Хозяин Зимы

4. Родня

Ночь на новом месте прошла примерно так, как и думалось Севаре, – в холодном тревожном сне. Прогреться дом не успел, а единственное одеяло не спасало от пронизывающего ветра, колотившего по стеклам. Слышны были рев начавшейся метели и скрип деревьев. Такие северные песни не походили на колыбельную и дарили наваждения, сплетенные из беспокойств. То виделся высокий мужчина с горящими глазами и белыми волосами, то толпа разбойников, то крик младшего брата…

Севара поднялась рано. Небо оставалось темным, внизу слышалось похрапывание Забавы, которая не рискнула спускаться в город в начавшуюся вьюгу и осталась ночевать на печи. В зале сопела Оленя, морща веснушчатый носик. Она проснулась, услышав осторожные шаги. Севара хотела было махнуть рукой, мол, спи еще, но тут и Забава, всхрапнув, пробудилась и выглянула из кухни.

К счастью хозяйки, слуги проявили похвальную смекалку, и продукты для завтрака нашлись. Правда, пришлось немного обобрать деда Ежа, хранителя куриных яиц и трав для чая. Завтракала Севара в зале, поджав ноги и накрывшись шалью. Оленя и Забава поели на кухне. Повариха ушла, пообещав прислать кого-нибудь с обедом, а вечером прийти с продуктами. Севара обязалась отдать деньги после.

Днем стоило дойти до города и все же продать что-то из украшений, чтобы продержаться первое время. Да и помощь в уборке найти было бы неплохо. Забава пока отрабатывала увольнительную декаду, потому помочь не могла, а Оленя одна с целым домом не управится.

После завтрака, когда Севара, уже сменившая платье на бордовое, сидела в кресле, зашел Неждан. Он выглядел бодрым, улыбался и с интересом осматривал помещение. Однако когда топазы глаз встретились с Севарой, ей стало не по себе от его пронзительного взгляда…

Придав себе важный и суровый вид, она начала разговор:

– Еще раз позвольте извиниться за вчерашний прием. Надеюсь, вы понимаете, что мы не со зла.

– Конечно, госпожа!

– Теперь дозвольте узнать, что вы умеете? Мне нужны помощники, а сейчас работа предстоит самая разная. Но в основном все же помощь в уходе за лошадью, санями. Дрова колоть нужно будет, посыльным работать, кучером… Вы раньше работали где-то?

– На ферме, – кивнул Неждан. – За скотом ходил, овечек пас… не здесь, южнее.

– Значит, вы не отсюда?

– По миру хожу, – уклончиво ответил тот, – где работу дают, там остаюсь. Но родился здесь. В глухом месте.

– Деревенский парень? – усмехнулась Севара, но тут же вновь посерьезнела: – Тогда вы к труду приучены. Верно?

– Да. Хотя не уверен, что подойду вам, госпожа.

– Отчего же?

Неждан развел руками, будто указывая на потрепанную рубаху и бедняцкий зипун. Севара же осмотрела его еще раз. Совсем молодой, он мог бы выбрать стезю лихого человека и грабить люд на дорогах, а мог стать прилежным работником. Стоило подумать, брать ли темную лошадку, но других слуг не было, а на время сойдет и такой. Хоть дед Ежа и показал себя как человек деятельный и полный энтузиазма, годы все же берут свое. Помощник ему необходим. А если так посмотреть, то и в уборке пригодится…

– Оленя, поди-ка сюда, будь любезна, – окликнула Севара. Она не кричала, просто повысила тон и надеялась, что камеристка услышит.

– Да, сударыня? – раздался скорый ответ, и Оленя замерла на пороге.

– Вот человек, будет подсоблять. Ты ему начальница, так что приказывай и ругай, если нужно. Можешь и шваброй оходить, если что.

Неждан усмехнулся Севаре и дружелюбно помахал рукой Олене. Та ответила улыбкой.

– Отпустишь, только когда дедушка Ежа попросит. Они должны будут за кобылу договориться, – предупредила напоследок новоиспеченная, но полноправная хозяйка и повелительно махнула рукой, отпуская обоих слуг.

Новая роль Севаре пришлась по душе. Ни брата, распоряжающегося за нее, ни отца, ни бабушки. Только она. Если бы еще средств было достаточно…

День шел неспешно. После ночной метели из-за туч выглянула Инти, засверкал свежий снег. Севара вышла прогуляться, как она сказала домашним, а на самом деле ушла продавать серьги с изумрудами. Место она нашла быстро, рядом с площадью. Низкий пухлый мужчина преклонных лет, изучив серьги, признал, что они неплохи. Подозрительно покосился на свою клиентку: неужто, мол, деньги нужны? Но Севара сознаваться в том не собиралась, по пути она как раз сочинила историю, которую, вздумай кто, проверить не смог бы.

– Подарок несостоявшегося жениха. Не хочу у себя хранить подачки жалкого негодяя и подлеца… Прошу прощения за такие слова, но уж крови он мне попортил… А так хоть что-то путное от него будет. Куплю другую безделушку лучше. И, я надеюсь, разговор останется меж нами, ведь дело деликатное.

– Разумеется, сударыня! – прошептал тот в ответ.

«Разболтает», – отозвалась Севара мысленно. Хотя она бы больше удивилась, если бы он промолчал. А такая история… Что ж, пусть хоть весь город знает о неудачной попытке замужества. Позже Севара будет использовать ее для отказов смельчакам. Мол, вот, был один, да сплыл. Теперь не верю мужским уверениям, идите прочь.

За серьги ей дали куда меньше их истинной стоимости, но выбирать не приходилось. Севара изначально готовилась к чему-то такому. Но пополнением была довольна. Пока своей репутации она не попортила, а там, если денег так и не пришлют то придется распрощаться с дворянским уважением и идти распродавать все… Если компания откажет в выплатах, то ждать придется почти целый год…

Севару передернуло от мыслей об очередных трудностях, но идти на попятную она не собиралась. Да и вообще, чего бы им отказывать? В конце концов, земля, на которой расположена часть их шахт, принадлежит теперь ей. Пусть попробуют еще поотказывать!

Приободрившись, Севара неожиданно быстро преодолела путь обратно. Она дала передышку Олене и выдала сотню резов. Пятьдесят – Забаве на закупку продуктов, а еще пятьдесят на нужды вроде нового ведра и чайника. Оленя, отдохнув четверть отреза, ушла в город по поручениям.

Не зная, чем себя занять, Севара побрела изучать второй этаж, который, в отличие от первого, обойти не успела. Внизу все предельно просто: кухня, несколько комнат за ней и черный выход, столовая, прихожая, коридор, большой зал и кладовые. Наверху коридор был у́же, с поворотами. Севара знала, что комната, где она ночевала, всегда использовалась как хозяйская. Просторная спальня с дверью в ванную. Напротив – кабинет, судя по пыльному дубовому столу и оставшимся письменным принадлежностям. Сюда же принесли несколько кресел и диван, который, видно, должен был стоять внизу. Далее по коридору обнаружилось еще несколько спален, похоже гостевых. Нашлась и библиотека с пустыми полками, стоящими в ряд.

В родном доме Севары тоже имелась библиотека, но та находилась на первом этаже, как и в большинстве особняков: стеллажи чаще располагались внизу. Но прежние хозяева «Снежного» решили изменить традиции. Что ж, осталось лишь понять, куда подевались книги. Может, бабушка их увезла? Вряд ли. Скорее спрятала куда-то.

В конце коридора обнаружились лестница и вход на чердак. Севара, негромко сетуя на платье, кое-как взобралась наверх и толкнула крышку. В нос тут же ударил запах пыли и плесени. Низкий потолок здесь повторял углы крыши. Огромное пространство, с весь дом, разделяли трубы печей, пронизывающие ее насквозь.

Пачкаясь, новая хозяйка залежей коробок, потрепанных вещей и хлама неспешно прошла к книгам, чтобы изучить их состояние – смогут ли те вновь встать на полки. Но рядом с ними на одной из коробок заметила бабушкин почерк. Витиеватые буквы складывались в слова: «дядюшка Дарслав». Именно он был последним хозяином «Снежного», приходясь братом бабушкиному отцу. Он же отписал племяннице все имущество семьи, оборвавшейся по мужской линии.

Севара не знала этого человека и знать не могла. Он умер до ее рождения, кажется от болезни. Но бабушка отзывалась о нем с теплом, может, даже большим, чем испытывала к собственному отцу, который выдал ее замуж, едва позволил возраст. Помнилось, она говорила, что против раннего брака выступал разве что ее дядюшка, разругавшийся тогда со своим братом. Наверное, будь Дарслав жив, он бы и Годияру высказал свое недовольство беспечным стремлением выдать сестру замуж…

При мысли об этом Севара усмехнулась, почувствовав симпатию к давно умершему дальнему родственнику. Она опустилась, недовольно расправляя юбки, и бережно, чтобы пыль не полетела прямо в лицо, открыла коробку.

Внутри лежали в основном безделушки. Сломанные карманные часы, несколько старых тетрадок, перья, которыми раньше писали, и шариковая ручка с Древней Родины – раритет, наверняка стоивший баснословных денег. Там же хранились шарф в клетку, махонькая заводная шкатулка, стеклянный шар с искусственным снегом внутри и браслет из зеленых бусинок-камней.

Наугад Севара вытянула тетрадь и раскрыла ее. Почерк у предка был ровный и размашистый, понятный для любого читателя. В глаза бросилось – «Хозяин Зимы». Сердце пустилось в неровный пляс тревоги, дыхание сперло, а под ложечкой мучительно засосало.

Севара открыла первую страницу, где неровным почерком следовали объяснения, которые автор, похоже, написал второпях и гораздо позже, чем основной текст.

Нервно сглотнув, Севара закрыла тетрадь и, убедившись, что остальные хранят похожие записи, собрала все. Спустилась, едва не свалившись, а затем вернулась в свою спальню. Тетради легли на прикроватную тумбочку. Открывать их снова не хотелось, но вдруг они помогут что-то понять?

Внутри продолжалось сражение. С одной стороны – паника, смешанная с уверенностью, что встреча в холодном лесу с беловолосым незнакомцем – Хозяином Зимы – правда. С другой – неверие. Разве ж может что-то подобное существовать без ведома магов? Всего лишь сказка, известная каждому. В снежном лесу что еще могло привидеться, если не популярная легенда? А шуба, шкатулка, цветок… Мало ли? Маг ведь бродит. Вдруг он встретил замерзающую потеряшку, а дома его ждала похожая на нее сестра или… невеста. И он решил смилостивиться и подарить что-то заплутавшей девушке. А это – лишь часть награбленного. Ведь такое объяснение куда реальнее и понятнее, куда безопаснее.

С первого этажа послышался шум – то гурьбой вернулись Оленя и дед Ежа с Нежданом. Пришлось спуститься, узнать о продвижении дел и отвлечься от теорий. Чуть погодя настало время обеда, а затем прибежал посыльный с долгожданными документами от горнодобывающей компании.

Толстое письмо Севара вскрывала с придыханием, но волнение оказалось беспочвенным. Компания подтверждала свое согласие с новыми условиями и выслала подписанные документы, которые теперь необходимо было заверить, а копии выслать обратно. Тянуть было бы глупо. Севара, потратив весь вечер на изучение договора и придя к выводу, что помимо сроков выплат, ничего не изменилось, подписала их кровью, проколов подушечку пальца обработанной спиртом швейной иголкой. Мысленно Севара сделала очередную пометку – заказать одноразовые наконечники, а лучше печать, чтобы не прибегать больше к такому варварству.

Документы она отправляла самостоятельно, хоть и в компании Олени. Дождаться бы первого перевода и извещения! А ждать, судя по всему, оставалось недолго, и скоро у поместья заведутся лишние тысячи резов на восстановление.

Радостные вести и вкусная пища заглушили переживания, потому когда поздним вечером Севара осталась одна в спальне, то не сразу заметила лежащие на тумбочке тетради с чердака. Бороться с любопытством было бессмысленно. Забравшись под одеяло, теплое от подложенной заблаговременно грелки, она взяла в руки первую тетрадь, нетерпеливо раскрыла и принялась за чтение.

Уже знакомое начало было пропущено – наискось Севара обследовала страницу. Вся она объясняла важность сказаний о Хозяине Зимы, но на поле обнаружилась короткая побледневшая приписка:

Затем следовал основной текст. Он был написан уверенным почерком, но кое-где виднелись зачеркнутые предложения и кляксы.

Севара задержалась на первом же абзаце, вытаскивая из памяти все свои познания.

На Техайге, другом материке, отделенном от Осидеста с одной стороны океаном Проливов, а с другой – Штормовым, действительно была распространена религия Первого. Его почитали там как единственного бога, могущественного и справедливого. Однако верование то так и не распространилось в Империи.

Империя Осидест с востока – закрытая часть, со всех сторон окруженная горами, которые отваживали чужаков и защищали от возможных нападений. Южнее горы кончались, за ними лежало Великое каанство Бирлик, теперь входившее в империю. Религия тут особенно ничем не отличалась – те же боги и богини, что и в Империи. Разве что величали их иначе и обычаи были немного другими. Так что Первый так и не обрел тут почитателей.

С западной стороны Осидеста уже сотни зим существовали кнешества, объединившиеся в Пятикнешество из-за борьбы против духов Великого Леса. Никаких богов местные не почитали, зато поклонялись собственным предкам, будто бы способным переродиться духами – защитниками рода. Именно в этих традициях существовали разнообразные Великие духи. Одним из таких и был Морок.

По преданиям кнешеств, когда-то он едва не уничтожил ту часть материка вместе с людьми, но был остановлен духами предков и заперт в недрах земли – в Бездне. Имя его когда-то запрещалось произносить, но позже, чтобы не усиливать ужас пред грозным врагом, имя его превратили в ругательное и скорее неприличное, чем жуткое.

Тем не менее как это связано? Религия Первого в кнешествах была более распространенной на западе, может, там кто-то считает, что Морок и Первый – одно лицо? Пусть так, но как они перекликаются с Хозяином Зимы? А если предположить, что сказочный персонаж в действительности лишь дух… Откуда у духа тело? Или он вселяется и меняет его, живя вечно? Ничего непонятно!

Покачав головой, Севара вернулась к тексту.

Вспомнилась сказка Олени об опасной Зиме, которую победил Хозяин, но… Если он действительно дух, то вполне мог вселиться в девушку, а затем и в юношу. Тогда его действительно могли запереть… И Зима не просто некая госпожа, а девушка, служившая первым сосудом… Или Зима действительно существует?..

– Я что, правда размышляю, как сказка может быть реальностью? Севара, – обратилась она к себе строго, – тебе пора спать, а не мифами голову забивать! Если бы он существовал, то маги бы о нем знали!

Решив так, она отбросила тетрадь, задула свечу и укуталась в одеяло. День вымотал, и глаза сами по себе закрылись. А во сне явился и древний замок, и чужак, заглядывающий в подернутые морозом окна, и родное лицо…

Лицо застывшее, неестественно бледное и гладкое, словно маска. Черные волосы, будто каменные, сделаны из обсидиана и сплетены в сложные косы. А вокруг цветы, цветы… Их легкие лепестки поднимаются от ветра, кружат бабочками. И насыщенный аромат ударяет в нос.

Севаре семь зим, и она понимает – больше у нее нет мамы. Нет. Не будет ее тихого пения и смеха, ласковых рук и объятий. Слезы стекают ручьями по щекам. Плачет и папа. Глаза у него покрасневшие, он прячет лицо на бабушкином плече, и та нежно гладит сына по голове и что-то шепчет, а у самой тоже слезы пеленой стоят. Она замечает взгляд внучки и мягко улыбается, стараясь приободрить. Годияр стоит рядом. У него трясется подбородок, он ревет, но беззвучно…

Хочется выть белугой, уговаривая молчаливую теперь маму пробудиться. Но Севара не может глядеть, выдерживать происходящее. Потому трусливо сбегает. А выходит из укрытия, когда потухает погребальный костер. Небо становится алым, и Жнецы допевают песни. Их шляпы с широкими полями скрываются из виду, а сами они оставляют после себя шлейф от дыма, цветов и смол.

Первым, кого Севара видит, после того как выбирается из убежища в саду, – дедушка Шаркаан. Он сидит с прямой спиной, не растерявший былого величия и с появлением седины. В руках он держит причину маминой гибели – младенца. Тот ворочается и попискивает. Звук мерзкий пробирается в уши и царапает их. Севара ненавидит этот комочек больше всего на свете.

– Я дал ему имя, – говорит дедушка, почуяв внучку, замершую за спиной, – его зовут Яшар. Значит «живой».

– Пусть бы и умер, – зло откликается она.

– Молчи, бала![24] – рявкает он. – Мальчик не выбирал, рождаться ему или нет, не выбирал он и обстоятельств.

Севара всхлипывает и дрожит, а дедушка хватает ее руку, подтягивает поближе, чтобы обнять. От него пахнет металлом и раскаленным камнем. Севара плачет, виском прижавшись к виску деда и заглядывая в сверток. В нем копошится махонький малыш. У него мамин разрез глаз и папин цвет радужки. Голубые и яркие, в них отражаются тусклые лампочки из кристаллов. На ощупь он теплый и мягкий, но при том хрупкий, как хрусталь.

Проснулась Севара снова рано, щеки остались влажными. Она старательно утерла лицо, чтобы никому не показать своей слабости. Снова заснуть не удалось, в голову настырно лезла череда картин из прошлого, из дня, когда все рухнуло. Вспомнился снова дедушка Шаркаан. Он умер в тот же год, что и мама. Еще папа…

Он умер только прошлой зимой. До ужаса нелепо – пьяным свалился с лестницы и разбил голову. Годияр тогда отъехал по делам, а Яшар и Севара глядели, как расползалась лужа крови… Страшно.

Страшнее то, что все вздохнули с облегчением. Плакали недолго, грустили еще меньше. Даже бабушка, хотя и печалилась больше всех, отпустила его быстро. Траур они носили короткое время. Последним, кто снял траур, был Годияр, что странно, ведь к отцу он относился хуже всех.

Как-то в тихий вечер, когда они еще не спорили о браке, Севара спросила, отчего он так долго держит траур. Брат признался, что ему жаль отца. Он был неплохим человеком, просто сломленным и глупым, раз так и не принял младшего сына.

Яшар же не расстроился вовсе. Его глаза не пролили ни единой слезинки. Папу он считал кем-то вроде сумасшедшего старика по соседству. Отцовской фигурой для него всегда был Годияр, которого он уважал и исполнял все его наказы. А когда старший брат ругался, то Яшар всенепременно прятался в объятиях Севары.

Она вздохнула и поднялась, прогоняя прочь образы родных. Без толку печалиться, дел полно.