Император Пограничья 20

Глава 15

Мысленной командой я отправил Скальда вперёд сразу после доклада разведчика. Ворон поднялся над лесной дорогой, набрав высоту, и через несколько секунд я увидел его глазами: впереди, на вырубке у поворота лесного тракта, шла короткая ожесточённая схватка.

Шестеро конных орденских рыцарей в потёртых стальных доспехах с серебряными крестами на наплечниках развернулись полукругом, прижав двоих разведчиков Данилы к подлеску. Трое рыцарей поддерживали магический обстрел с расстояния в сорок шагов, посылая во фланги плотные воздушные удары, от которых молодые берёзки ломались, как тростинки. Ещё двое рвались вперёд верхом, пригнувшись к гривам коней, а шестой прикрывал отход, держа наготове длинный кавалерийский меч. Лошади рыцарей, приученные к бою, шли ровно, не шарахаясь от магических вспышек.

Разведчики Данилы залегли за поваленными стволами, огрызаясь автоматным огнём, и пули высекали искры из мерцающих защитных барьеров вокруг рыцарских доспехов. Магические щиты держали, и положение белорусов ухудшалось с каждой секундой.

Привычная тактика, отточенная годами стычек с партизанами Рогволодова. Налёт, магический обстрел, подавление сопротивления, быстрый отход с информацией. Против местных ополченцев это работало безотказно.

Четверо гвардейцев, получивших приказ от Федота, уже бежали к месту стычки. Глазами Скальда я наблюдал сверху, как Дементий, Дмитрий, Игнат и Емельян стремительно выдвигаются к месту боя. Усиленные бойцы неслись по лесу быстрее, чем орденские кони несли своих всадников, огибая стволы и перемахивая через валежник с хищной лёгкостью, от которой у непривычного человека перехватило бы дыхание. Они сокращали дистанцию с такой скоростью, что рыцари, занятые обстрелом разведчиков, заметили угрозу слишком поздно.

Один из орденских магов развернулся и швырнул в набегавшего Ермакова сгусток уплотнённого воздуха. Дмитрий ушёл влево, перекатившись через плечо, и заклинание прошло в полуметре от его головы, выворотив из земли фонтан дёрна. Молотов даже не стал уклоняться: воздушный удар ударил его в грудь, скользнул по панцирю из Сумеречной стали и рассеялся, не причинив видимого вреда. Рыцарь, выпустивший заклинание, замер на мгновение, явно не ожидая подобного результата. Этого мгновения Игнату хватило, чтобы преодолеть оставшиеся пятнадцать шагов.

Топор из Сумеречной стали в руке Молотова описал широкую дугу снизу вверх, когда Игнат поднырнул под брюхо рыцарского коня. Лезвие прошло сквозь мерцающий защитный барьер всадника и достало его по рёберной пластине доспеха, рассекая металл до середины груди. Рыцарь вылетел из седла и рухнул в траву, а перепуганный конь шарахнулся в сторону, едва не затоптав Молотова копытами.

Ермаков тем временем настиг второго мага, скакавшего галопом. Дмитрий прыгнул, оттолкнувшись усиленными ногами от корневища, перехватил рыцаря за наплечник и рванул из седла. Оба покатились по земле, но гвардеец оказался сверху первым. Орденский воин попытался ударить мечом, Ермаков перехватил его руку на замахе, вывернул клинок из пальцев и тут же ударил снизу вверх, вспоров горжет.

Железняков принял на себя третьего всадника в лобовой: увернувшись от рубящего удара сверху, он вцепился в стремя, дёрнул ногу рыцаря, разрывая подпруги, и сорвал его вместе с седлом. Конь, потерявший равновесие от резкого рывка, шарахнулся прочь, и пока рыцарь пытался встать на ноги, Емельян добил его ударом в шею.

Дементий, выскочивший из-за деревьев с фланга, перехватил четвёртого рыцаря, попытавшегося развернуть коня для отступления. Гвардеец в прыжке врезался в круп лошади плечом, заставив животное споткнуться. Конь, потерявший равновесие от резкого толчка, завалился на бок, придавив всадника. Подняться ему уже не дали.

Пятый орденский воин выпустил серию коротких ледяных импульсов, пытаясь вырваться к дороге. Заклинания ударили в Молотова и Железнякова одновременно, отбросив обоих на несколько шагов, однако оба удержались на ногах. В этот момент из тени поваленного дерева, из пустоты, возникла Раиса Лихачёва. Тенебромантка оказалась прямо на пути рыцарского коня, бесшумная и неразличимая до последнего мгновения. Конь дёрнулся, вставая на дыбы, и Раиса использовала эту секунду, запрыгнув на круп и вогнав парные кинжалы из Сумеречной стали в зазоры подмышек между пластинами доспеха раньше, чем рыцарь успел обернуться.

Шестой и последний рыцарь, державшийся в тылу, рванул коня прочь, выжимая из животного всё до последнего. Глазами Скальда я видел, как всадник мчится по дороге, пригибаясь к шее лошади. Марья Брагина, занявшая позицию на пологом холме в трёхстах метрах от вырубки, выстрелила дважды. Первая пуля из Сумеречной стали, имевшая гораздо большее бронебойное и останавливающее действие, прошила защитный барьер рыцаря. Вторая попала в спину между лопатками. Рыцарь сполз с седла и упал в придорожную канаву. Лошадь без всадника проскакала ещё полсотни метров и остановилась, тяжело дыша.

Я отпустил Скальда и вернулся в собственное тело. Весь бой занял меньше двух минут. Орденский дозор внешнего кольца уничтожен целиком, и ни один рыцарь не ушёл с донесением.

Мы с Данилой добрались до места скоротечной битвы, и Рогволодов проговорил, глядя на дорогу, где гвардейцы уже обыскивали тела:

— Дело ясное. Скоро следующий разъезд заметит, что эти не вернулись.

— Значит, нам нужно двигаться быстрее, чем они успеют перестроиться, — ответил я, тронув коня.

Колонна возобновила движение. Разведчики ушли вперёд, а гвардейцы рассредоточились по флангам, готовые перехватить очередной патруль. Я ехал молча, прокручивая в голове накопленную картину орденской обороны. Годы разведывательной работы Рогволодова дали мне то, что нельзя было купить ни за какие деньги: подробную схему трёх эшелонов защиты вокруг Минского Бастиона.

Внешнее кольцо мы уже прощупали. Сеть конных и пеших патрулей, наблюдательные посты и магические «сторожки», расставленные на расстоянии шестидесяти-восьмидесяти километров от Бастиона. Звенья по пять-восемь рыцарей, мобильные, хорошо экипированные, обученные действовать дерзко и быстро. Их задача ограничивалась ранним обнаружением угроз, и сегодня они с этой задачей не справились. Мои гвардейцы оказались быстрее, сильнее и лучше вооружены, чем кто-либо из тех противников, с которыми Ордену приходилось сталкиваться за последние полвека.

Среднее кольцо представляло собой настоящую проблему. Пограничные крепости, расположенные на ключевых направлениях подхода к Минску, служили основным рубежом обороны. Каждая крепость являлась резиденцией комтура одного из капитулов Ордена, с гарнизоном от четырёхсот до шестисот рыцарей и послушников. Стены, возведённые с помощью магии, прикрывали дороги, речные переправы и перекрёстки. Между крепостями поддерживалась постоянная связь через магические каналы и конных курьеров. Даниле потребовались годы, чтобы собрать эту информацию по крупицам.

Я перебирал в памяти то, что рассказал мне Рогволодов за время марша. На юго-востоке стояла Верхлесская крепость комтура Герхарда фон Зиверта, прикрывавшая подходы из Могилёва и Гомеля, около пятисот пятидесяти человек гарнизона. Фон Зиверт, по словам Данилы, был педантичным саксонцем, менявшим маршруты патрулей строго по расписанию каждые две недели, и эту закономерность Рогволодов вычислил восемь лет назад.

С юга, на солигорском направлении, располагалась Новопольская крепость комтура Бронислава Стойкого, триста человек. Стойкий был редкостью для Ордена — белорус по происхождению, отданный в послушники в детстве и дослужившийся до комтура. Данила знал, что местные крестьяне плевали ему вслед, считая предателем, и что Стойкий компенсировал это удвоенной жестокостью к пленным партизанам.

На юго-западе Койдановская крепость Йонаса Гольшанского перекрывала пути из Бреста и Гродно, гарнизон порядка пятисот душ. Гольшанский происходил из старого польского рода, был пиромантом Магистра первой ступени и, по данным Данилы, единственным комтуром, регулярно выезжавшим за пределы крепости для личного участия в рейдах.

С северо-запада Кальзбергская крепость Генриха фон Эшенбаха контролировала основной тракт из Ливонской конфедерации, четыреста человек. Фон Эшенбах слыл ортодоксом даже по орденским меркам и держал свой гарнизон в такой строгости, что послушники пытались бежать оттуда чаще, чем из любой другой крепости.

Северное направление из Полоцка прикрывала Абрицкая крепость Витаутаса Гедройца, триста человек. Гедройц был стар, осторожен и предпочитал отсиживаться за стенами. Данила рассказал, что за последние пять лет тот ни разу не выводил гарнизон в поле, полагаясь исключительно на патрули.

И наконец, на нашем пути, на северо-востоке, стояла Смолевичская крепость, контролировавшая подходы со стороны Витебска, Могилёва и Содружества. Именно она представляла для меня наибольший интерес и наибольшую опасность. Расположенная возле заброшенной деревни Смолевичи, крепость запирала направление, откуда двигалась моя армия. Гарнизон около пятисот пятидесяти человек, комтур Юргис Радзивилл из младшей ветви Радзивиллов, богатейшего рода Ливонской конфедерации. Семья, привыкшая действовать из тени, предпочитавшая влияние прямому правлению. Данила отзывался о Радзивилле сквозь зубы: тот был умнее прочих комтуров, снабжал крепость за свой счёт и содержал собственную сеть осведомителей среди белорусских торговцев.

Оставить Смолевичскую в тылу означало подставить спину. Когда мы углубимся на вражескую территорию, гарнизон крепости ударит нам в тыл, перережет линии снабжения и зажмёт между молотом и наковальней. Взять крепость означало ослабить Орден разом на полтысячи бойцов и открыть себе чистый северо-восточный коридор к Бастиону. Кроме того, падение одной из шести крепостей нанесло бы серьёзный удар по боевому духу рыцарей, привыкших считать свои стены непробиваемыми.

Внутреннее кольцо составлял сам Бастион и примыкающие к нему укрепления, под непосредственным командованием Гранд-Командора фон Штауфена. Основная масса боеспособного гарнизона составляла две-три тысячи рыцарей и послушников, плюс вдвое больше крестьян и слуг, занятых выращиванием еды и обслуживанием. До внутреннего кольца ещё предстояло добраться, и путь лежал через укреплённые стены.

По мере нашего продвижения вглубь орденской территории стычки продолжались. За следующий день мы столкнулись ещё с четырьмя разъездами, и каждый раз привычная тактика Ордена показывала свою несостоятельность. Рыцари привыкли к подавляющему превосходству магии над противником, который не мог от неё толком защититься. Партизаны Данилы годами терпели магические обстрелы, теряя людей, потому что им нечего было противопоставить. Мои маги работали иначе: ставили барьеры внахлёст, перекрывающимися защитными полями, которые гасили орденский магический огонь раньше, чем он успевал достигнуть цели. Разведчики Рогволодова, знавшие каждую тропинку в этих лесах, засекали патрули задолго до того, как те выходили на позицию для обстрела. Рыцарей встречали организованным огнём, заставляли вступить в ближний бой и добивали, не давая уйти.

Один из разъездов попал в засаду на лесном перекрёстке, устроенную совместно дружинниками Данилы и моими гвардейцами. Рыцари попытались провести разведку боем, ударив с ходу и рассчитывая на привычный сценарий: магический залп, шок, отступление противника, отход с данными. Магический залп разбился о тройной барьер, шока не последовало, а когда рыцари развернулись для отхода, гвардейцы уже перекрыли дорогу за ними. Дементий и Железняков атаковали с фронта, Лихачёва обошла с фланга, укрываясь тенями деревьев, а Брагина контролировала периметр из снайперской позиции на возвышенности. Огонь из автоматов и заклинания моих магов не оставляли мелким группам ни единого шанса.

Второй разъезд мы перехватили ночью, на переправе через ручей. Третий был рассеян магическим залпом, после которого мои пехотинцы зачистили остатки. Четвёртый оказался крупнее предыдущих, восемь рыцарей с двумя Мастерами, и продержался заметно дольше, прежде чем Молотов и Ермаков в тяжёлой броне из Сумеречной стали с пулемётами в руках вломились в их построение, рассеяв магические щиты и завязав рукопашную, в которой орденским воинам нечего было противопоставить усиленным гвардейцам.

Данила, наблюдавший за этими стычками с восхищением человека, который двадцать лет мечтал увидеть нечто подобное, негромко сказал мне после четвёртого разъезда:

— Дело ясное, Прохор, они никогда с таким не сталкивались, — в его голосе слышалось мрачное удовлетворение. — Сколько мы ребят потеряли в стычках с этими ублюдками… А твои хлопцы разбирают их звено за звеном, как часовщик разбирает механизм.

Я промолчал, потому что хвастовство перед боем никогда не приносило удачи. Рыцари внешнего кольца оказались хороши, дисциплинированны, обучены и отважны, однако они привыкли к определённому типу противника и не сумели адаптироваться. Среднее кольцо обещало совсем другой уровень сопротивления, и расслабляться было рано.

На второй день марша по орденской территории передовые разведчики Данилы засекли очередное звено. Семеро рыцарей расположились на опушке, наблюдая за дорогой из укрытия. Рогволодов послал своих людей в обход, а я отправил гвардейцев в лобовую, рассчитывая на то, что рыцари попытаются отступить прямо в засаду. Расчёт оправдался: когда бойцы рванулись к ним по открытому полю, рыцари развернулись и помчались к лесу, где их уже ждали дружинники. Завязалась короткая схватка. Пятерых убили, один покончил с собой, лишь бы не даться живым. Седьмой, молодой парень лет двадцати с перебитой ногой, попытался дотянуться до меча, но Железняков наступил ему на запястье и прижал к земле.

Пленного рыцаря приволокли ко мне, и я спешился, разглядывая его. Парень был молод, не старше двадцати, с русыми волосами и серыми глазами, в которых перемешались боль от перебитой ноги и страх. Лицо скуластое, нос чуть курносый. На ливонца или германца он походил мало.

— Имя, — потребовал я, опустившись перед ним на корточки.

Рыцарь стиснул зубы и отвернулся. Я терпеливо ждал. Железняков стоял рядом, придерживая пленного за плечо, и одного взгляда на изрезанное шрамами лицо гвардейца хватало, чтобы понять: обращение здесь будет не из мягких.

— Повторяю, — произнёс я ровным голосом. — Имя.

— Ивашка, — выдавил пленный после паузы. Говорил по-русски чисто, с едва заметным акцентом.

Данила, подъехавший вслед за мной, замер в седле. Я почувствовал, как Рогволодов напрягся, услышав этот акцент.

— Откуда родом? — спросил я.

Молчание затянулось секунд на десять. Пленный покосился на Данилу, потом на серебряную фибулу, спрятанную под его курткой, но всё же угаданную по очертаниям, и облизнул пересохшие губы.

— Из-под Карповичей, — ответил он тихо. — Отдали в Орден в семь лет.

Я кивнул. Знакомая история: бедная семья, одарённый ребёнок, орденский вербовщик с кошельком. Через пять лет мальчишка забывает родной язык, через десять готов убивать бывших соседей. Этот, видимо, забыл не до конца.

— Магический ранг? — продолжил я.

— Подмастерье второй ступени, — выдохнул Ивашка, поморщившись от боли в ноге. — Пиромант.

— Какого ранга рыцари в обычном звене?

— Подмастерья, большинство, — ответил пленный, не поднимая глаз. — Около трети Мастеров на каждую крепость, командиры звеньев обычно из них.

— Комтуры?

— Мастера второй-третьей ступени. Некоторые Магистры. Радзивилл в Смолевичской, кажется, Магистр первой ступени, — Ивашка сглотнул. — Маршал фон Ланцберг — Магистр третьей. Сенешаль и Трезорьер — Мастера третьей ступени.

— А Гранд-Командор?

Пленный поднял голову и впервые посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло нечто среднее между благоговением и ужасом.

— Архимагистр, — проговорил он. — Второй ступени. Аэромант и электромант. Его никто в Ордене не видел проигравшим поединок. Никогда.

Я отметил эту информацию, сопоставив с тем, что уже знал от Данилы. Расклад получался ожидаемым: рядовой состав не представлял серьёзной угрозы для моих магов, комтуры и старшие офицеры были противниками посерьёзнее, а фон Штауфен являлся проблемой, которую придётся решать мне лично. Архимагистр второй ступени с двойной стихией на своей территории, в окружении сотен верных рыцарей. Задача не из лёгких.

— Расскажи мне о настроениях в Ордене, — велел я, сменив направление.

Ивашка замялся снова, на этот раз надолго. Я видел, как в нём борются страх и привычка к орденской дисциплине, вколоченная за деясток лет. Железняков слегка сжал его плечо, и пленный заговорил, запинаясь:

— Среди молодых… есть те, кто считает, что доктрина устарела. Что мир изменился, а мы остались на месте. Разговоры ходят тихо, в кельях после отбоя, — он осёкся, будто испугался собственных слов. — Гранд-Командор верит, что магия заменит всё. Многие верят вместе с ним. Старшие рыцари, комтуры, они все выросли на этом. А молодые видят, что местные привозят новые пулемёты, что Содружество строит бронетехнику, что мир вооружается, а мы точим мечи и читаем молитвы.

— Много таких? — уточнил я.

— Не знаю, — пленный покачал головой. — Вслух говорить опасно. Кто говорил открыто, тех отправляли на покаяние. Месяц в одиночной келье на хлебе и воде.

Полезная информация, хотя и не решающая. Похоже, в Ордене существовал раскол. Интересно, сколько недовольных на самом деле?.. В боевых условиях подобные настроения могли проявиться непредсказуемо, а могли и не проявиться вовсе. Рассчитывать на внутренний развал Ордена в планировании штурма я не собирался. Приятный бонус, если случится, и ничего страшного, если нет.

Рогволодов спешился, подошёл к пленному и встал над ним, скрестив руки на груди. Ивашка поднял взгляд и тут же отвёл его. Данила смотрел на него долго, тяжело, с выражением, в котором не было ни злости, ни презрения, а было нечто хуже: холодная, выстраданная брезгливость. Карповичи лежали в шестидесяти километрах от Минска. Этот парень мог вырасти на таких же улицах, по которым бегали дети Данилиных ополченцев.

— Из-под Карповичей, значит, — произнёс Рогволодов глухо. — Дело ясное, родители продали, а Орден купил. И ты все эти годы патрулировал свою же землю с мечом наготове, готовый зарубить любого, кто попытается её вернуть.

Ивашка втянул голову в плечи.

— Я не выбирал, — прошептал он.

— Двое из моих людей, которых ты и твои «братья» обстреливали полчаса назад, из деревни в двадцати километрах от Карповичей, — Данила наклонился ниже, и голос его стал совсем тихим. — У одного из них отца убили рыцари на такой же вот дороге семь лет назад. Может, ты и убил. А?..

Пленный побледнел до синевы. Я не вмешивался. Данила имел право на эти слова, и парню следовало их услышать.

Рогволодов выпрямился, повернулся ко мне и негромко сказал:

— Я понимаю, что он пригодится живым. Делай с ним что считаешь нужным.

— Его отправят в тыл, под охрану, — кивнул я. — Допросим подробнее на привале.

Данила молча вернулся к коню, и я заметил, как он тронул пальцами очертания фибулы под курткой.

Армия продолжила марш, и вскоре показалась Смолевичская крепость.

Федот Бабурин сидел на поваленном бревне у костра, разобрав автомат на расстеленной тряпке. Утром им предстояло штурмовать вражеские укрепления, а сейчас можно было перевести дух. Пальцы двигались привычно, без участия головы: извлечь затворную раму, протереть газовую трубку, пройтись ветошью по каналу ствола. Запах порохового нагара мешался с дымом сырых дров и чужого, незнакомого леса. Белорусский лес пах иначе, чем Пограничье: больше прелой листвы, больше болотной сырости, меньше хвои.

Руки работали, а мысли возвращались к дневному бою.

Рыцари оказались крепкими противниками. Федот давил Бездушных, резал наёмников из Чёрных Молний, штурмовал базы Гильдии Целителей под Владимиром, Муромом и Астраханью, неоднократно бился с бройлерами Гильдии — безмолвными мутантами. Ко всему этому его подготовили война и улучшения Зарецкого.

Орденские рыцари оказались из другой породы. Не сильнее усиленных бойцов Гильдии физически, нет. Зато каждый из них владел магией на уровне, который Федот привык видеть разве что у офицеров Прохора. Магические барьеры, мгновенные заклинания, работа в паре и тройке, где один прикрывает, а двое бьют с флангов. Годы ежедневных тренировок, вколоченные в тело с детства.

Во второй стычке один из рыцарей, коренастый мужик с рыжей бородой, торчавшей из-под забрала, едва не убил Дементия. Гвардеец стащил его с коня и повалил наземь, рассчитывая на преимущество в ближнем бою, и рыцарь ударил заклинанием в упор, на расстоянии вытянутой руки. Каменный снаряд отбросил Дементия и впечатал спиной в ствол берёзы так, что дерево треснуло. Панцирь из Сумеречной стали выдержал, рёбра тоже, однако Дементий на секунду потерял ориентацию, и рыцарь уже замахивался мечом для добивающего удара. Если бы Брагина не всадила пулю в его шлем с двухсот метров, оглушив мага и опрокинув на спину, Дементий бы не вернулся домой. Пуля не пробила зачарованную сталь, но сотрясение от удара вырубило рыцаря на достаточно секунд, чтобы Дементий перерезал ему горло ножом.

Федот прокрутил эпизод ещё раз. Дементий шёл в первой тройке левого фланга. Бабурин сам расставил людей перед стычкой: Дементий и Ермаков на острие, Железняков правее, Лихачёва в тени, Брагина на возвышенности. Схема, отработанная десятки раз. И она сработала, Марья сняла угрозу вовремя. Всё правильно. Всё по плану. Только вот если бы Федот отправил Дементия не на левый фланг, а на правый, тот рыцарь с рыжей бородой пришёлся бы на Железнякова, у которого реакция чуть быстрее. Емельян, возможно, успел бы уклониться от заклинания. А возможно, и нет. А если бы Брагина в тот момент перезаряжала? Она стреляла по пятому рыцарю секунд за десять до этого. Если бы пятый рыцарь продержался дольше, Марья не успела бы развернуть винтовку. И Дементий лежал бы сейчас под дёрном.

После «Оранжереи» Федот знал, какой вкус у этих мыслей. Горький, тягучий, не отпускающий. В Астрахани всё тоже шло «по плану», пока Черкасский и Крестовский не оказались в реанимации с насекомыми внутри, а четверых гвардейцев не арестовал астраханский гарнизон. Федот тогда пришёл к Прохору и предложил снять себя с командования, поставить вместо себя Севастьяна. Прохор отказал. Сказал, что Федот принял верное решение в невозможных обстоятельствах. Бабурин запомнил эти слова, повторял их себе в трудные минуты, однако червь сомнений никуда не делся. Он сидел внутри и каждый раз, когда бой заканчивался, принимался грызть: а если бы ты расставил людей иначе? А если бы отдал приказ на секунду раньше? А если бы послал другого?

Федот вставил затворную раму обратно, проверил ход, отпустил и щёлкнул предохранителем. Автомат собран, вычищен, готов к завтрашнему дню.

Оставалось разобраться с другим.

С тем, о чём Бабурин не собирался говорить вслух. С тем, что сидело в груди с самого утра, с первой стычки, и не было ни горьким, ни тягучим. Наоборот.

Бой с рыцарями ему понравился.

По-настоящему понравился. Не так, как нравится горячая каша после долгого марша, а глубже, на уровне мышц и сухожилий. Когда тот рыцарь на гнедом коне рванул наискось, пытаясь обойти Молотова с фланга, Федот перехватил его, сместившись на три шага влево и ударив так, чтобы всадник потерял равновесие. Рыцарь не потерял. Он перенёс вес, выровнял корпус и рубанул сверху, целя Федоту в ключицу. Бабурин ушёл под клинок, поднырнул, перехватил рыцаря за наруч и стащил из седла приёмом, которому на всякий случай учил их Прохор и который за два года ни разу не пригодился против Бездушных. Рыцарь упал и тут же откатился, вскинув барьер. Грамотно, быстро и без паники.

Противник думал, обманывал, адаптировался. Бездушные были рутиной, тупой тварью, которая прёт на тебя в лоб, и ты её режешь, потому что научился это делать раньше, чем читать. Усиленные бойцы Гильдии, оказались опаснее Бездушных во всём, кроме одного: они дрались так же механично. Быстрые, сильные, живучие до отвращения, способные атаковать с распоротым животом и сломанными пальцами, но при этом пустые. Бить франкоту было всё равно что рубить очень опасное бревно, и после боя в теле оставалась только усталость и тошнота.

Рыцари же были противником, достойным всего того, чему Федота учил вначале Прохор, а затем ещё четыре месяца в лучшей ратной компании Содружества. Впервые за долгое время навыки из Перуна работали по-настоящему, отточенные приёмы ложились один за другим, и каждое верное решение отдавалось в теле волной горячего, острого удовольствия.

Удовольствия… от убийства человека.

Федот медленно положил автомат на тряпку и посмотрел на свои руки. Обычные руки, длиннопалые, с мозолями от топора и приклада. Руки охотника из Угрюмихи, мужа и отца. Этими руками он сегодня убил четверых, и ему понравилось.

Бздыхов убивать не нравилось никогда. Необходимо, привычно, иногда страшно. Рыцарей убивать оказалось интересно. Как задача, которую нужно решить быстрее противника. Как головоломка из тех, что сын новгородского купца показывал ему в казарме Перуна. Только ставка здесь была другой.

Вот это пугало Федота куда сильнее, чем любой рыцарь с мечом.

У одного убитого, светловолосого парня лет двадцати, которого Молотов зарубил топором, на шее висел деревянный крестик грубой резьбы. Маленький, потемневший от пота, с неровными краями, вырезанный явно не мастером, а кем-то из домашних. Крестик не имел отношения к орденской символике с её массивными серебряными крестами на наплечниках и чеканными гербами. Домашняя вещь, которую мальчишка пронёс через годы орденской муштры и не выбросил.

Федот снял крестик с мёртвого и положил ему в ладонь, прежде чем оттащить тело к остальным. Потом подумал о сыне в Угрюме, который наверняка каждый вечер спрашивает, когда вернётся отец. Потом тряхнул головой. Ему поручили важную работу. Прохор доверил ему людей, и эти люди должны были вернуться домой.

— Не спится? — раздался голос Евсея за спиной.

Охотник из Дербышей опустился на бревно рядом, вытянув ноги к огню. Загорело лицо с цепким, чуть прищуренным взглядом было усталым, а на тыльной стороне ладони темнел свежий синяк, полученный при столкновении с одним из рыцарских коней.

— Чищу, — Федот кивнул на автомат.

— Уже собрал, я видел, — Евсей хмыкнул. — Сидишь и в огонь смотришь. Я тоже так делаю, когда в голове каша.

Бабурин промолчал. Евсей достал из кармана сухарь, разломил пополам и протянул половину командиру. Федот взял, откусил. Сухарь был жёсткий, солёный, и зубы отозвались привычной ломотой.

— Ты когда-нибудь думал, — проговорил Евсей, прожёвывая свою половину, — что мы однажды будем сидеть в белорусском лесу и воевать с ливонскими рыцарями?

— Нет, — ответил Федот коротко.

Евсей покосился на него, но ничего не сказал по поводу тона. Помолчал, пожевал сухарь и зашёл с другой стороны:

— Тот рыцарь, который Дементия чуть не прибил. Крепкий был мужик. Руки как у кузнеца. Бородища лопатой. Если бы не Марья…

— Если бы не Марья, я бы писал жене Дементия письмо с соболезнованиями, — оборвал его Федот и вышло жёстче, чем хотел.

Евсей поднял брови, но опять промолчал, только кивнул и откусил ещё кусок. Федот стиснул зубы. Разговор тянул его туда, куда он не хотел идти: к расстановке людей, к секунде, которая отделяла Дементия от смерти. Евсей этого не знал и знать не мог. Для него Дементий просто чуть не погиб, а Марья спасла. Для Федота это был ещё один случай, когда его решение едва не стоило другому бойцу жизни.

— Мне Борис как-то рассказывал, — многозначительно продолжил Евсей после паузы, ковыряя сухарь, — что его дед ходил на волков зимой. Говорил, волка убить легко, а вот собаку, которая одичала, всегда тяжелее. Потому что собака смотрит на тебя и ты видишь, что она когда-то была домашней.

— Мы не на охоте, Евсей.

— Знаю. На охоте проще.

Они помолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой вечерний воздух. Где-то в глубине лагеря негромко переговаривались белорусские дружинники Данилы, варившие кашу на соседнем огне.

— У того мальчишки, которого Молотов у поворота положил, крестик висел на шее, — сказал Евсей тише. — Деревянный. Не орденский.

Федот посмотрел на него. Евсей не отводил взгляда от огня.

— Видел, — глухо отозвался Бабурин.

— Мой батя, — Евсей вдруг заговорил другим голосом, ровным и сухим, — когда мне было лет восемь, хотел отдать меня в дружину к боярину Лисицыну. Тому, что в Костерёво сидел, помнишь? У боярина был набор: он брал мальчишек из деревень, кормил, одевал, учил держать оружие. Платил семье два рубля в год. Батя считал, что это подарок судьбы. Два рубля и одним ртом меньше за столом. Считай, целую овцу можно каждый год покупать.

Федот повернулся к Евсею. За год совместной службы тот ни разу не упоминал ни отца, ни детство в Дербышах. Говорил о сестре иногда, о старосте Прокопе, о лесе. Об отце молчал.

— Мать не дала, — продолжил Евсей. — Встала в дверях и сказала, что батя может идти к боярину сам, если ему так нужны два рубля. А сына она не отдаст. Батя орал, замахивался, грозил выгнать её из дома. Мать стояла. Маленькая была женщина, мне по плечо к тому времени уже, а стояла так, что батя в итоге сплюнул и ушёл в лес до ночи. Вернулся, молчал неделю. Больше вопрос не поднимал.

Евсей помолчал и добавил:

— К чему я это… Я на того парня с крестиком смотрел и думал: а если бы мать не встала в дверях? Может, я бы сейчас тоже где-то лежал, сложив голову за одного из бояр.

Федот долго не отвечал. Потом спросил:

— Мать жива?

— Умерла, когда мне было девятнадцать. Лихорадка. Батя пережил её на два года. Пил сильно, — Евсей пожал плечами. — Я ему не простил. И за мать не простил, что раньше целителя не позвал, денег пожалел. И за те два рубля тоже.

Он замолчал и снова уставился в огонь. Федот смотрел на его профиль — обветренное лицо, прищуренные глаза, тяжёлый подбородок — и думал о том, сколько в каждом человеке спрятано такого, о чём ты понятия не имеешь, пока не сядешь рядом у ночного костра после боя.

— Хорошая у тебя была мать, — сказал Бабурин.

— Хорошая, — согласился Евсей. — Маленькая и упрямая. Как коза. Её все обходили.

Оба помолчали. Потом Евсей хрустнул остатком сухаря и произнёс:

— Рыцари эти, Федот, хорошие бойцы. Жаль, что они на той стороне.

— Жаль, — сказал Федот.

Он убрал автомат в чехол, затянул ремни и положил оружие рядом с собой. Завтра армия пойдёт Смолевичскую крепость, и там будет уже не звено из пяти-восьми рыцарей, а гарнизон в пятьсот с лишним. Каменные стены, укреплённые магией, и комтур из какого-то там знатного рода с непроизносимым названием. Больше ста человек под его, Федота, командованием. Каждого нужно было довести обратно.

Бабурин лёг на расстеленный плащ, подложив руку под голову. Закрыл глаза. Вспомнил сына и жену. Почему-то в памяти всплыли её наваристые щи. Он вернётся. И сотню человек тоже вернёт. Остальное — потом.

А то, что бой с рыцарями ему понравился, он разберёт после войны. Если будет что разбирать.