Первая. Железная рука Императора

Глава 48

Пока я разбираюсь с сиделкой, Степанов спит. Дело и в таблетках, и в плохом самочувствии, но я почему-то вспоминаю другое – как, уже перед тем, как выпить снотворное, он взял мою руку, поднес к губам и сказал, что со мной ему не страшно даже в роли наживки. Шутил, конечно.

Я оставляю сиделку рыдать в углу и причитать стандартное «я ничего не знала». Устраиваюсь поближе к светлости, грею руками остывшую из-за сухого льда кожу. Потом беру полотенце, пропитываю водой из кувшина, поднимаю температуру магией и осторожно протираю. Греть воспаление нежелательно, и я останавливаюсь, убедившись, что кожа уже не ощущается ледяной. Застегиваю больничную пижаму, укутываю светлость одеялом.

Сиделка всхлипывает.

Вот и что с ней делать?

На самом деле, мне очень хочется выставить список претензий лечащему врачу. Вот только получится, что мы боремся не с причиной, а со следствием.

А причина одна – Степанов опять кому-то мешает.

Список выглядит бесконечным, но если присмотреться, окажется, что кандидатов не так уж и много. Британцы притихли и снизили активность после фиаско с Райнером, народовольцам крепко прижали хвосты – аресты шли с весны и усилились после недавнего покушения на императора – вот и осталась у нас одна великокняжеская фронда. Если, конечно, не брать в расчет вариант, что светлость перешел дорогу еще кому-то, но мы об этом пока не знаем.

Насчет «фронды обиженных» тоже неясно. На мой взгляд, им сейчас логичнее затаиться и не отсвечивать. Мы со Степановым так и не нашли внятных зацепок, вот и чего к нам лезть? С другой стороны, преступники могут об этом и не знать. Решили, наверно, что будут следующими после Есении, и постарались ускориться.

Слишком странно.

Я снова поправляю одеяло спящему Степанову, любуюсь его спокойным лицом и встаю.

– Идемте за мной, милейшая. Нужно рассказать обо всем дежурному врачу, и, наверно, вызвать полицию. Боюсь, ваша предшественница успела удрать.

Сиделка внезапно ударяется в слезы. Лепечет про то, что теперь ее точно уволят, а ей ужасно нужна эта работа. Они с семьей живут впроголодь, скромных доходов едва хватает на…

А вот на что?

На еду не хватает, а на сухой лед для пациента хватает?!

– А может, вы не будете держать меня за дуру? – кажется, я говорю слишком резко, и сиделка испуганно съеживается. – То есть вы голодаете, а сухой лед для больного покупаете за свои кровные? Что это за альтруизм?

– Что?..

Сиделка хлопает глазами, а я невольно вспоминаю Марфушу. Но там, конечно, было другое – чистое и незамутненное желание помочь вместе с уверенностью, что кормилица знает, как лучше. А здесь?

– Почему, говорю, ты покупала лед на свои, а не просила в больнице? Если его прописали, то должны выдавать, не так ли?! Ну?! Ты же не покупаешь сюда шприцы, тряпки и полотенца?!

– Но… я… она…

Женщина снова начинает рыдать и причитать – а я борюсь с желанием отвесить ей профилактическую пощечину.

– Рассказывай все, как есть, или окажешься в каталажке!

Спустя полчаса выяснения обстоятельств я узнаю, что, увольняясь, предыдущая сиделка передала своей сменщице некое… поручение. Неплохо оплачиваемое.

– Она сказала, это народное средство от искажений дара! – всхлипывает сиделка. – Как подорожник и пиявки!..

Прекрасное сравнение, сразу в точку! Особенно с учетом того, что Степанов этих пиявок боится!

Сиделка знала, что врач не назначал сухой лед больному. Поэтому и покупала сама.

– А деньги? Вам за это платили?

Женщина объясняет: деньги ей дали вперед. Сулили заплатить еще столько же после завершения курса «восстановления дара». Предупредили – не говорить о процедурах врачу и мне, молодой жене. Мы, якобы, городские, ничего в этом не понимаем и только настроим Степанова против лечения.

– Прекрасно, просто прекрасно! – я нервно нарезаю круги по палате, а в глазах сиделки плещется ужас. – А сам Степанов? Ему тоже велели не говорить?

Сиделка рассказывает, что такого поручения не было. С ним просто сказали не разговаривать, вот и все. Но она не думала, не думала, что процедура может как-то ему навредить!

Не хотела думать. Бывает, люди не хотят замечать очевидное. Смотрят в упор на какой-то факт и делают вид, что его не существует. Например, то, что после «процедур» Степанову становится хуже.

А вот интересно, как это контролировалось? Допустим, злоумышленники завербовали сиделку, та нашла эту женщину – честную, но не слишком умную и остро нуждающуюся в деньгах – передала ей деньги и инструкции.

Но что, если сиделка окажется не такой честной и решит прикарманить «гонорар»? Нужно же как-то это проверить!

– Нет-нет, никто ничего не спрашивал, – робко отвечает сиделка. – Но я аккуратно все делала, как по карточке. Один раз пропустила, и все.

Я требую подробностей. Выясняется, что женщина замоталась с больным ребенком и два дня подряд забывала покупать сухой лед! Не до того ей было. На третий день к ней домой заглянул мальчишка-посыльный и попросил передать, что родственники больного переживают, получает ли тот необходимое лечение. Спохватившись, она поставила двойную дозу…

Не выдержав, хватаюсь за голову. Сначала за свою, потом за светлости – возвращаюсь к его постели, глажу по волосам и жалею: как тяжело иметь дело с дебилами! И с родственниками. Ведь это явно кто-то из своих. Тех, кто ходил, проверял и насторожился, заметив, что Степанову стало лучше. И у меня как раз есть на примете такие.

Сиделку, кстати, все-таки придется сдать в полицию – уж больно складно рассказывает! Сначала – одно, потом – другое, переобувается влет! Еще чуть-чуть – и я начну сомневаться, была ли вообще у нее предшественница. Ничего, полиция разберется.

Больницу, кажется, ждет веселая ночь!