Первая. Железная рука Императора

Глава 46

Следующие три часа мы с Морисом Палеологом проводим сначала в полиции, а потом у мирового судьи, где нам выписывают по штрафу за нелегальную дуэль в общественном месте.

Да что там штраф! Максимальное наказание предполагает общественные работы, нам чудом удается от них ускользнуть. Или исправительные работы, я вечно их путаю. В общем, нам с экс-послом светит две недели мести улицы – именно к этому обычно приговаривают попавшихся на нелегальных дуэлях аристократов. Чтобы неповадно было!

Но нам с этим везет. У Палеолога – возраст, а я веду себя очень мирно, изображаю раскаяние и ссылаюсь на то, что у меня муж в больнице, и не стоит его волновать. В итоге два штрафа и осознание, что в мировом суде умеют обращаться с дуэлянтами, потому что сажают нас в разных концах коридора, рассматривают по очереди, и когда меня заводят к судье, Палеолог уже уходит. О том, что ему тоже дали штраф, я узнаю от секретаря. Очень удобно, кстати – не нужно изображать, что я по-прежнему хочу прибить экс-посла.

После суда я ненадолго заглядываю в больницу, и, обнаружив, что приемные часы уже закончились, передаю записку примерно такого содержания: дорогой Михаил Александрович, я тут случайно поссорилась с бывшим французским послом и вызвала его на дуэль, но вы не переживайте, все живы и я уже заплатила штраф! После чего с чистой совестью иду домой – приводить себя в порядок после дуэли и отдыхать.

О том, что операция увенчалась успехом, я узнаю на следующий день. Прихожу в больницу к Степанову, и тот рассказывает: чертежи забрали, император доволен, и только бедолага Морис Палеолог остался ни с чем. Экс-посол опоздал на поезд и вынужден остаться на несколько дней в ожидании следующего удобного поезда – сушить багаж и приводить в порядок квартиру.

Следующие дни я честно жду жалобу от посла. Возможно, со счетом за ремонт. Но Морис Палеолог выгодно отличается от Никитушки тем, что умеет признавать поражение – мне внезапно приносят корзину цветов с галантной запиской. Ни слова про дуэль – лишь сожаление, что я схлопотала штраф, и пожелание, что в следующий раз мы встретимся при более приятных обстоятельствах.

– Оленька, мне кажется, он все понял, – слабо улыбается светлость. – Еще тогда. Вернулся к себе, проверил багаж и не нашел чертежей. Возможно, вам стоило явиться к нему на следующий день и потребовать продолжения сатисфакции…

– Да-да, тогда он решил бы, что наши просто воспользовались ситуацией. Или нет. Как знать?

– Вот именно, Оленька. Я даже не стал вам этого предлагать. Так или иначе, мне кажется, эту записку не стоит воспринимать как угрозу.

Светлость отдает мне записку, опускается на подушку, ненадолго закрывает глаза, отдыхая. В последние дни он все больше устает. Лекарства не помогают, воспаление не проходит, еще чуть-чуть – и я начну беспокоиться. А может, уже начинать? Но что я сделаю, вот в чем вопрос!

– Все в порядке, Оленька, – он открывает глаза, протягивает руку, чтобы прикоснуться. – Не надо так на меня смотреть.

– Вы мне не нравитесь, Михаил Александрович.

– Об этом надо было думать до свадьбы, – чуть улыбается светлость. – На самом деле, Оленька, вам действительно не стоит переживать. Все будет в порядке. Мы уже обсуждали все ситуацию с лечащим врачом, мне скорректировали лечение, обещали позвать специалиста по дару, вдруг это искажение дара после выгорания, и даже повторно заклеить окно, чтобы не дуло.

Искажение дара! Я уже и забыла про эту мерзость! Бывает, проявляется после выгорания. Именно искажение дара ставили Степанову, когда его травили мышьяком. Но там было искажение дара электричества, а не дара льда, конечно же. Лед, наверно, проявляется по-другому. Может, оно началось после того, как светлость выгорел из-за схватки с Райнером? Или после того, как его держали в сарае при минусовой температуре?

Прикосновение руки вырывает из неприятных мыслей. Светлость смотрит с вопросом в глазах, и я с трудом вспоминаю его последние слово:

– А вам что, дует?..

Светлость отвечает: не то, чтобы очень. Просто в последнее время он мерзнет по ночам, вот и все. То самое противное ощущение, когда ложишься спать с открытым окном, ночью температура падает, но ты не просыпаешься, а чувствуешь холод сквозь сон. Степанов пожаловался на это врачу, ему принесли еще одно одеяло и обещали повторно утеплить окно. Вот он и посмотрит, стало ли лучше.

– Правда, Оленька, заклеить намертво не получится, тут же нужно проветривать.

Он улыбается, когда я начинаю шипеть, где видела это проветривание, если человек мерзнет. Но даже эта улыбка – совсем не такая, как три или четыре дня назад. Ему хуже, и это заметно.

Искажение дара? Возможно, дело действительно в этом. А если нет? Если тут снова чей-то злой умысел? Может, Степанову хуже из-за того, что ночью кто-то открывает окно?

Я предупреждаю об этом сиделку, но она клянется, что ничего подобного не происходит. Говорю Степанову, что буду сидеть с ним ночью сама, но он снова отказывается – не хочет взваливать на меня тяжелое и утомительное занятие, когда есть человек, получающий за это зарплату. И мне ужасно хочется поссориться с ним из-за этого его желания не обременять близких, но это же не приведет ни к чему хорошему, верно?

Поэтому я тихо устраиваюсь в засаде под окнами больницы. У него они на втором этаже, так что прекрасно видно, открывают их или нет. Стою с отбоя до подъема с чаем и бутербродами, как рьяный, но не вполне адекватный часовой – безуспешно, конечно же. В палате горит ночная лампа, сиделка изредка встает и ходит туда-сюда, и больше не происходит совсем ничего.

А наутро светлости снова становится хуже.