Гасконец. Том 3. Москва

Глава 19

Стряхнув мертвеца со штыка, я ударил следующего. Не было времени думать или смотреть по сторонам. Вся жизнь превратилась в последовательность коротких: коли, вынимай штык, коли. К нам подошло подкрепление, заполнив бреши и встав практически перед телами убитых. А потом запели трубы, но отчего-то с юга. Я не сразу сообразил, что это может значить. Всё моё внимание было сосредоточено на шведах, и необходимости убивать, чтобы не быть убитым.

Не знаю уж, сколько это продолжалось. Но швед дрогнул. Только тогда я увидел то, что случилось на юге. Ряды крылатых гусар, которых я видел только в кино, сперва смяли шведских рейтар. А сейчас наконец-то ударили во фланг вражеской пехоте. Они рубили саблями и кололи пиками. Будто нож сквозь масло, они проходили через ряды шведов. Судя по падающим знамёнам, они намеренно отделяли элитные полки от полков поддержки. Тогда Трубецкой и скомандовал нам всем переходить в контрнаступление. Гасконцев, заранее было оговорено, в этом случае попридержать. Мимо нас, занимая освободившиеся места, шли русские солдаты. Мы наконец-то могли немного передохнуть. Гасконские стрелки, мушкетёры и я, медленно отступили к замолкшим уже пушкам. Стокгольмский полк, лучшие из лучших, гибли на наших глазах также, как годы назад на наших глазах погибли испанские терции.

Карл Густав наконец-то послал вперёд своих рейтар, с почти не задействованного, правого фланга. Трубецкой пустил им навстречу рейтар, во главе с шотландцем Лесли. Я перебежал поближе к правому флангу, стараясь не мешать продвижению нашей пехоты. Заняв удобную позицию, я вытащил багинет и зарядил своё ружьё. Карл X скакал в окружении своих верных драбантов, но я мог его увидеть и мог прицелиться. В этот момент, меня за буквально за руку схватил Алмаз.

— Ты чего удумал, шевалье⁈ — закричал он по-французски.

— Без Карла X, на трон снова может сесть Кристина, — ответил я. — Вам же самим выгоднее скорее закончить битву!

— Это грех! — рыкнул Алмаз.

— Сколько людей живыми уйдёт, если битва закончится раньше?

Всадники уже сближались. Раздались первые пистолетные выстрелы. Алмаз покачал головой.

— Если кто поймёт, что это не случайная пуля… шевалье, это же такой скандал!

— Не поймёт, — ответил я и снова прицелился.

За мгновение до того, как всадники сошлись в сабельном бою, драбанты всего на полметра оторвались от своего короля. Я выстрелил и Карл Х свалился с коня. Я бросил ружьё, поворачиваясь к Алмазу. А затем всадники столкнулись, началась яростная рубка. Не сразу шведы заметили, что их короля с ними больше нет. Алмаз покачал головой, глядя на меня с осуждением. Но битва продолжалась. Подняв ружьё, я вернулся на наши позиции. Мушкетёры уже открыли вино.

— Рановато вы, — усмехнулся я. — Мы пока в резерве, можем ещё понадобиться Алексею Михайловичу.

— Одна кружка нас с ног не свалит, — ответил де Порто. — А вот раны могут.

Я кивнул. Цирюльников на всех не хватало. Большая часть раненых заматывала себя сама. Я уселся на землю, оглядывая себя. Много мелких порезов тут и там, но ничего серьёзного. Я спокойно мог стоять на ногах и продолжать сражение. Всё же, я смочил в вине платок и обмакнул им раны. Было неприятно, но хотя бы я смог стереть лишнюю кровь.

— А ты куда отходил? — спросил де Порто.

Убедившись, что рядом нет никого, кто говорил бы на французском, я сказал:

— Убивал короля Швеции.

— Что⁈ — де Порто подскочил на ноги.

Арман д’Атос посмотрел на меня с недоумением, а потом рассмеялся.

— Я тебе говорил, он теперь чистый гугенот.

— Генриха IV убил католик, неуч! — заревел де Порто, уже на Армана. Тот только сильнее рассмеялся.

— В любом случае, это наш секрет, друзья, — сказал я.

Здоровяк уселся обратно и покачал головой.

— Ты безумец. Просто безумец. Так нельзя поступать!

— Уже поздно, Исаак. Зато Мазарини будет нам благодарен.

— А если на место Карла сядет кто-то ещё более талантливый?

— У него нет детей. Даст Бог, на престол вернётся Кристина.

— При ней войны не прекращались, Шарль.

— Франции не нужно останавливать все войны на земле, мой друг. Франции нужно, чтобы не было гегемона.

Я улыбнулся. На самом деле, это было нужно и Франции, и России, но о последнем я предпочёл умолчать. Де Порто снова разлил вина по кружкам. Это была уже вторая, но отказаться я не мог.

— Он очень гордился своим дядей, — сказал я, имея в виду Карла X. — Что-ж. Так умирает шведский король.

Мы подняли кружки к небу, отдавая честь несомненно выдающемуся человеку. А потом снова выпили.

Наблюдать за битвой из резерва, наверное, очень тяжело, когда ты стоишь в резерве с самого начала. Должно быть, это ожидание просто убивает солдат. А вот когда тебя выводят из адской мясорубки и дают какое-то время прийти в себя. Да и ещё и дарят надежду, что может быть, сегодня больше не придётся пачкать кровью меч. В моём случае багинет. Это совсем другое дело.

Мы видели, как на позиции подошла польская пехота. Она была уставшей после марша, как и шведы. Но их было больше, и внезапная атака крылатых гусар уже внесла хаос в ряды противника. Поляки двинулись вперёд, а потом шведы начали трубить отступление. Их преследовали не слишком долго — цвет войска уже был обречён. Через несколько часов битва закончилась, и только тогда, наши обнаружили тело убитого короля Швеции.

Как я и говорил, никому не пришло в голову, что его застрелили специально. Это просто не пришло бы в голову рейтарам. Вот только Алмаз всё равно доложил царю. Спустя несколько часов после битвы, меня пригласили в палатку к Алексею Михайловичу. Нас там было трое. Не позвали ни Трубецкого, ни того странного монаха, чьего имени я до сих пор не узнал.

Царь сидел на стуле, задумчиво поглаживая аккуратную бороду. Посмотрев мне в глаза, он спросил:

— Я бы хотел, чтобы вы покинули мои земли.

Я был готов к этому.

— Если прикажете, государь, я немедленно соберу людей. Но, надеюсь, вы позволите мне объясниться.

— Алмаз видел, что вы сделали. Как тут можно оправдаться? Даже если оправдаетесь передо мной, что скажете Богу, когда он спросит вас «почти убил помазанника моего?».

— Шведы протестанты, — пожал плечами я. — Может ли власть протестантского короля идти от Бога?

— Мы не во Франции, — отрезал Алексей Михайлович. — Я не собираюсь устраивать диспут.

— Как скажете, — я поклонился. — Когда мне забрать моих людей? Прямо сейчас?

— Решили не искать оправданий?

— Вы не дали мне разрешения объясниться.

Алексей Михайлович сжал губы. Он слыл справедливым царём, и был добрым человеком. Добрые люди бывают двух типов: со стержнем и без него. Алексей Михайлович принадлежал к первому типу. Такие добряки могут стать самыми лучшими и надёжными друзьями, если ты следуешь одному правилу. Никогда на них не давишь и не пытаешься этой добротой пользоваться. Дав царю пространство для мысли, я добился того, чего хотел. Внутренняя жажда справедливости Алексея Михайловича вступила в борьбу с вековыми предрассудками о божественном помазании королей на престол. Ну и со страхом, что я как-нибудь и самого Алексея Михайловича попытаюсь пристрелить.

Царь вздохнул и сказал:

— Объясните свой поступок, шевалье.

— Король Швеции — это угроза всей Европе. Он не хочет вернуть своё, как вы. Даже вернуть то, что по каким-то причинам принадлежало его предкам, как Ян Казимир. Он просто хочет захватить всё, до чего дотянется.

— Расширить свои владения, мечта любого правителя. И благо для его народа.

— Мудрый правитель, благо для народа. А не голодный волк, которому лишь бы что сцапать, и можно даже не кусать. Во сколько войн Швеция уже вступила? Сколько развязала и развяжет? Алексей Михайлович, такие люди как Карл Густав и его дядя не по воле Божьей становятся королями. Но по воле Божьей, гибнут на поле боя.

Алмаз усмехнулся. Алексей Михайлович строго посмотрел на него, потом тоже улыбнулся. Покачал головой.

— Об этом никто не должен знать больше. Ни одна живая душа.

— Дозволите ли вы сообщить о случившемся моему Королю? — вежливо спросил я. Алексей Михайлович покачал головой.

— Дайте мне слово дворянин, что не сделаете этого. Алмаз говорит, во Франции это куда важнее любой клятвы, — сказал он.

— А если не дадите, как бы мне ни было больно, я прикажу вас удавить, — грустно продолжил Алмаз.

Алексей Михайлович тяжело вздохнул, но никак не опроверг слов главы Посольского приказа. Я мог только грустно улыбнуться.

— Что ж, благодарю за честность. Даю слово дворянина, что не расскажу об этом больше никому.

— Тогда, вы всё ещё желанный гость для меня, — царь кивнул. — И благодарю за всё, что вы сделали в этой битве, шевалье.

Я снова поклонился. Переговоры прошли куда удачнее, чем я сам ожидал.

После битвы русские с поляками брататься не стали. К сожалению. Две армии разошлись почти на пару километров друг от друга. Алексей Михайлович и Ян II Казимир должны были встретиться на нейтральной земле, но уже завтра. Мы начали готовиться к отдыху. Догнать отступающих к Риге шведов мы бы всё равно успели. К тому же, их парламентёры скоро должны были прибыть сами. Попросить вернуть тело их короля.

Однако, прежде чем явились шведы, в лагерь вернулся Анри д’Арамитц. Он умудрился где-то заработать себе новый шрам, на этот раз на лбу. Шрам шёл над бровью, к виску, и скорее всего, мушкетёру чуть не снесли череп саблей. Поскольку шрам был уже не самым свежим, рану он получил явно не в этом сражении.

Я подскочил к Анри и обнял его. Гугенот грустно улыбнулся.

— Рад, что мы успели вовремя, Шарль, — сказал он.

— Кто тебя так? — спросил я, указывая на шрам.

Мушкетёр вздохнул и покачал головой.

— Да как кто… воевода Мазовецкий.

— Тогда пойдём к нашим и всё расскажешь, — улыбнулся я, но Анри вдруг меня остановил.

— Нет, послушай. Я бы хотел обсудить кое-что с тобой наедине.

— Боже. Что-то связано с унией или союзом? — спросил я.

Наконец-то Анри тихо рассмеялся.

— Нет, Шарль. Я хочу поговорить с тобой, как с братом по вере.

— Я не думаю, что я прям настоящий гугенот, Анри. Ты в этом куда мудрее меня.

— И тем не менее, старый друг. Мне больше не с кем обсудить один деликатный вопрос.

Я кивнул и вместе мы отошли с недавно освободившемуся столу. На нём играли в зернь — те же кости, только кости для этой игры красили в разные цвета. Но наступил вечер, и игроки разошлись к большим кострам, устраиваясь спать. Алексей Михайлович запретил солдатам праздновать. Никто не мог знать, что выкинут шведы или даже наши новые союзники поляки.

Мы уселись за стол. Вокруг почти никого не было, но гугеноту всё равно требовалось время, чтобы начать. Прошла минута или две, прежде чем д’Арамитц наконец заговорил.

— Дело в Эльжбете, — сказал мушкетёр.

— Мог бы и догадаться, — усмехнулся я.

— Мы встретились, потому что её отец отправился вместе с войском польского короля. Дважды гуляли вместе, когда армия останавливалась. На третий раз, воевода нас выследил.

— И схватился за саблю?

— А я за шпагу, но не мог же я убить будущего тестя?

— Похвальная рассудительность, — улыбнулся я.

Тогда мушкетёр смерил меня своим самым холодным и убийственным взглядом, из всего его арсенала. Я, кажется, даже успел соскучиться по этой ледяной маске Анри д’Арамитца. Но подавив новую улыбку, я сказал:

— Извини, друг. Продолжай.

— Я пропустил удар, Эльжбета закричала. Тогда мы отложили оружие. Воевода подумал обо мне невесть что, и обвинил в том, что я хочу опозорить его единственную отраду. Я… я сказал, что хочу на ней жениться.

— Ты молодец, — серьёзно ответил я.

— Шарль, они католики! — повысил голос Анри и ударил кулаком по столу. Я кивнул.

— Согласен, католики и есть. Но я принял вашу веру, когда женился на Анне и…

— Эльжбета и её отец никогда не согласятся. Они… какие-то совершенно немыслимые байки выдумали про все наши ветви. Никто даже слыхом не слыхал о Кальвине. Эти люди…

— Во власти предрассудков? — с улыбкой подсказал я.

— Да! — новый удар по столу.

Меня это уже начинало напрягать. Я вообще не мог поверить в то, что Анри по какой-то причине может потерять контроль над собой.

— Может всё-таки вина?

— Ты знаешь, что я не стану.

— Как будто мы столкнулись с очень важной проблемой, друг. Знаешь, как говорят ребята, на которых мы работаем?

— И как же?

— Тут без бутылки не разберёшься, — усмехнулся я. Анри тоже хмыкнул.

Я быстро сбегал за вином и кружками. Мне бы и в голову не пришло пытаться налить д’Арамитцу водки. Разлив по кружкам вино, я поднял свою и сказал:

— За твою прекрасную чернобровую Эльжбету.

Анри наконец снова улыбнулся, и мы выпили.

— А теперь продолжай, — сказал я.

— Она католичка, я гугенот. Её отец никогда не разрешит ей изменить своей вере, а католики… ну, нам ведь нельзя жениться.

— А ты? — спросил я.

— Что я? — не понял мушкетёр.

— Ты не думаешь принять католическое крещение? — я сказал самым невинным тоном, каким только мог.

Но Анри посмотрел на меня как на безумца. Он опустил кружку на стол, натянул на лицо свою ледяную маску. В лунном свете она была особенно жуткой. Я сразу же пожалел о том, что пару минут назад скучал поэтому.

— Предать то, во что я верил всю жизнь?

— Ты не поверишь, но я буквально вчера перед битвой цитировал де Порто Писание.

— К чему это?

— Я говорил о том, что муж должен принимать за свою жену любые страдания, если хочет любить её также, как Христос любит Церковь, — объяснил я. — А тебе я скажу кое-что иное. Тот, кто хочет спасти свою душу, потеряет её. А кто потеряет её за меня, тот спасёт.

— Ты давно заделался в пастыри, Шарль? — холодно спросил Анри. Мне оставалось только пожать плечами.

— Считаешь, Господь послал тебе новую любовь, только чтобы тебя наказать?

— Может быть, — мрачно ответил мушкетёр.

— А я нет. Мне кажется, чернобровая это Судьба, Анри. Вот скажи, неужели каждый католик попадает в Ад только за то, что он католик?

— Наверное, нет, — вздохнул д’Арамитц.

— А готов ли ты отяготить душу любимой тем, что она перестанет чтить своего отца? Если она вдруг сбежит с тобой и станет гугеноткой? У тебя осталась семья?

Анри покачал головой.

— А у Эльжбеты осталась. Хочешь лишить её семьи?

— Нет, — вздохнул Анри.

— Получается, тебе придётся уподобиться своему герою и величайшему королю Франции, а может всей Европы, — рассмеялся я. — Не даром, вас даже зовут одинаково.

— Что ты хочешь сказать? — устало спросил Анри д’Арамитц.

— Что Эльжбета стоит мессы, мой друг.

Д’Арамитц рассмеялся. Он ничего больше не сказал. Но по его взгляду я понял, что мушкетёр именно это и хотел от меня услышать. Может быть, сам он в себе в этом и не признавался. В любом случае, мы отправились спать.

Следующий день прошёл спокойно. Алексей Михайлович и Ян II Казимир, вместе со своими доверенными людьми отправились на переговоры. Между нашими лагерями разбили большой шатёр, где великие люди обсуждали свои великие дела, до самого заката. Когда Царь вернулся, я и не знаю. Мы были заняты похоронами и осмотром наших раненных. Обессиленные, уже далеко за полночь, легли спать.

Вот только долго мне проспать не удалось. Через пару часов, меня разбудил один из гасконцев. Он тряс меня за плечо. Я открыл глаза, мгновенно приходя в себя и вставая с лежака.

— Поляки решили напасть всё-таки? — шёпотом спросил я.

Гасконец качнул головой. Его освещало пламя небольшой свечи.

— Месье, вас просит разбудить какой-то русский.

— Дворянин?

— Вроде нет. Из пушкарей.

Я сразу же почувствовал неладное.

— Веди, — только и сказал я.

Вместе с гасконцем мы вышли из палатки. Он указал на мужчину, стоящего поодаль. На нём действительно была форма пушкарей. Если я что-то понимал в русской армии этого времени, дворянином он быть не мог. Я быстрым шагом подошёл к нему.

— Как вы посмели? — холодно спросил я по-русски.

Мужчина спокойно оглядел меня, с головы до ног.

— Я знаю, что вы сделали, месье, — сказал он.

Но самым странным было то, что говорил пушкарь на французском.