Гасконец. Том 3. Москва

Глава 16

Я внимательнее пригляделся к девушке. На секунду, я даже испугался, что ублюдки смогли добраться до моей семьи. Но девушка была мне совершенно не знакома. Русые волосы, маленькое круглое личико. Пленница потеряла сознание, и поэтому не смотрела на меня. Я сделал шаг вперёд.

— Куда⁈ — рыкнул тот, что держал свечу.

Между нами было метра полтора. Я бросился вперёд и взмахнул саблей. Но у меня не было никакого повода рубить купца. Вместо этого, я рассек свечу, да так, что верхняя часть осталась на лезвии сабли. Противники охнули, я же поднёс лезвие к себе. Мгновение моё лицо освещало пламя свечи. Очень хотелось пошутить в духе того анекдота с грузином в конце тёмного коридора. Но я боялся, что купцы не оценят моих глубоких познаний в тупых анекдотах. Так что я просто молча задул свечу.

Враги выхватили сабли и бросились на меня. Тусклого лунного света, что пробивался через окна, им едва хватало, чтобы не зарубить друг дружку. Я же ловко отбивал их атаки, спокойно изучая обстановку. Кирилл Афанасьевич сказал, что отца давно нет. Но нужно найти доказательства его вины. Конечно, сыновья всё расскажут под пытками. Вот только палачей я под рукой никогда не держал. Может придётся обратиться к местным специалистам?

Драка начала меня утомлять. Я выбил саблю из рук первого купца, а затем рассёк живот второму. Тот не умер — пока ещё. Но сразу же выбросил оружие и упал на колени, пытаясь ощупать себя. Рана то была пустяковой, я знал, как рубить. Но трусы всегда уверены в том, что-их-то родимым ранят сильнее других. Я ударил ублюдка сапогом по носу и тот растянулся на полу. Тогда пришла очередь второго.

Тот уже пытался вылезти в окно, но я схватил его за шиворот и бросил через всю комнату. Купчёнок отлетел метра два, ударился спинов в стенной шкаф. Сверху на него посыпалась одежда и украшения. Я подошёл к нему и нащупал саблей горло.

— Признаешься во всём, и умрёшь завтра, а не сегодня, — сказал я.

— Нельзя мне умирать, нельзя! У меня дело семейное, ты что! Давай я тебе денег дам, стрелец⁈ — залепетал купчёнок.

— Поднимайся, — велел я.

Тот послушался. Он встал в полный рост, не потрудившись убрать с плеч свалившуюся на него одежду. Я оглушил его ударом рукояти и потащил обоих детей купцовских во двор. Его уже занимали стрельцы со всего Пскова. Про облитую маслом девушку, я почти сразу же забыл. Я же понятия не имел, кто это такая и что здесь делала. Сперва мне хотелось решить насущные проблемы.

Мои люди, в это время, заняли оборону по периметру здания. Стрельцы не решались нападать. Первая серия выстрелов очень наглядно показала им, чего стоит опасаться. Всё-таки пятьдесят человек с новейшими винтовками, засевшими в окнах, это сила.

Я подошёл к дверям и распахнул их ногой. Несколько пищалей сразу же оказались нацеленными на меня. Я рассмеялся, вытаскивая купчят наружу:

— Эй, люди добрые! С кем тут говорить можно?

— А ты кто такой, с тобой говорить? — донеслось со стороны стрельцов.

— Друг Зубова, друг Алмаза, слуга Алексея Михайловича, — ответил я. Стрельцы начали перешёптываться.

— Чем докажешь⁈

— Пятьдесят человек с собой кто ещё мог провести? Ну могу грамоту от Царя показать, если подойти не боишься.

— Стрельцу бояться нечего! — гордо выкрикнул один из солдат и действительно направился ко мне.

Это был тот самый стрелец, что встретил нас на стене. Мы узнали друг друга. Он ничего не сказал, только поглядел на оглушённых купцов. Я вытащил из рукава грамоту и протянул ему. В лунном свете, он вряд ли разобрал бы почерк. Я вообще не был уверен в том, что парень умел читать. Я — в смысле, моё тело — вот не умел до «попадания». Но на грамоте стояла печать, а она то говорила красочнее самых витиеватых слов.

— Когда… — стрелец побледнел. — Когда вернётся Царь, чтобы нас рассудить?

До него наконец-то дошло положение, в котором он и всего товарищи оказались. Я качнул головой.

— Может вас судить и не придётся. Обыщи этих мерзавцев.

Я отошёл от купчят, предоставляя стрельцу право самому порыться в их вещах. Как я и думал, в их карманах стрелец сразу же нашёл шведские дукаты. Я ведь их сам туда положил.

— Это… это кто на портрете?

— Король шведский, — улыбнулся я.

— Они сказали, что у Тыщева злотовые талеры нашли! Ляховские! Потому и зарубили! — крикнул стрелец.

— Почему вы им поверили?

— Тыщев же, это, по-польски говорил хорошо, — вздохнул купец. — Может и шведские они у него отобрали? В чём вина, с убитого трофеи забрать?

Я хотел было сказать что-то убедительное, а потом двери раскрылись. Странно, что никто из гасконцев или мушкетёров не пытался этого предотвратить. Но на пороге появилась облитая маслом девушка. Она бешено вращала глазами, оглядываясь по сторонам. Но увидев стоящего перед ней стрельца, остановилась как вкопанная.

— Сашка? — не уверенно спросил вояка.

Девушка закричала и набросилась на него. Она сперва отвесила ему пощечину, а потом просто вцепилась ногтями в лицо стрельцу. Я попытался оттащить её, но девушка рычала и плакала. И, облитая маслом, буквально выскальзывала из моих рук. Стрелец же попытался отступить назад, споткнулся о тело купчёнка и растянулся на земле.

Только тогда мне удалось схватить девушку за одежду и притянуть к себе. Она рыдала, но всё пыталась руками достать стрельца.

— Ты что тут делаешь⁈ — закричал тот.

— К тебе пришла, дурень!

— Да зачем, в городе опасно! Господи! — стрелец поднялся на ноги и притянул к себе девушку.

В этот раз, она уже не стала пытаться выцарапать ему глаза. Просто прижалась к нему и снова зарыдала. Стрелец только непонимающе смотрел на меня и гладил бедняжку по голове. Я спросил:

— Они решили, что девочка будет ценной пленницей.

Рыдания стали ещё громче. Тогда стрелец крепче прижал её к себе. Я спросил:

— Кто это?

— Сашка… — пробормотал стрелец. — Сашка Зубова. Головы московского племяшка. А ты… ты его друг? По-настоящему?

— По-настоящему, — устало кивнул я, поглядывая на уже приходящих в себя пленников. Нужно было их или связывать, или оглушать.

— Когда Царь вернётся? — спросил стрелец уже безо всякой надежды. — Чтобы нас рассудить. Повесят, да?

Я покачал головой.

— Убеди своих, взять купчат под стражу. На рассвете, открываете ворота. Ублюдков на кол. Я за всё отвечу перед Зубовым и Алексеем Михайловичем. Но эти трое утром должны быть на колах. Управитесь?

Стрелец кивнул. И медленно, поддерживая за плечи девушку, пошёл к своим. Я же махнул рукой гасконцам. Мне ещё нужно было навестить Миледи, дочурку и Планше.

Район, в котором я поселил свою семью, оказался довольно далеко от основных неприятностей. К тому же, никакого отношения к какому-либо приказу наш домик не имел. Ни к стрелецкому, ни к посольскому. Просто одинокое и не очень богатое поместье, на задворках Пскова. Хитрый Планше, когда начались неприятности, набросал по двору больше травы и заколотил пару окон. Чтобы домишко казался уже разорённым. Разок к ним, конечно, влезли. Но не стрельцы, а мародёры. Уйти на своих двоих им уже не довелось.

Мы спокойно сидели в большой и просторной горнице, расположенной на второй этаже дома. Дочка спала рядом, на застеленной покрывалами лавке. На столе стоял котелок с чаем, отчего я, конечно, слегка прибалдел. Не знаю, как, но за время моего отсутствия Планше отлично приноровился к русскому быту. Он подал нам чай, поставил на стол какие-то крендельки. Миледи не отрываясь смотрела на меня. Я улыбнулся и спросил:

— Не было страшно, когда это началось?

Девушка покачала головой. С тихой улыбкой, она сказала:

— Я же знала, что ты успеешь вовремя.

— Город почти неделю грабили стрельцы…

— Мы ведь даже не торговцы, никто про нас и не знал, — вздохнула моя жена. — Жаль, что местным не так повезло.

— Утром виновные будут наказаны, и я вернусь на войну, — сказал я. — Ты подожди ещё немного.

— А потом мы поедем домой?

Кружка с чаем дрогнула в моей. Я осторожно поставил её на стол, стараясь не слишком расплескать содержимое. Посмотрел на жену. Та встретила мой взгляд уверенно, чуть наклонила голову. Я не знал, что ей ответить. Тогда Миледи спросила:

— Ты хочешь остаться здесь?

— Я думал, мы это уже обсуждали перед нашим отъездом.

— Да, но… я не думала, что ты захочешь остаться здесь насовсем.

Я вздохнул. Я тоже не думал. Всё вокруг было таким чужим. Протянувшись через стол, я взял Миледи за руку. Планше встал из-за стола и раскланялся. Улыбнувшись нам на прощание, он ухватил с собой пару крендельков и вышел из горницы. Анна смотрела на меня молча, без осуждения. Просто ждала моего ответа. Я провёл пальцем по её ладони. Тогда девушка всё-таки снова улыбнулась.

— Я не знаю, — честно признался я. — Мне тут нравится. Но если ты хочешь домой, то после войны, мы поедем домой. Договорились?

— Я… — Миледи кивнула. — Постараюсь обвыкнуться за это время. И если не получится, снова подниму эту тему. Вот теперь договорились.

— Похоже на компромисс, — я потянулся через стол и наконец-то поцеловал жену.

На казнь я не мог не пройти. Дочь Игнатова и племянница Зубова были под защитой моих мушкетёров. Стрельцы старались держаться от них подальше. Они еще не верили, что так легко отделались. Я послал гонца в расположение нашей армии сразу же, после того, как троих купцов посадили на кол. Они кричали громко, и всё больше и больше горожан приходили на площадь. После этого, началась мирная жизнь.

Я решил не покидать Псков, пока не получу ответное письмо от Трубецкого. Неделя пролетела незаметно. Гасконские стрелки не патрулировали улицы — народ мог бы не оценить такого манёвра. Но мы были на стороже. Стрельцы вели себя прилично, а через неделю, прибыл Зубов. Он лично принёс послание от Трубецкого. Дворянин благодарил меня за службу и соглашался помиловать стрельцов. Бунт, поднятый на шведские деньги, был подавлен. Мне полагался небольшой отпуск.

Только после этого, весь остальной отряд гасконских стрелков прошёл через ворота Пскова. Мне не хотелось лишний раз будоражить местное население. Но благодаря авторитету Зубова, каких бы то ни было проблем удалось избежать. Ещё одна неделя пролетела почти незаметно. Я целиком посвятил её жене и дочери. Даже с мушкетёрами виделся всего раз или два, когда нужно было обсудить дальнейшие планы. Параллельно, я изучал жизнь горожан. И, куда важнее, жизнь крепостных.

Их окончательно прикрепили к хозяевам и земле совсем недавно. Многие ещё не понимали масштаба этого бедствия, но я-то знал. Через три сотни лет, это решение приведёт к кровавой бане. В которой, конечно же, будет выковано новое и куда лучшее государство. Прямо сейчас я ничего не мог поделать, но всё равно всё чаще и чаще думал об этой проблеме. Мне оставалось только набрасывать на листах бумаги планы и чертежи. Ответ то был один, и лежал он на поверхности: индустриализация. Вот только хватит ли мне на неё ресурсов?

В любом случае, неделя объятий с женой и игр с дочерью прошла. Зубов пришёл к нам с новым донесением. Алмаз смог заключить перемирие с Речью Посполитой. Пока об этом знали немногие. Царь не хотел, чтобы информация разлетелась по стране раньше времени. Не хотел, чтобы шведские шпионы обо всё узнали сразу. Хотя, я и был уверен в том, что люди Карла X буквально везде. И утаить от них успешные переговоры будет невозможно. Всё же, воля Царя оставалась волей Царя.

Мне нужно было собрать моих людей и отправиться в Изборск. Там мы должны соединиться с основными «северными силами», во главе с Алексеем Михайловичем. И уже вместе двигаться дальше, через Печоры. Нашими целями были Нейгаузен и Дерпт. Крупные приграничные крепости Швеции. Зубов, к сожалению, оставался в Пскове. Пока не пришлют нового стрелецкого голову. Судя по всему, сам Дмитрий Иванович не слишком то был этим опечален. Здоровье (и душевное, в том числе) племяшки сейчас было для него на первом месте. А вот я сразу понял, что буду сильно скучать по этому удалому стрельцу.

Мы тепло попрощались, а потом я отправился в путь. Мушкетёры, наоборот, были только рады оставить скучный для них Псков. Незнакомая культура уже начинала давить на моих боевых товарищей. Я понимал, что своими они в России вряд ли станут. Зато в военных походах они чувствовали себя как дома. Особенно весел был Анри д’Арамитц. Уже в Изборске, я даже спросил у него:

— Мы ведь не будем идти через польские земли, дружище. Откуда столько радости?

— Рано или поздно мы прижмём Карла с двух сторон, — улыбнулся гугенот. — Даст Бог, Эльжбета будет там с отцом.

Я кивнул. Надежду у влюблённого никто не сможет отнять. Мы соединились с царским войском в Изборске, но из знакомых лиц был лишь шотландец Лесли. Остальных я или не знал вовсе, или практически не общался с ними во время походов на Смоленск и Витебск. Лесли рассказал, что Алмаз и Алексей Михайлович задержались в Речи Посполитой. Трубецкой по-прежнему вёл войско, но мы не виделись. Дворянин был занят своими делами, и в целом, меня это полностью устраивало.

Остановка в Печорах также не заняла много времени и наконец, мы были у Нейгаузена. К моему удивлению, никто не просил меня «отпереть» крепость. Хотя уже все в войске знали о том, что если с ними Шевалье, то падут любые стены. Скорее всего, это было связано с тем, что уверенные в себе шведы решили встретить нас в поле.

Мы выстроились в боевые порядки. Трубецкой поставил нас в центр, а уже за нами расположил стрельцов. Не всех — один или два приказа остались в резерве. Говоря нас, я имею в виду все полки иноземного строя. Я настоял на том, чтобы впереди были именно гасконские стрелки. Наши ружья давали решительнейшее преимущество в силе, а значит огневой бой точно должен был остаться за нами. С флангов Трубецкой разместил кавалерию. На правом поместную конницу. На левом — рейтар и драгунов.

Позади нас располагалась полевая артиллерия, но чудес от неё ничего не ждали. Ни мы, ни шведы. Последние, кстати, выстроились примерно также, как и мы. Впрочем, вся Европа так строилась. Пехота в центре, и кавалерийские крылья. Разница была в том, что в центре у шведов были смешанные полки. Мушкетёры и пикинёры стояли бок о бок, готовые ко всем вызовам. На правом фланге у них стояли рейтары, а на левом лёгкая конница. Получалось почти зеркально. И конечно же, первой заговорила артиллерия.

Ядра ударили метрах в ста от нас, и тогда Трубецкой скомандовал полное наступление. Наша артиллерия, внезапно, начала разворачиваться. Я этого не заметил, но услышал кто-то из задних рядов и шепот пробежался по всей огромной колонне. Мы зашагали в ногу, выставив перед собой ружья и готовые к стрельбе. Барабаны били, помогая поддерживать шаг, позиция врага приближались. Я понял, что кроме Рокруа, да нескольких мелких стычек во Фландрии, почти не ходил в полевые сражения. Тем более, в первых рядах. Но бояться было нечего. Один раз я уже умер, так что, стоило ли бояться, если Судьба придёт забрать должок?

Очередное ядро пробило брешь в наших рядах. Трое или четверо гасконцев осталось лежать, меня забрызгало землёй и кровью. Но до врага оставалось ещё приличное расстояние. Меня охватило какое-то непривычное спокойствие и равнодушие. Раньше я всегда чувствовал горячку боя. Тело д’Артаньяна лихо выплёскивало адреналин, я горел битвой и радовался сражению. Сейчас же, я думал только о том, что впереди враг и мне нужно поскорее закончить эту битву. Чтобы вернуться к чему-то более важному.

Как оказалось, Трубецкой был мужиком весьма смышлёным. Он всё про нас узнал и наши ружья. Дворянин скомандовал остановиться ровно на том расстоянии, на котором мы были недосягаемы для вражеских мушкетов. И при этом, могли свободно вести огонь. Через мгновение, кавалерия на обоих флангах, практически одновременно схлестнулась. Загремели первые пистолетные выстрелы. Я прошептал себе под нос короткую молитву и крикнул:

— Гасконцы! Огонь!