Первая. Железная рука Императора

Глава 47

Вот и с чего это Степанову плохо? Причем ночью. Я и раньше замечала, что особенно паршиво ему по утрам, и врачи не могут понять, в чем дело. Анализы, рассказывает мне лечащий врач, абсолютно типичные для состояния пациента – ничего подозрительного, то есть, его не травят. Специалист по искажению дара тоже ничего не находит.

– Сегодня ночью я буду сидеть у вас, и не спорьте, – предупреждаю я Степанова. – А если вы решите меня выставить, то опять будут стоять всю ночь у вас под окном, как вчера.

– Оленька!.. – светлость не находит слов и только качает головой.

В прозрачных глазах – тепло пополам с тревогой. А я почему-то вспоминаю Есению, Николая Михайловича и Василия. Все их фотографии, рассказы про то, как от маленького Степанова ждали, что он будет тихим, спокойным и удобным. Они были готовы терпеть его только на таких условиях, а как начались проблемы – поспешили избавиться. Может, у него до сих пор это иногда выплывает? Страх, что если он будет доставлять мне слишком много хлопот, я предпочту найти кого-то попроще?

Но озвучивать это незачем. Достаточно просто взять светлость за руку и слушать, как он, то и дело срываясь на кашель, объясняет, что совсем не обязательно было стоять всю ночь на морозе! Только если это был план, чтобы проникнуть в больницу изнутри.

– Если вы будете тут, я, наверно, попробую лечь спать без снотворного, – решает он наконец.

– Лучше не надо. Пусть все будет, как обычно. Не хочу вызывать лишние подозрения у тех, кто попытается вас убить.

Степанов улыбается – он, на самом деле, не слишком верит в криминал. Но не спорит, видимо, вспоминая историю с мышьяком.

Днем я ухожу в институт, вечером возвращаюсь в больницу. Сиделку отпускаю домой – никаких возражений, но менее подозрительной она от этого не становится. Потом смотрю, как светлость засыпает под действием лекарства, и тоже позволяю себе задремать.

Просыпаюсь чуть ли не каждые полчаса от ощущения, что вот-вот что-то произойдет – но ничего! Все тихо и спокойно. Больница спит, никто не лезет к нам через вентиляцию, никто не пытается убить светлость, подсыпав ему какую-нибудь отраву или устроив несанкционированное проветривание.

Я уже думаю, что ошиблась, и что пора идти на поклон к императору и выпрашивать еще недоработанный пенициллин, но утром Степанову впервые за несколько дней не становится хуже. Что наводит на нехорошие мысли!

– Все-таки это криминал, Михаил Александрович. Завтра еще наблюдаем, послезавтра устраиваем засаду. Или лучше засаду завтра? И еще, я бы вышвырнула эту вашу сиделку, но, боюсь, тогда они придумают другой план.

В общем, со всеми этими развлечениями мне снова не до учебы. Сначала – планирование. Потом – подготовка (принести оружие и уговорить главврача перевести Степанова в палату на первом этаже) и сама засада. На улице, разумеется. Там, где удобнее смотреть, чем занимается сиделка.

Если, конечно, это она.

В назначенное время прощаюсь со Степановым, еще раз проверяю, открывается ли окно, и ухожу на свой пост.

Стою, жду.

Время идет.

От недосыпа преследует легкое ощущение нереальности.

Кажется – может, я ошибаюсь? Может, следовало подождать еще день – убедиться, что его пытаются убить ночью? Или, наоборот, не возиться с засадой, а взять сиделку за шкирку и хорошенько ее потрясти?

А может, дело и вовсе не в ней, а в ком-то другом? Лечащий врач может давать не те лекарства, главврач – покрывать убийцу, ну и далее, далее.

Ладно.

Пошла бы я с этим в полицию, но улик нет, нормальных версий нет, а «подозрение на уровне ощущений» – это уровень Боровицкого и его доносов. А если нанять для него охрану, есть риск, что получится, как с Герасимом и…

Тень мелькает в окне, и я забываю про все, наблюдая за действиями сиделки. Как она подходит к Степанову, откидывает одеяло, наклоняется, чтобы что-то сделать. Выпрямляется, а потом я вижу белый дым.

Пора!

Запрыгиваю на подоконник, открываю окно снаружи, спрыгиваю в комнату – встречаюсь взглядом с изумленной сиделкой… и замираю, не понимая, что происходит.

Светлость спит под действием лекарства – мы решили не менять привычный порядок вещей, чтобы не спугнуть преступника. Одеяло сдвинуто к ногам, больничная пижама расстегнута, а на груди, на пустой резиновой грелке, дымится кусочек чего-то белого. Сухое горючее… нет, сухой лед!

Я ведь даже читала про такое. Когда-то давно, еще в юности. Мама носила домой библиотечные детективы, и что-то подобное было, кажется, у Рекса Стаута. На грудь больному помещали сухой лед, провоцируя переохлаждение, а пустую грелку использовали, чтобы на коже не осталось следов. В книге, кажется, хватило всего одной ночи.

Степанову потребовалось больше – он все-таки маг льда, и дар защищает от воздействия холода. Но не настолько, чтобы подобное проходило бесследно!

Вне всяких сомнений, это попытка убийства.

Вот только в глазах сиделки такое чистое, незамутненное изумление, что я и слов-то найти не могу! Причем не только цензурных!

– Ольга Николаевна, что… что-то не так? – осторожно спрашивает женщина, глядя, как я поднимаю грелку и уношу на подоконник вместе с дымящимся льдом. – Что-то случилось? Мне позвать врача?..

– Сначала объясните, что происходит.

– Сухой лед, – пожимает плечами сиделка. – У Михаила Александровича дар льда, его нужно подпитывать, чтобы не было искажения дара. Вот, смотрите, у меня все записано.

Женщина тянется к сумочке.

– Не надо. Я сама. Скажите только, что взять.

Мало ли, может, у нее там дамский пистолет вроде моего.

Но нет – среди обычного барахла обнаруживается сложенный в несколько раз потрепанный лист с отпечатанным на машинке текстом. В глаза бросается пафосное название: «Экспозиция сухого льда для поддержки ледяного дара».

Нет, это еще додуматься надо! «Процедура производится через два часа после введения пациенту снотворного», «необходим полный покой», «остатки сухого льда подлежат утилизации», «в качестве кратковременного побочного эффекта возможно незначительное ухудшение самочувствия»!

Сиделка нервно переплетает пальцы. Спрашивает, что же не так, и получает встречный вопрос: откуда это «пособие»?

От предыдущей сиделки! Бинго! Я даже вспоминаю ее – тихая, неприметная женщина, проработала здесь неделю и ушла по каким-то семейным обстоятельствам. Вроде как, переехала. Припоминаю, что светлость тогда шел на поправку, и никто не подозревал дурного.

Старая сиделка передала все инструкции вместе с этой бумажкой. Отметила, что успела сделать всего две процедуры, а всего их десять, и срок экспозиции возрастает от десяти минут до трех часов. Объяснила, где покупать сухой лед и как использовать грелки, чтобы пациент не получил химические ожоги.

– А вы…

Я даже не знаю, что спрашивать! Сиделка видела, что Степанову как-то не слишком хорошо после процедуры, но думала, что эффект кратковременный. Да и маг льда же устойчив к холоду, правда?

С лечащим врачом она и не думала ничего обсуждать – считала, что все делает правильно. А со Степановым – тем более. Увольняясь, предшественница особо отметила, что ее пациент – маг, светлейший князь и лицо, приближенное к императору, и чем тише она будет держаться, тем лучше. Ее дело – выполнять свою работу, а не лезть к нему с дурацкими просьбами, расспросами и советами.

Сам светлость тоже не шел на контакт, но, как я понимаю вовсе не из снобизма. Просто сиделка появлялась в больнице, когда он уже собирался спать, и уходила перед утренним обходом. Поэтому все их общение сводилось к обмену приветствиями.

И даже когда к сиделке прицепилась я с расспросами насчет окна, она ответила, что не думала его открывать. Но грелки с сухим льдом – это же совсем другое!

Другое, да. Это правда.

Простое, но гениальное в своей простоте.