысл или останется красивой, но бесполезной теорией.

— Каковы отношения Ливонской конфедерации с Орденом?

Потому что Орден формально возник на их территории. Удар по Ордену мог быть воспринят как удар по Ливонии. А война на два фронта, против религиозных фанатиков и против целого государства одновременно, не входила в мои планы.

Родион удивил меня. Он фыркнул, коротко и отрывисто, так что на мгновение исчезло обычное выражение сосредоточенной серьёзности и проступил человек, услышавший хорошую солдатскую байку.

— Натянутые, — ответил он с кривоватой ухмылкой. — Мягко выражаясь. В самой Ливонии членов Ордена за глаза зовут блаженными фанатиками и чокнутыми экстремистами. Ливонская конфедерация — это союз пяти мелких княжеств, и у них нет своего Бастиона. Они ведь и без Ордена технологически отстают на полвека. Представьте их отношение к организации, которая принципиально отвергает технологии, при том что Ливонии этих технологий самой не хватает. Орден силён магически, это верно, и ливонские князья его побаиваются, потому что армия подготовленных придурковатых боевых магов — аргумент серьёзный. Терпят, но не любят. Есть высокий шанс, что в случае удара по Ордену ливонское государство просто пожмёт плечами и отвернётся.

Я вернулся к столу и сел, положив обе руки на столешницу. Перед глазами лежала карта с пометками Коршунова, и за простыми линиями проступали контуры чего-то значительно большего, чем разведывательный доклад.

Бастион вне системы. Захваченный организацией, которую не любят даже собственные соотечественники. Законсервированный, но не разрушенный. Отбить его — не война с коллективной системой Бастионов, а война с фанатиками, за которых никто не вступится. Белорусские княжества, лишённые промышленного сердца полвека назад, станут естественными союзниками в операции по «освобождению» их собственного Бастиона. Москва, поставляющая Белой Руси оружие и получающая взамен сырьё, может отнестись к этому по-разному, но прямо воевать против возврата Бастиона законным хозяевам — дипломатически невозможный ход.

Улыбка, которую я ощутил на собственном лице, была скупой и жёсткой, совсем непохожей на ту, которой я улыбался Ярославе или друзьям за обеденным столом. Так улыбался полководец, разглядевший на карте брешь в построении противника, через которую можно было ударить.

— Родион, — сказал я, — мне нужно знать об Ордене всё. Численность, структура командования, расположение гарнизонов, боеспособность, слабые звенья. Отдельно — Белая Русь. Кто из тамошних князей реально правит, кто кому должен, кто ненавидит Орден открыто, кто молча терпит, а кто и вовсе испытывает глубокие финансовые симпатии, — я потёр большим пальцем указательный. — Если мы туда полезем, мне нужно понимать, на кого можно опереться. Сроки?

Коршунов прищурился, прикидывая объём работы.

— Если подключить людей на месте и попробовать зайти через купеческие каналы по Двине, недели две на первичную картину. Для полной — не меньше месяца.

— У тебя три недели, — отозвался я. — Приоритет выше среднего.

Начальник разведки кивнул, собрал бумаги обратно в папку и поднялся. У двери он обернулся, и в его прищуренных глазах мелькнул азарт. Настоящий, охотничий азарт человека, почуявшего крупную дичь.

— Так точно, — бросил он и вышел, притворив за собой дверь.

Я остался один. За окном над крышами цитадели догорал закат, окрашивая небо над Угрюмом в тяжёлые багровые тона. На столе лежала карта с наброском Минского княжества, и маленький прямоугольник Бастиона в его центре казался тем самым недостающим камнем, который я безуспешно искал в фундаменте собственных территорий.

Путь до него был длинным. Через чужие земли, через армию фанатиков, через дипломатические минные поля, где каждый неверный шаг грозил объединить против меня силы, которым я пока не мог противостоять. Предстояло собрать разведданные, выстроить союзы, подготовить армию и выбрать момент.

Сегодня достаточно было знать, что камень существует. Остальное — вопрос времени и работы.

Дождь хлестал по витражным окнам кабинета, размывая вид на Даугаву, превращая её в мутную серую полосу. Князь Густав фон Рохлиц стоял спиной к двери, скрестив руки за спиной, и наблюдал за каплями, стекавшими по стеклу. Каждая из них прочерчивала собственную дорожку, сливаясь с другими или исчезая, прежде чем добраться до подоконника. Государь любил дождь. В такие дни замок пустел, придворные разбегались по своим покоям, и можно было думать, не отвлекаясь на бесконечный поток посетителей с прошениями и жалобами.

Сегодня, впрочем, думать не хотелось. Хотелось ругаться и, возможно, даже топать ногами.

На столе из тёмного ореха лежали три листа. Первый — рапорт графа фон Хассельдорфа из приграничного Креслау, написанный нервным, прыгающим почерком человека, которого трясёт от злости. Второй — жалоба старшины торгового каравана, составленная куда аккуратнее, с приложением описи конфискованного товара и перечнем убытков. Третий — короткая, в четыре строки, записка от комтура Ордена Чистого Пламени, в которой сообщалось, что «означенный подданный задержан в соответствии с внутренним уставом Ордена до выяснения обстоятельств» и что «Конфедерация будет уведомлена о результатах дознания в установленном порядке».

Густав перечитал записку дважды. «В установленном порядке». Порядок, разумеется, устанавливал сам Орден. И сроки тоже.

Негромкий стук в дверь оторвал князя от созерцания дождя.

— Войдите.

В кабинет вошёл Янис фон Ланге, канцлер Рижского княжества. Худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с узким лицом и тонкими бесцветными губами, которые, казалось, никогда не складывались в улыбку. Фон Ланге служил ещё отцу Густава и за тридцать лет на посту канцлера выработал привычку входить в кабинет бесшумно, садиться без приглашения и говорить только по существу. Густав ценил все три качества.

Чиновник опустился в кресло напротив стола, положив перед собой кожаную папку, и молча посмотрел на три листа, лежавших перед князем. Его взгляд задержался на записке комтура чуть дольше, чем на остальных.

— Креславский инцидент, — произнёс фон Ланге без вопросительной интонации.

— Креславский инцидент, — подтвердил Густав, отходя от окна и садясь за стол. — Плюс караван Штольберга. Плюс арестованный инженер. Три подарка за одну неделю.

Аккуратно подстриженная седеющая бородка князя дёрнулась, когда он стиснул зубы. Раздражение копилось с утра, с того момента, как фельдъегерь доставил рапорт Хассельдорфа, и к полудню превратилось в тупую головную боль, засевшую за правым глазом.

— Начнём с детей, — канцлер раскрыл папку и извлёк несколько листов. — Я связался с графом по магофону час назад. Уточнил детали. Орденские вербовщики явились в три деревни на границе Креславского графства. Забрали семерых детей в возрасте от шести до одиннадцати лет. У всех обнаружен магический дар, у двоих, по словам графа, весьма перспективный. Родителям заплатили. Немного, по пятнадцать талеров за ребёнка, но для тамошних крестьян это полугодовой доход.

— Разрешение Хассельдорфа?

— Разумеется, никто не спрашивал. Вербовщики вообще не заходили в графский замок. Явились в деревни напрямую, поговорили с родителями, забрали детей и ушли. Хассельдорф узнал постфактум от старосты.

Густав побарабанил пальцами по столешнице. Вербовка на чужой территории без согласия местного правителя формально нарушала третий параграф Рижского соглашения о разграничении полномочий между Конфедерацией и Орденом, подписанного восемнадцать лет назад. Формально. На практике Орден нарушал этот параграф регулярно, а Конфедерация регулярно делала вид, что этого не замечает.

— Хассельдорф хочет компенсации, — продолжил фон Ланге, перелистывая страницу. — Возврат детей, публичные извинения, выплату штрафа в размере двухсот талеров. Написал мне, что в противном случае поднимет вопрос на ближайшем Ландтаге[1].

— Пусть поднимает, — князь потёр переносицу. — Съезд проголосует за формальный протест, протест отправят гранд-командору, а тот… — Фон Рохлиц хотел сказать: «подотрётся им», но подобающее воспитание не позволило, отчего пришлось выбирать выражение аккуратнее, — положит его в ящик стола. Хассельдорф это понимает не хуже нас. Он пишет, потому что должен писать, иначе его собственные бароны спросят, почему сюзерен позволяет чужакам забирать детей с его земли.

Канцлер кивнул, не возражая. Процедура была знакомой. Густав повернулся к окну, за которым дождь усилился, и подумал о тех семерых детях. Крестьянские дети из нищих приграничных деревень, где магический дар — не привилегия, а обуза, лишний рот, который нечем кормить. Для их родителей пятнадцать талеров и обещание, что ребёнок будет сыт и одет, перевешивали любые сомнения. Что ждало этих детей в Ордене, Густав знал. Их вырвут из родной почвы, отсекут от семьи, от языка, от привязанностей. Через пять лет они забудут лица матерей. Через десять будут готовы убивать по приказу. Орден умел превращать голодных сирот и деревенских мальчишек в идеальных солдат, лишённых корней и привязанностей, кроме одной — к самому Ордену. Это касалось не только ливонских детей. Вербовщики работали в белорусских деревнях на оккупированных территориях, в Речи Посполитой, в германских землях. Мальчишки из-под Полоцка и Витебска, забранные у матерей за горсть монет, через несколько лет шли в бой за организацию, которая, по существу, оккупировала их родину. Других врагов у Ордена в их глазах не существовало, потому что Орден заменял им весь мир.

— Теперь караван, — Густав повернулся обратно к столу.

Фон Ланге извлёк из папки второй комплект бумаг.

— Караван Штольберга. Двенадцать подвод, шёл из Риги через Двинск в Киевский Бастион. Стандартный маршрут, все пошлины оплачены, сопроводительные документы в порядке. На участке дороги, контролируемом Орденом, караван остановили рыцари. Полный досмотр. Вскрыли тюки, проверили каждый ящик. Конфисковали партию оптических линз, якобы «предметы технологической ереси», и три ящика с измерительными инструментами. Общий убыток Штольберг оценивает в четыреста талеров.

— Линзы и инструменты… — глухо повторил Густав, и головная боль за правым глазом пульсировала в такт его раздражению. — Товар, за который уплачены пошлины в казну Конфедерации.

— Именно. И в ходе того же досмотра был арестован один из попутчиков каравана. Некий Петерис Озолс, инженер из Митавы. Ехал в Киевский Бастион наниматься на работу. При себе имел набор чертёжных инструментов, справочники по механике и рекомендательное письмо от кузнечной гильдии. Рыцари Ордена изъяли всё перечисленное и задержали Озолса, сославшись на внутренний устав о противодействии «распространению технологической скверны».

Густав медленно выдохнул через нос. Подданный Конфедерации, инженер, ехавший по торговому тракту через территорию, которую Орден контролировал де-факто, не имея на неё никаких суверенных прав де-юре. Арестованный за то, что умел чертить и разбирался в механике.

— Они охотятся на инженеров, — произнёс князь, и собственный голос прозвучал устало, — как на чёртовых ведьм!

— По их доктрине всякий, кто воспроизводит технологии, совершает преступление против миропорядка, — фон Ланге ответил ровным, бесстрастным тоном, каким обычно излагал факты, не требующие эмоциональной окраски. — Озолс не состоит в Ордене и не подчиняется его уставу, но это, очевидно, никого не беспокоит.

Густав откинулся на спинку кресла, уперев локти в подлокотники и сцепив пальцы перед собой. За окнами ветер гнал по Даугаве тёмные волны, и мачты торговых судов у причалов раскачивались, вычерчивая дуги на фоне серого неба.

— Янис, — заговорил он после паузы, — я устал делать вид, что каждый такой случай — отдельный инцидент. Это не инцидент. Это система. Вербовка без разрешения, досмотр караванов, арест подданных Конфедерации. Они ведут себя так, будто Ливония — их территория, а мы — бесправные арендаторы.

Канцлер сложил бумаги обратно в папку с аккуратностью человека, привыкшего к порядку в документах.

— Потому что у них нет причин вести себя иначе, — ответил он. — Мы протестуем, они игнорируют. Мы грозим санкциями, они знают, что мы не решимся. Механизм принуждения отсутствует.

— Механизм принуждения, — повторил Густав с горечью. — Скажи прямо: мы не можем заставить их подчиниться, потому что боимся.

Фон Ланге не стал спорить. Он молча смотрел на князя, ожидая продолжения, и в этом молчании Густав прочитал согласие. Да, боимся. Две причины, каждая из которых делала силовое решение невозможным.

Князь встал и прошёлся вдоль стены, увешанной старыми картами Конфедерации. Остановился перед той, на которой были отмечены границы орденских владений, включая Минский Бастион. Тёмно-красное пятно посреди белорусских земель, окружённое зелёной штриховкой княжеств Белой Руси. Штриховка давно выцвела.

Обе причины, по которым силовое решение оставалось невозможным, были известны каждому в этом кабинете, и произносить их вслух не требовалось. Первое, гражданская война. Орденские рыцари-маги, натасканные на бой с детства, мотивированные фанатичной верой, не имевшие семей, которые можно было бы взять в заложники, и не боявшиеся смерти. Попытка сломать их силой обескровила бы обе стороны, а белорусы и поляки воспользовались бы моментом и ударили в спину.

Вторая причина была хуже первой. Бастионы. Допустим, Орден разбит, Минский Бастион захвачен. Что дальше? Оживить его, запустить производство? Через неделю к границам Конфедерации подтянутся эмиссары из Гамбурга, Берлина, Смоленска и Москвы с вопросом, какого дьявола Ливония нарушает баланс сил. Система терпела ситуацию ровно потому, что Бастион не работал. Орден гарантировал его мёртвое состояние, и всех это устраивало. Всех, кроме самых ливонцев.

Подойдя к столу, князь налил себе воды из серебряного кувшина и сделал несколько глотков. Вода, увы, оказалась тёплой и невкусной.

А хуже всего была ирония. Орден, душивший Конфедерацию изнутри, одновременно был ей необходим. Рыцари воевали на границе вместе с ливонскими войсками, и без них белорусы, вооружённые московскими автоматами и бронемашинами, давно перешли бы Двину. Орден служил щитом на юге Ливонии. И ошейником на шее.

Фон Ланге задумчиво провёл пальцем по краю папки.

— Экстремистское крыло Ландтага продолжает оказывать Ордену поддержку, — заметил канцлер. — Фон Визинг, фон Кеттлер, ещё трое-четверо. Они разделяют орденскую доктрину о превосходстве магии над технологиями и жертвуют значительные средства на содержание приоратов. Пока у Ордена есть союзники внутри нашей собственной элиты, любые попытки ограничить его влияние будут наталкиваться на сопротивление в Совете.

— Фон Визинг — фанатик, каких мало, — отмахнулся Густав. — Его поддерживает горстка таких же сумасшедших, уверенных, что магический дар делает их избранными, а технологии оскорбляют волю Господню. Пускай остальные бароны за глаза называют орденских рыцарей блаженными и чокнутыми, проблема в том, что эти чокнутые дерутся лучше, чем наши регулярные полки. И все это знают.

Канцлер слегка наклонил голову, признавая довод.

— Тупик, — подытожил Густав, садясь за стол и упираясь лбом в сцепленные пальцы. — Мы не можем отнять у Ордена Бастион, потому что гражданская война уничтожит нас раньше, чем мы его одолеем. Даже если одолеем, запустить Бастион не дадут Бастионы. Мы не можем избавиться от Ордена, потому что без него нечем прикрыть южную границу. И мы не можем продолжать терпеть, потому что с каждым годом они залезают всё глубже. Вербуют наших детей, грабят наши караваны, арестовывают наших подданных. Через десять лет, Янис, они будут диктовать нам условия, а не мы им.

Фон Ланге молчал, давая князю возможность выговориться. Густав ценил и это качество. Канцлер никогда не пытался утешать или предлагать лёгких решений. Он умел молчать так, что тишина не давила, а давала пространство для мысли.

— Можно поднять вопрос на Совете Конфедерации, — произнёс наконец Густав, хотя голос его звучал без особого энтузиазма. — Совокупность инцидентов, системное нарушение Рижского соглашения, требование пересмотра условий. Мы имеем право созвать внеочередную сессию.

— Совет обсудит и примет резолюцию, — ответил фон Ланге. — Резолюция будет направлена гранд-командору. Тот ответит, что Орден действовал в рамках своих полномочий по защите магического порядка. Фон Визинг и его фракция выступят в поддержку Ордена. Остальные бароны поворчат и разъедутся. Результат нулевой.

Густав знал, что канцлер прав. Знал ещё до того, как произнёс слова о Совете. Была и другая возможность. Обсудить ситуацию с покровителем. Тот обладал ресурсами и связями, недоступными ни одному князю Конфедерации. Возможно, он увидел бы выход там, где Густав видел стену.

Мысль об этом тут же вызвала неприятное ощущение в желудке. Покровитель не любил жалоб. Каждый разговор с ним требовал подготовки, конкретных предложений, чётко сформулированных вариантов действий. Прийти и сказать «у нас проблема с Орденом, что делать?» означало расписаться в собственной беспомощности. А беспомощных покровитель не ценил. Густав слишком хорошо помнил его тон в последнем разговоре. Глубокий, хриплый голос, от которого кровь холодела в жилах, и слова о том, что неудачи не прощаются дважды. Нет. Звонить без плана было нельзя.

— Подготовь досье по всем инцидентам за последний год, — распорядился Густав, выпрямляясь в кресле. — Вербовки, досмотры, аресты, конфискации. Хронология, суммы ущерба, нарушенные параграфы. Мне нужна полная картина, прежде чем я решу, куда с ней идти.

Фон Ланге кивнул, закрыл папку и поднялся.

— И отправьте Хассельдорфу ответ, — добавил князь. — Формальный протест будет направлен. Пусть подождёт с Ландтагом, пока мы не определимся с форматом.

Канцлер вышел так же бесшумно, как вошёл. Густав остался один. Дождь за окном начал стихать, и сквозь прорехи в тучах пробилась полоска бледного северного света, скользнувшая по поверхности Даугавы. Князь смотрел на реку, по которой ливонские торговые суда ходили в Балтику, и думал о Минском Бастионе, запертом, молчащем, стоящем посреди чужой земли, как памятник чужой глупости.

Полвека Конфедерация жила без собственного производства, покупая технологии у Бастионов втридорога через посредников и слушая проповеди орденских рыцарей о том, что магия выше станков. Каждый год разрыв увеличивался. Белорусы получали от Москвы автоматы и бронемашины, поляки модернизировали армию через связи с Варшавским Бастионом, а Ливония оставалась почти что с арбалетами и молитвами, потому что Орден, вёл себя, как собака на сене, считая технологии грехом.

Густав фон Рохлиц, правитель Рижского княжества, провёл ладонью по лицу и тяжело вздохнул. Плана у него не было. Пока не было.

[1] Ландтаг — название дворянского собрания в немецких и прибалтийских землях.