Гасконец. Том 3. Москва

Глава 17

Были ли у шведов мушкеты? Более дальнобойные, чем аркебузы, но куда менее прицельные чем наши ружья? Я не знаю, но как только мы начали стрелять, неприятель тут же открыл ответный огонь. Обычно, гасконцы вели наступательный огонь. Перезаряжаясь на ходу, делай остановки для стрельбы в две шеренги. Первый ряд припадает на колено, второй над ним. Иронично, что в этот день роли поменялись. Мы, по приказу Трубецкого, стояли на месте. А шведы пошли вперёд, не обращая внимания на вражеские пули и собственные потери. Эту тактику привил им ещё дядя нынешнего короля — великий Лев Севера, Густав Адольф. Человек, о котором я многие годы слышал восторженные рассказы. И с которым никогда в жизни не виделся.

Это наступление должно было вселить страх в сердца стрелков, но гасконцы видели и не такое. Многие из них, уже не молодые, были ветеранами Рокруа. Они были свидетелями падения мощи Испании, и уже не могли дрогнуть. Как только наша тонкая линия (всего одна шеренга, едва больше четырёх сотен человек) сделала залп, их сменили полки иноземного строя. Солдаты были вооружены мушкетами. Конечно же, их главной задачей было дать нам время перезарядиться. Не прекращая подавлять противника огнём.

Швед не прекращал наступления. Они стреляли, но реже, и с той же примерно эффективностью, что русские солдаты. То есть, эффективностью достаточно высокой. Залповый огонь — это не шутка и десятки человек с обеих сторон валились на землю. Кто убитый, а кто раненный. Но это нельзя было сравнить с тем разрушительным эффектом, который до сих пор производили ружья гасконских кадетов. Выйдя снова в первую линию, я уже мог себе позволить целиться в офицеров.

— Мушкетёры! — рявкнул я. — По офицерам, огонь!

Каждый из нас четверых знал свои цели. Мы обсудили их заранее, ещё когда узнали, что нас ждёт полевое сражение. Четыре пули из четырёх настигли свои цели. Самая сложная была у меня — в центре строя, прикрытый со всех сторон, шёл фэнрик. По-нашему: прапорщик. В эти времена, в его обязанности входило удержание знамени. Мне удалось угадать момент, когда стоящий перед ним швед упал. Всего на мгновение открылась эта возможность и я воспользовался ей. Знамя покачнулось. Его подхватил кто-то из стоящих рядом, но и этого было достаточно. Де Порто застрелил оверсте — или ёверсте, о шведский можно язык сломать. Ёверсте командовал батальоном и ехал на коне рядом с первой лейб-ротой. Анри и Арман застрелили лейтенантов.

Это не остановило шведов сразу, но мало-помалу, мы словно разрушали фундамент войска. Кавалерийская битва на флангах всё продолжалась, и очень многое решалось там. Я был уверен, что, если шведы опрокинут наших, мы всё равно сможем отбиться. Пусть и с куда большими потерями, чем хотелось бы. Но если наоборот…

Мы снова отошли назад, и снова солдаты открыли огонь. А затем, до нас донеслись радостные крики и гомон с фланга. Поместная конница всё-таки обратила в бегство вражескую кавалерию. Через секунду запели трубы — это наш командир скомандовал полное наступление. Гасконские стрелки вновь вышли на первую линию. Прогремел ещё один мощный залп, и мы пошли вперёд.

Когда между нами и врагом оставалось метров десять, я скомандовал:

— Багинеты!

Гасконцы вкрутили их на ходу. Враг тоже перешёл в рукопашную. Я воткнул свой штык в горло первого же шведа, что оказался рядом. И в то же мгновение, поместная конница обрушилась на фланг вражеской пехоты. Стрелки, что шли вместе с пикинёрами, проворонили момент, занятые нами.

Началась сперва резня, а потом паника. То, что на другом фланге, рейтары ещё кружили вокруг друг друга, ничего не решало. Швед дрогнул. Мы продолжили давить, разя штыками налево и направо. Конечно же, мы тоже несли потери. Рядом со мной, один за другим, падали на землю сраженные мечами гасконцы и русские солдаты. Но враг всё равно терял куда больше людей. И хотя шведы были хорошо обученными и держались стойко, я не знаю, как долго длилась эта резня. На месте убитых вставали новые, и казалось конца не будет. Казалось, в крови уже не только мой багинет, а всё ружьё, до самого приклада. Брызги крови стекали по моему лицу и груди, но не оставалось ничего, кроме бесконечных выпадов, уколов и блоков.

Не знаю уж, сколько времени прошло, прежде чем шведы затрубили отступление. Преследовала их уже наша кавалерия, пехота осталась стоять и зализывать раны. Никто из нас не ушел без хотя бы маленького, но напоминая об этой битвы. Каждый уносил с собой новый шрам. Мне распороли грудь и бедро, де Порто чуть не лишился глаза. Ему повезло, и он вышел из рукопашной, когда кровь уже заливала ему лицо. Вышел, впрочем, не правильное слово. Кто-то из русских солдат прикрыл его собой и оттеснил от него врага. Среди гасконцев тоже были погибшие, но не много — куда больше раненных. В строю осталось человек триста, остальных я отправил в Изборск. Слава Богу, у нас хватало денег на лучшее лечение, которое могло предоставить Московское Царство.

Шведы успели отступить под стены Нейгаузена. Поместная конница, а следом за ней и рейтары с драгунами, преследовали их безжалостно. Когда со стен города заговорили пушки и нашим пришлось отступить, от шведской армии осталась едва ли половина. Какая-то часть меня надеялась на полную победу, конечно же. Но другая понимала: чем больше людей укроется в крепости, тем сложнее им будет прокормиться во время осады. Так и вышло.

К следующему утру, даточные люди уже возводили полевые укрепления. Нейгаузен взяли в осаду, боевой дух у наших был на высоте. Мы понесли в разы меньшие потери, чем противник. Мы победили, заставив их бежать. Взяли множество знамён и убили много офицеров. Мёртвых похоронили со всеми почестями, которые только можно представить во время осады.

На рассвете, так и не уснув, я сидел в лагере гасконских стрелков и смотрел на стены Нейгаузена. Они были куда менее страшными, чем стены Бапома. Я понимал, что, если не жалеть людей, город можно взять штурмом. Но я людей жалел. Вопрос был в Трубецком.

Ко мне подошёл Анри д’Арамитц. В его руке была кружка с чем-то дымящимся. По запаху, я сразу догадался, что это чай. Я с удивлением посмотрел на него. Мушкетёр присел рядом, на какую-то бочку и сказал:

— Русские угостили. Говорят, дорогая штука.

— Тебе вкус нравится? — усмехнулся я.

— Горячая трава, — пожал плечами Анри. — Они его молоком разбавляют, но я не решился.

— Тебе тоже не спится?

— Пару часов смог вздремнуть. А вот на тебе лица нет.

Я вздохнул и снова посмотрел на Нейгаузен.

— Раньше это казалось мне хорошей идеей. Шведский поход, Москва. А сегодня мы похоронили… сколько наших? Не меньше тридцати гасконцев. Может пятьдесят.

— В Испании было хуже, — тихо сказал гугенот.

Я посмотрел на него. Мужчина старел также быстро, как и я. Заметив мой взгляд он улыбнулся. Не холодной улыбкой хищника, а совсем по-человечески. Он сказал:

— Тебя просто выбил из колеи Псков. Я понимаю, Шарль. Анна ведь всегда оставалась в безопасности, в какие бы приключения ты не лез. А там… ты рисковал всем, что любишь. Такое не проходит бесследно.

— И что ты мне посоветуешь, старый друг? — усмехнулся я.

— Вспомнить о том, ради чего ты всё это начал. Ещё во Фландрии, — ответил Анри. Он сделал глоток чая, а потом скривился. — Почему такой горячий!

Я рассмеялся, а потом поглядел на даточных людей. Они безропотно рыли рвы и строили укрепления. Сколько из них были крепостными? Я вспомнил, как наладил жизнь простолюдинов в Гаскони. Всего одно «градообразующее» предприятие, и у всех есть что-то, что даже в моём времени напоминало бы достойную жизнь. Конечно, в масштабах Франции я этого провернуть не смог. Я даже не пытался, занятый своими мыслями о возвращении домой. Но вот я дома. Значит нужно было брать себя в руки. Я положил руку на плечо Анри и сказал:

— Ты прав. Нужно поскорее выиграть эту войну и заняться делом.

Осада не затянулась. Трубецкой сказал, что пока можно обойтись без штурма. В регионе не было другой армии шведов, чтобы прийти на помощь Нейгаузену. Основная часть сейчас вонзалась с поляками, ещё одну группировку связал Алексей Михайлович. Те, что остались в крепости, могли надеяться только на смелые вылазки и попытки уничтожить нашу артиллерию. К сожалению, для них, обе попытки были отбиты гасконскими стрелками. Трубецкой настоял на том, чтобы они охраняли наши орудия.

К концу первой недели осады, когда в городе уже должен был начаться голод, я сам пришёл к дворянину. Разумеется, сделав несколько весьма важных приготовлений. В первую очередь, я отправил Диего домой, с письмом. Письмо предназначалось нашим оружейникам. Я был готов передать секрет ружей Его Величеству Людовику. Во вторую, я собрал все стволы, что уже были без надобности. Мёртвым. Их сложили в обоз и пока они ждали своего часа.

Трубецкой встретил меня с самодовольной улыбкой и предложил усесться за стол. Там уже стоял котелок с чаем. Я попытался вспомнить, когда изобрели самовары, но так и не смог. Скорее всего, их время ещё не пришло.

— Я думал, на столе будет водка, — усмехнулся я, усаживаясь за стол.

— Это можно после осады, — ответил дворянин.

— У нас осталось пятьдесят ружей. Ну, сорок с чем-то. Тридцать осталось от убитых, ещё с дюжину от раненых. Я хотел бы передать их вашим людям.

— Слышал я про эти ружья. Не боитесь, шевалье? — Трубецкой лукаво улыбнулся. Я пожал плечами.

— Я всё равно передам их Алексею Михайловичу, когда встретимся, — сказал я.

— Если мы с таким оружием дойдём до Франции?

— Вы не в том экономическом положении, — вздохнул я. — К тому же, рано или поздно, такие ружья появятся у всех.

— Ваш Король простит вас за это?

— Или да, или нет. Что я могу с этим поделать? Вы принимаете мой подарок?

— Подарок? Я-то думал, шевалье, вы попросите у меня что-то взамен.

Я взялся за кружку и налил себе чая из котелка. На столе также стояла и крынка с молоком. Я не смог отказать себе в удовольствии и разбавил чай. Вкус был насыщенным, но куда более терпким и горьким, чем я привык. Не чета пакетированному.

— Вы же не торгуете с Индией? — спросил я.

— С Индийским государством? — покачал головой Трубецкой. — Нет, шевалье. А к чему вопрос?

— Откуда тогда чай?

— Вестимо откуда, от монголов. Они и возят, — улыбнулся дворянин.

— Значит китайский, — я с наслаждением сделал ещё несколько глотков. — Возвращаясь к вашему вопросу. Я ничего от вас не попрошу.

— Тогда я озадачен вдвойне. И мне это не нравится.

— Бойтесь данайцев, дары приносящих? — усмехнулся я.

Трубецкой посмотрел на меня с недоумением. Через мгновение до меня дошло. Тут никто не читал на латыни, а значит, вряд ли изучал бы Гомера. Так что, цитата, вполне уместная в Париже, тут была ни к селу, ни к городу. Тогда я сказал:

— Понимаю вашу подозрительность. Даю слово чести дворянина, что раздаю ружья только затем, чтобы поскорее покончить с этой войной…

— На которой вы и настояли.

— И уже у Алексея Михайловича просить милости, — закончил я.

Трубецкой усмехнулся. Он также налил себе чай и минут пятнадцать мы просто болтали о пустяках. Я старался не касаться экономических тем, но пару раз не удержался. Спросил про плодородные земли, про мануфактуры. Ну, всё то, что могло меня заинтересовать. Трубецкой сразу сообразил, что я буду просить у Царя какой-то земельный надел. Пообещал замолвить за меня словечко. После этого, мы пожали друг другу руки, и я отправился к гасконцам. Обоз с ружьями мы передали Трубецкому в тот же день.

Ещё через неделю, гарнизон Нейгаузена решил сдаться. Предложение Трубецкого было лишь чуть менее щедрым, чем-то, что Алексей Михайлович сделал гарнизону Смоленска. Солдаты и офицеры могли свободно покинуть город и отправиться домой. Вот только они должны были оставить оружие и знамёна. Если бы не это условие, возможно, Нейгаузен сдался бы ещё раньше.

Мы заняли город, а потом Трубецкой дал пир. На него были приглашены почти все градоначальники и чиновники, с удовольствием принявшие новую власть. Насчёт удовольствия я не уверен, но улыбались они охотно и с радостью принимали пищу и вино. Мы оставили в городе небольшой гарнизон, а потом двинулись дальше. Уже под Дерптом, мы соединились с силами Алексея Михайловича. У шведов начинались серьёзные проблемы, учитывая то, что поляки уже подъедали их южные границы.

Дерпт же был несколько… демотивирован. Мимо него прошагала безоружная армия, и лишь единицы из солдат решили остаться в городе. Они рассказали о взятии Нейгаузена и проигранном ранее сражении.

Так что, когда мы взяли в осаду Дерпт, положение там уже было близким к паническому. Тогда-то и состоялся мой разговор с Алексеем Михайловичем. Мы вчетвером, вместе с Трубецким и Алмазом, собрались в гасконском лагере. Официально, это было частью смотра войска. Первым делом стрелки выстроились, царь проехал мимо них на лошади, похвалил меня за успехи. Всё как обычно. А потом мы пришли в офицерскую палатку. Расселись за небольшим столом, стёсанным прямо на месте даточными людьми. Без еды и напитков, разумеется. Я Алексею Михайловичу скорее всего нравился, но ни о каких напитках и речи быть не помогло. Разговор начали издалека. Алмаз улыбнулся и сказал:

— У меня есть письмо для одного из ваших мушкетёров.

— Держу пари, для Анри д’Арамитца? — ответил я. Алмаз кивнул.

Он передал мне письмо, и я положил его на стол. Успеется.

— Судя по всему, вельможна пана глаз на него положила, — рассмеялся глава Посольского приказа. Я пожал плечами.

— Я надеюсь, это не будет проблемой. Насчёт унии дело никак не продвинулось?

— Сперва шведы, — ответил Алмаз. Я кивнул. Тогда заговорил Трубецкой:

— Дерпт падёт в течение месяца. Вопрос в том, успеет ли прибыть подкрепление по морю.

— Вы можете как-то этому помешать? — спросил я.

Алексей Михайлович качнул головой.

— К сожалению, наш флот уступает шведскому. Датчан они на море уже подавили.

— Нанять пиратов будет почти невозможно, — кивнул я. — Надо было раньше сообразить.

— И что же, шевалье, у вас есть деньги платить пиратам? — спросил Трубецкой. Я покачал головой.

— Все мои деньги вложены в это предприятие, увы.

— Всё хотел спросить, — продолжал Трубецкой. — А что вы надеетесь с этого предприятия получить?

Я посмотрел на царя.

— Возможность поселиться в вашей стране.

— Вам плохо во Франции? — вздохнул Трубецкой.

Алексей Михайлович посмотрел на него с осуждением. Тогда дворянин покачал головой и сказал:

— Извините, шевалье. Но всё же, почему здесь?

— Удивительные финансовые возможности, — ответил я. — Выгодные нам всем.

— Что вы имеете в виду? — спросил царь.

— Я могу сделать очень много денег, и много денег отдать вам.

— Каким образом?

— Вы знаете, чем я занимался во Франции?

Алексей Михайлович кивнул.

— Ерофей Иванович рассказал. У вас была… личная армия. С которой вы и приехали. Но я не позволю вам иметь личную армию на моей земле. Вы же должны это понимать, шевалье.

— Конечно, но армию нужно было вооружать и одевать. Производство было огромным. Я хочу такое же построить здесь. На вашей земле, но на свои деньги.

— Наши стрельцы и так одеты, — усмехнулся Трубецкой.

— Вы ничего не потеряете от этого, только получите, — я пожал плечами. — Дайте мне, ну положим пять лет. Участок земли и возможность спокойно нанимать людей.

— Землю вместе с крестьянами? — спросил Алексей Михайлович.

Я кивнул. Очень хотелось заорать, но я сдержался. Крестьян я мог и отпустить, или придумать какое-то обходной путь. В любом случае, мне были нужны люди и земля. А дальше уже вопрос исключительно экономический.

— А что с вашими людьми?

— После войны, они отправятся домой.

Я не успел закончить предложение. Меня прервали на «отправятся». В шатер влетел кто-то людей Алмаза. Я не знал его имени, просто видел пару раз в его кампании и запомнил лицо. Мужчина упал на колени перед царём, ударил лбом в землю. Это не было частью этикета, как я понял. Просто человек был взволнован и, судя по всему, переживал из-за того, что так бесцеремонно ворвался.

— Что стряслось? — поднялся из-за стола царь.

— Государь! Наши люди с письмом прискакали! Карл высадился. С войском.